Эффект Джесси (джен)

Пицца приехала через сорок минут. Я ожидал, что Джесси спрячется, когда курьер позвонит в дверь, но вместо этого она встала прямо за моей спиной, прижавшись к стене, и с жадным любопытством вытянула шею, пытаясь разглядеть происходящее.

— Отойди, — прошипел я, оборачиваясь. — Он тебя увидит.

— Не увидит, — уверенно ответила она, хотя её уши торчали из-за моего плеча как два рыжих локатора.

Я попытался заслонить её собой, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы просунуть руку за коробкой. Курьер, к счастью, оказался из тех, кто не смотрит по сторонам — он уткнулся в телефон, буркнул что-то про оплату и ушёл, не поднимая глаз. Я выдохнул с облегчением и захлопнул дверь.

— Всё, — сказал я, поворачиваясь. — Пронесло.

Джесси уже стояла на четвереньках, пытаясь заглянуть в коробку сквозь картон.

— Это оно? — спросила она, принюхиваясь. — Пахнет странно. Но вкусно.

— Ты даже не пробовала.

— Я чую.

Я отнёс пиццу на кухню. Джесси следовала за мной по пятам, едва не наступая мне на пятки. Когда я открыл коробку, она издала звук, похожий на приглушённое мурлыканье, и потянулась лапой к ближайшему куску.

— Подожди, — я перехватил её лапу. — Горячо. Обожжёшься.

— Я не боюсь горячего.

— Это не значит, что нужно хватать руками. Вернее, лапами. Подожди пару минут.

Она недовольно фыркнула, но подчинилась, усевшись на стул напротив меня. Я мысленно отметил, что она уже довольно уверенно пользуется стульями — видимо, натренировалась, пока меня не было. Её хвост свисал с сиденья и методично постукивал по ножке стула.

— Как прошёл твой день? — спросил я, просто чтобы что-то сказать. Тишина вдруг показалась мне неловкой.

— Долго, — ответила она. — Ты долго.

— Работа такая.

— Почему ты туда ходишь?

Я задумался. Хороший вопрос. Почему я хожу на работу, которую ненавижу, в офис, где меня никто не ценит, ради зарплаты, которой едва хватает на аренду и еду? Ответ был очевиден, но произносить его вслух не хотелось.

— Потому что так надо, — сказал я уклончиво. — Деньги. Еда. Крыша над головой.

— Я ловила мышей. Ты помнишь? — она посмотрела на меня с какой-то странной серьёзностью. — В старой квартире. На четвёртом этаже. Там были мыши, и я их ловила.

— Помню, — кивнул я, хотя на самом деле старался не вспоминать те утренние находки у порога.

— Это была моя работа. Я приносила их тебе. А ты выбрасывал.

— Они были мёртвые, Джесси.

— Ну и что? Это подарок. Ты не понимал.

Я вздохнул. Объяснять ей концепцию санитарии сейчас было бессмысленно.

— Ладно, давай есть, — сказал я, пододвигая коробку ближе. — Только аккуратно. И не тяни куски зубами. Возьми... ну, лапой. Или я тебе отрежу.

— Отрежь, — согласилась она, и в её голосе прозвучало что-то царственное, словно она всю жизнь только и делала, что отдавала распоряжения.

Я отрезал ей кусок пиццы, положил на тарелку. Она понюхала, лизнула, потом впилась зубами. Сыр потянулся длинной нитью, и Джесси, не ожидавшая такого эффекта, замерла, уставившись на тянущийся кусок с выражением глубочайшего изумления.

— Что это? — спросила она, не выпуская пиццу из зубов.

— Сыр, — пояснил я, с трудом сдерживая смех. — Он тянется. Это нормально.

— Странно, — пробормотала она, но продолжила жевать.

Несколько минут мы ели молча. Джесси расправлялась с пиццей с такой скоростью, что я не успевал донести свой кусок до рта. Она чавкала, облизывалась, иногда зажмуривалась от удовольствия. Я смотрел на неё и думал о том, что, несмотря на весь абсурд, в этом есть что-то умиротворяющее. Она была рядом. Она была со мной. И она больше не молчала.

— Николас, — позвала она, доев последний кусок и облизывая лапу. — Можно спросить?

— Спрашивай.

— Почему ты живёшь один?

Я чуть не подавился.

— В смысле?

— Ну, у людей обычно есть другие люди. Самки. Или самцы. Или маленькие. Ты один. Всегда. Почему?

Я отложил недоеденный кусок и вытер руки салфеткой. Вопрос застал меня врасплох, хотя, если подумать, ничего удивительного в нём не было. Она наблюдала за мной годами. Видела мои вечера, мои выходные, мои редкие телефонные разговоры, которые обычно заканчивались быстро и ничем.

— Так получилось, — ответил я, пожалев, что не купил пиво. — Я не очень... умею. Знакомиться. Разговаривать. В общем, это сложно.

— Сложнее, чем со мной?

Я усмехнулся.

— С тобой проще. Ты не ждёшь, что я буду кем-то другим.

Она задумалась. Её хвост замедлил темп, а уши слегка опустились.

— Ты грустный, — констатировала она. — Я всегда это чувствовала. Даже когда ты смеялся. Внутри ты грустный.

Я не нашёлся, что ответить. Она была права, и от этого становилось ещё паршивее. Потому что одно дело — знать о своём одиночестве, и совсем другое — слышать, как о нём говорит твоя бывшая кошка, глядя на тебя огромными голубыми глазами.

— Может, поэтому всё и случилось, — тихо произнесла она. — Чтобы ты не был один.

Я поднял на неё взгляд. Она смотрела на меня без тени сомнения, так, как смотрят на того, кого любят безусловно и навсегда.

— Возможно, — сказал я хрипло. — Возможно.

— Тогда это хорошо, — заключила она и снова потянулась к коробке из-под пиццы. — Там ещё есть. Я доем.

Я не стал спорить. Пусть ест. В конце концов, я всё равно не знал, что будет завтра. Может, она снова превратится в обычную кошку. Может, я проснусь и пойму, что всё это было сном. А может, всё станет только более странным. Но в тот момент, глядя, как она вылизывает коробку, я впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на надежду.

Ночь прошла спокойнее, чем предыдущая. Я снова не спал, но на этот раз не от страха, а от того, что мысли не давали покоя. Я лежал и думал о том, что сказала Джесси. «Может, поэтому всё и случилось. Чтобы ты не был один». Звучало как бред. Как сюжет дешёвого фильма, который показывают в два часа ночи по кабельному. И всё же эта мысль зацепилась во мне, как репей к шерсти, и не отпускала.

Утром я встал раньше будильника. На удивление, чувствовал себя бодрее. Вчерашняя пицца, разговоры, мурлыканье Джесси — всё это словно сняло с меня слой усталости, который копился месяцами. Я принял душ, оделся, вышел на кухню.

Джесси спала на диване, свернувшись калачиком. Толстовка задралась, но я заставил себя не заострять на этом внимание. Она выглядела умиротворённой, и я не стал её будить. Просто налил себе кофе, бросил в чашку сахар, размешал. Потом тихо вышел в прихожую.

Когда я уже застёгивал пальто, сзади раздался шорох. Я обернулся. Джесси стояла в дверях гостиной, сонная, взъерошенная, в перекрученной толстовке.

— Ты уходишь, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.

— Да. Вернусь вечером.

— Возьми меня.

Я замер.

— Что?

— Возьми меня с собой, — повторила она, и в её голосе прозвучала такая тоска, что у меня перехватило дыхание. — Я буду тихо. Никто не увидит. Я надену... как это... капюшон. И буду молчать.

— Джесси, — я покачал головой. — Это невозможно. Ты же понимаешь. Ты не можешь просто выйти со мной. Тебя увидят. И потом...

— Я буду прятаться.

— Это не сработает.

Она опустила уши. Хвост печально опустился к полу.

— Тогда я останусь, — тихо сказала она. — Но я не хочу.

Я стоял, держась за ручку двери, и чувствовал себя последним мерзавцем. Она просила о такой малости — просто быть рядом. Но именно этого я не мог ей дать.

— Я придумаю что-нибудь, — пообещал я, хотя понятия не имел, что именно. — Хорошо? Я подумаю. Может, найдём выход.

— Хорошо, — ответила она без особой веры в голосе.

И я ушёл.

Весь день я думал о ней. Даже не думал — фантазировал. Представлял, как мы могли бы выходить на улицу поздно вечером, когда темно и пусто. Как она шла бы рядом, укутанная в мою толстовку с капюшоном, пряча хвост под длинным плащом. Может, если держаться подальше от фонарей и не разговаривать, кто-нибудь принял бы её за человека в странном костюме. Или за очень высокую собаку. Или вообще не заметил бы — люди редко смотрят по сторонам, погружённые в свои телефоны.

Но страх побеждал. Я боялся, что всё пойдёт не так. Боялся, что её заберут. Боялся, что я не смогу её защитить. И этот страх сковывал сильнее любых цепей.

Домой я вернулся с пакетом из супермаркета. Купил курицу, рис, немного овощей — решил, что пицца не должна становиться основой её рациона, даже если она протестует. Открыл дверь, ожидая привычного мурлыканья.

Но в квартире было тихо.

— Джесси? — позвал я, снимая пальто.

Никто не ответил.

Я прошёл в гостиную, на кухню, в спальню. Пусто. И тут я услышал звук — тихое, размеренное дыхание. Оно доносилось из ванной.

Я заглянул туда и обмер.

Джесси лежала на полу, свернувшись клубком вокруг тюбика с зубной пастой. Тюбик был разорван, паста размазана по кафелю, по её морде, по лапам, по толстовке. Она спала, посапывая, а вокруг неё раскинулось настоящее белое месиво.

— Джесси! — рявкнул я.

Она подскочила, ударилась головой о раковину и зашипела.

— Что... что случилось? — пробормотала она, ошалело озираясь.

— Это ты мне скажи! — я указал на погром. — Что это такое?!

Она посмотрела на пол, потом на свои лапы, потом на меня. В её взгляде не было ни капли вины.

— Оно пахло мятой, — сказала она так, будто это всё объясняло.

— И что?!

— Мята — это хорошо. Я хотела... попробовать.

— Ты разорвала тюбик!

— Он не открывался.

Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Потом ещё один. Потом открыл глаза и посмотрел на неё. Она сидела на полу, облизывая лапу, с белыми разводами на морде, и выглядела при этом абсолютно довольной.

— Ладно, — сказал я, чувствуя, как злость уступает место усталости. — Ладно. Просто... не делай так больше. Зубная паста — не еда.

— Она невкусная, — сообщила Джесси, поморщившись. — Но запах хороший.

— Запомни: не еда.

— Запомнила.

Я вздохнул и начал убирать. Джесси наблюдала за мной, не двигаясь с места. Когда я вытирал пол, она вдруг поднялась и подошла ближе.

— Николас, — тихо позвала она.

— Что?

— Прости.

Я замер. Она никогда раньше не извинялась. Никогда. Даже когда разбивала вазы, роняла горшки с цветами и драла обивку. Она просто смотрела на меня с выражением «ну и что ты мне сделаешь» и уходила. А теперь — прости. Это слово прозвучало так неожиданно, так по-человечески, что я на мгновение растерялся.

— Всё нормально, — пробормотал я. — Это всего лишь паста.

— Ты злился.

— Уже нет.

Она прижалась головой к моему плечу. Я почувствовал, как её шерсть щекочет шею, как тихо вибрирует мурлыканье где-то глубоко в её груди.

— Ты хороший, — сказала она. — Даже когда злишься.

Я не ответил. Просто сидел на мокром полу ванной, привалившись к стиральной машине, и гладил её по голове. По её большой, тёплой, невозможной голове. И впервые за всё время я подумал о том, что, может быть, не так уж важно, почему это случилось. Важно, что мы как-нибудь справимся. Вместе.