Дьяк Тёмного приказа (джен)

Что делает солдат, когда командир не в силах отдать управлять битвой?

Поступает согласно уставу.

Что делает священник, когда паства из агнцев становится волками?

Обращается к Писанию.

Что делает дьяк Тёмного приказа, когда ситуация выходит из-под контроля?

Начинает импровизировать.

В тот момент я едва не впал в позорную истерику — и только память о присяге задавила поднявшуюся из самого нутра волну паники. Царевич Иванушка, конечно, дурачок — притащил в кармане лягушку-невестушку, но... Но почему все так спокойно на это реагируют?

Царь-батюшка ухмыляется, как будто услышал недурную шутку. Братья-царевичи посмеиваются в бороды и толкают друг дружку локтями.

Бояре, писцы, дворня — так старательно делают вид, что ничего необычного не происходит, что прямо хочется им поверить.

Отчего ж мне хочется выть волком и метаться, словно зверю в клетке? Почему интуиция не кричит — верещит, что дело неладно? Отчего рука тянется за спину — поближе к ножу с окованным серебром клинком? И, когда, наконец, лягушка хитро подмигивает мне, становится ясно — быть беде, причём вскоре.

Итак, подавив острое желание бежать со всех ног подальше или взяться за нож и попытаться сыграть с судьбой в кости, я мягко улыбаюсь нашей гостье и с простецким видом хлопаю Ивана по плечу.

— Ну, добрый молодец, вот это ты удивил. — Нужные слова сами собой срываются с губ. — Это ж где ты такую невесту отыскал?

— Так на восходе, — отвечает наш дурачок. — В урочище Шатт-Урр. Я там уток стрелял, а стрелка калёная в болото упала. Жалко стрелку-то, я за ней и полез. А там Василисушка её нашла и мне отдалась, со стрелкой вместе.

Ох, ё... Надо хуже, а уже некуда. Это ж какая нелёгкая Ванюшу занесла в рассадник нечисти. Нормальные люди обходят это место десятой дорогой. А ненормальные — двадцатой... Теперь понятно, почему царь с наследниками кивают головами и улыбаются.

Лягушка. Непростая амфибия, однако. Вот она, причина. Наваждение навела, тварь.

Почему на меня морок не действует? А потому что в одном Тёмном-тёмном приказе один чёрный-чёрный монах ставит каждому дьяку чёрную-чёрную метку... Впрочем, а почему вы интересуетесь? А береста с допуском... А, ну да, про бересту я уже спрашивал...

В общем, надо ситуацию возвращать под контроль... Ванюше уже мало что поможет, впрочем, ещё поглядим, ещё поборемся, а вот царя-батюшку спасать надо, равно и царевичей. А поэтому для начала надо лягушонку нашу от двора отвадить.

— Молодчина, Иван! — говорю. Старательно улыбаюсь. Излучаю любовь ко всему живому — все любят гипножабу, и царевну-лягушку, мать её. Поправляю на царевиче кафтан, незаметно втыкая в воротник чёрную булавку, — Ты ж, небось, устал с дороги? Давай, дуй домой, там банька, квас, каравай дожидается, в общем, забот полон рот, да все какие сладкие.

Иван жмёт руки всем присутствующим, вежливо желает доброй ночи и наконец покидает царские покои.

— Хорошая какая девица, — мечтательно говорит Берендей Тимофеевич.

Понятно. Остаточные эманации имеют место быть. Щас мы их...

Щёлкает кресало, пучок искр попадает на сухую полынь, к потолку тянется серый, как волчья шерсть, дымок, комната наполняется горьким ароматом.

Царя-батюшку с сыновьями передёргивает, как будто им за шиворот плеснули по ковшу ледяной воды.

— И что это было? — интересуется Берендей Тимофеевич. Матвей с Евстигнеем согласно кивают головами.

— Я могу ошибаться, конечно — но зря ты, царь-надёжа, Ваньку в детстве не порол... Ты хоть понял, кого он в дом притащил?

— Василису. Славная девица, между прочим, хотя и из народа. Ну да Ваньке простительно — государственным мужем ему не быть, пусть тешится...

Мама моя дорогая... Если полынь, зажжённая от Истинного Огня, не помогает — то что делать? Думай, голова, думай, папаху куплю, атаманом назовусь. Быть может, там, где подводит зрение, нам поможет логика?

— А пусть, государь, Василиса себя покажет... Пускай хлеб испечёт к завтрашнему утру, порадует царя-батюшку. Ваших жён, братья, это тоже касается.

Наутро за завтраком нам подают два подгорелых комка неизвестной природы (ну да, откуда бы боярским дочерям уметь хлеба печь, для этого слуги существуют), и дивный каравай в виде царского терема — с башнями, хозяйственными пристройками, пряничным теремом и прудом из расплавленного сахара, по которому плавают марципановые свиньи. У некоторых во рту торчат яблоки. Крайняя правая хитро смотрит на меня. Я не люблю, когда выпечка на меня смотрит...

Царь расплывается в улыбке и протягивает руку к главной башне. А я едва успеваю её перехватить — чернотой от каравая разит, как от неупокоенного кладбища.

— С утра сладкое вредно, государь — говорю. — Да и жалко такую красоту портить. Диву даюсь, как такое можно испечь за несколько лучин?

Братья мрачнеют — видно, что-то начинают понимать. Берендей же Тимофеевич рассеянно смотрит сквозь меня.

— Давай ещё чего придумай, Вукович! — говорит он. — Пусть Василисушка...

...Пауза. Задумчивая тишина.

— Ковёр соткёт, — подсказываю. — Да за одну ночь управится. И ваши, братья, жёны тоже пусть поучаствуют.

Что я могу сказать... Матвей с Евстигнеем пришли назавтра с пустыми руками — и это было логично и ожидаемо. Задачу мы поставили изначально невозможную — никак обычный человек за ночь ковёр не выткет, это дело не одного месяца.

А Иванушка-дурачок, сияя, словно солнышко, притащил здоровенный — сажень на три сажени — гобелен с вытканной на нём какой-то эпической битвой.

Вот теперь-то и государя проняло. Он долго смотрел на гобелен.

Потом посмотрел на меня.

Я посмотрел на него. Мы перемигнулись. Без слов...

Наконец Берендей Тимофеевич медленно произнёс:

— Пир завтра будет, дети мои.

Матвей и Евстигней подняли головы.

— Приводите своих жён да невест.

Государь снова устремил взор на гобелен.

— Я на них смотреть буду.