Эффект Джесси (джен)

Я всегда считал, что вселенная слышит мои молитвы. Просто у неё отвратительное чувство юмора и очень странная манера исполнять желания.

В тот вечер я возвращался домой позже обычного. Осенний город тонул в серой мороси, и капли дождя стучали по капюшону моей дешевой куртки с ритмичностью метронома, отсчитывающего секунды моей никчемной жизни. Автобус опять сломался на полпути, пришлось топать три остановки пешком, и теперь ботинки хлюпали, а носки промокли насквозь. Идеальное завершение очередного бессмысленного дня.

Работа в офисе — это особый вид пытки. Не острой, кричащей, а медленной, как вода, капающая на темя. Каждый день одно и то же: таблицы, звонки, фальшивые улыбки коллег, которые тоже не выносят друг друга, но делают вид, что всё в порядке. Начальник, мистер Харрисон, с его вечным «Николас, вы опять не уложились в дедлайн». Дедлайн — слово, которое я возненавидел раньше, чем научился правильно его произносить. Я сижу в опенспейсе, зажатый между принтером, который вечно зажевывает бумагу, и стеной, на которую кто-то приклеил мотивационный плакат: «Мечтай о большем!» Смешно. Я мечтаю о том, чтобы просто выспаться.

Квартира, в которую я возвращаюсь каждый вечер, — это коробка тридцать квадратных метров. Здесь пахнет пылью, старыми обоями и одиночеством. Я мог бы переехать куда-нибудь получше, но на это нужны деньги, а деньги уходят на еду, проезд и вот этот вот бесконечный ремонт, который я начал два года назад, но так и не закончил. Обои в коридоре отклеиваются, но мне лень их приклеивать. Кому это нужно? Я же один.

Одиночество — забавная штука. Поначалу оно кажется свободой: можно ходить в трусах, есть прямо из кастрюли, смотреть что угодно по телевизору. Но потом оно начинает сжиматься вокруг тебя, как удав. Ты приходишь в пустую квартиру, и тишина встречает тебя, как немой укор. Ты сам с собой разговариваешь, сам себе готовишь ужин, сам ложишься спать. И в какой-то момент ловишь себя на мысли, что не произнес ни одного слова вслух за последние три дня, кроме «Спасибо» кассирше в супермаркете.

С девушками у меня не складывалось. Совсем. Не то чтобы я был уродом — обычное лицо, обычное телосложение, волосы, которые я стригу раз в два месяца в дешевой парикмахерской за углом. Просто я… не умею. Не умею знакомиться, не умею поддерживать разговор, не умею быть интересным. В приложениях для знакомств я сидел три недели, а потом удалил — все эти бесконечные переписки ни о чем, эти фотографии, на которых все выглядят лучше, чем в жизни, эти свидания, на которых ты чувствуешь себя товаром на витрине. Нет уж, спасибо.

Я убедил себя, что всё случится само собой. Так бывает в кино, в книгах, в дурацких романах, которые я смотрю по вечерам, когда становится совсем тоскливо. Она постучит в дверь. Может быть, она будет соседкой, которая ошиблась квартирой. Или курьершей, доставившей не тот заказ. Или просто девушкой, которая искала убежища от дождя. Я открою, и всё изменится. Глупо? Конечно, глупо. Но иногда только такие глупые мечты и спасают от того, чтобы не сойти с ума.

Единственное, что держало меня на плаву — это Джесси.

Джесси — моя кошка. Я подобрал её три года назад возле мусорных баков, крошечный рыже-белый комочек с голубыми глазами, который пищал так жалобно, что у меня сжалось сердце. Она помещалась тогда в ладонь. Теперь это пушистая наглая морда, которая считает, что вся квартира принадлежит ей, а я — лишь обслуживающий персонал.

Рыжая, с белой грудкой и белыми лапками, она была похожа на маленького тигра, который по ошибке родился в теле домашней кошки. У неё был невыносимый характер: она могла ласкаться только тогда, когда сама этого хотела, а если пытался погладить её без разрешения — получал когтями. Она будила меня в пять утра, потому что ей, видите ли, было скучно. Она сбрасывала со стола ручки, бумаги, ключи — всё, что попадалось под лапу. Она орала, если еда в миске лежала дольше двадцати минут.

Но когда я возвращался домой, она выходила в прихожую, потягивалась, зевала и тёрлась о мои ноги, оставляя рыжую шерсть на чёрных брюках. И в эти моменты квартира не казалась такой пустой.

— Привет, чудовище, — сказал я, закрывая за собой дверь и снимая мокрые ботинки. — Как прошёл твой день? Опять спала на моей подушке?

Ответа не последовало. Обычно она уже стояла в коридоре, задрав хвост трубой, но сегодня было тихо.

— Джесси?

Я щёлкнул выключателем. Свет залил прихожую.

— Эй, — позвал я осторожно. — Ты где?

Из кухни донёсся звук. Шорох. Тяжёлый, влажный шорох, будто кто-то провёл наждачной бумагой по дереву. Потом — стук. Что-то упало.

— Так, Джесси, — я вздохнул, снимая промокшую куртку. — Если ты опять устроила погром, клянусь, я посажу тебя на диету из одного сухого корма. Никакой рыбки. Слышишь?

Я прошёл на кухню и замер. Передо мной, на корточках перед распахнутым холодильником, сидело нечто.

Мой мозг сделал сальто и на мгновение отключился от реальности, пытаясь найти хоть какое-то логическое объяснение. Женщина в меховом костюме? Но костюмы так не выглядят. Ростовые куклы в парках аттракционов неуклюжи и пусты внутри. Здесь всё было иначе. Живое. Естественное.

Существо было покрыто густой шерстью. Тёплого, бело-рыжего окраса, с теми самыми характерными пятнами, которые я знал наизусть. Рыжее ухо, белая морда с рыжим «островком» вокруг левого глаза, пушистая белая грудь. Только теперь эта грудь была размером с человеческую, и на ней, в свете лампочки холодильника, поблёскивали капельки чего-то — кажется, йогурта, который она слизывала прямо из банки длинным розовым языком.

Существо замерло, так и не донеся язык до морды. Огромные голубые глаза уставились на меня с выражением, в котором читалось не удивление и не испуг, а скорее лёгкая досада.

— Ты поздно, — сказало оно.

Голос. Боже мой, этот голос. Он был низким, с лёгкой хрипотцой, как будто существо мурлыкало и говорило одновременно. Слова прозвучали властно, с той интонацией, с какой капризные питомцы требуют еду. И в то же время в них было что-то до жути знакомое.

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Из горла вырвался только какой-то сиплый звук, похожий на «Э-э-э-э».

Существо, не дожидаясь ответа, снова повернулось к холодильнику, запустило туда лапу — лапу! — с изящными, но пугающе острыми когтями, и вытащило упаковку сосисок, которую я купил вчера по скидке.

— Это можно, — констатировало оно, разглядывая пластиковый контейнер. — Открой.

Я стоял, привалившись к дверному косяку, чувствуя, как ноги становятся ватными. В голове билась одна-единственная мысль, монотонная, как заевшая пластинка: «Это не может быть правдой. Это сон. Это нервный срыв. Переутомление. Что-то съел на обед в столовой. Это розыгрыш, чёрт возьми».

— Открой, — повторило существо с нажимом, и я машинально сделал шаг вперёд, повинуясь, как загипнотизированный.

Мои пальцы тряслись, когда я взял упаковку. Пластик не поддавался. Существо нетерпеливо вздохнуло, выпустив воздух через нос — такой знакомый, почти мурлыкающий звук.

— Пальцы, — произнесло оно с отвращением. — Бесполезные штуки.

Оно взяло упаковку у меня из рук, подцепило край острым когтем и с лёгкостью вскрыло. Сосиски полетели на пол. Существо тут же опустилось на четвереньки и принялось их подбирать, урча.

И тут меня осенило.

Помню, как в детстве я смотрел фильмы про оборотней. Помню, как бабушка рассказывала сказки про домовых и кикимор. Но то, что я видел сейчас, было не оборотнем и не демоном. Это была кошка. Моя кошка. Пушистая бело-рыжая кошка по имени Джесси, которая ещё утром была размером с футбольный мяч, спала на моей подушке и смотрела на меня глазами, полными вековой мудрости и лёгкого презрения.

Теперь эта мудрость никуда не делась. Она просто обрела словарный запас.

— Джесси? — прохрипел я.

Она подняла голову от сосисок. В голубых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Ну наконец-то, — сказала она, облизываясь. — Я уже думала, ты меня не узнал. Хотя это было бы странно. Я же не изменилась.

Она так спокойно это произнесла. Так буднично. Словно не она только что трансформировалась из обычного домашнего животного в существо, которое нарушало все законы биологии, физики и здравого смысла одновременно.

— Ты... Ты... — я не мог подобрать слов. — Ты говоришь.

— И ем, — добавила она, кивая на разбросанные сосиски. — Подними. На полу есть неудобно.

— Что?..

— Подними, говорю. В миску положи. В мою. Синюю. Ты знаешь, где она.

Мои ноги всё-таки подкосились. Я медленно сполз по дверному косяку на пол, прямо на холодный линолеум, подтянул колени к груди и обхватил голову руками. В висках стучало. Перед глазами плыли цветные круги.

— Эй, — услышал я голос Джесси. — Ты умираешь? Если ты умрёшь, кто будет меня кормить?

Я поднял взгляд. Она стояла теперь на двух ногах, возвышаясь надо мной. Ростом она была, наверное, сантиметров сто шестьдесят, не меньше. Хвост — тот самый пушистый хвост с рыжими кольцами — нервно подрагивал из стороны в сторону, хлеща по кухонным шкафчикам. Пару раз он задел мою любимую кружку, стоявшую на сушилке. Кружка жалобно звякнула, но устояла.

— Это сон, — произнёс я вслух, надеясь, что слова помогут мне проснуться. — Это просто сон. Я сейчас закрою глаза, досчитаю до трёх и проснусь. Раз, два, три.

Я открыл глаза.

Джесси сидела на столе, свесив ноги, и разглядывала свои когти. Потом она посмотрела на меня и наклонила голову набок, точь-в-точь как делала это раньше, когда я разговаривал с ней по вечерам.

— Ты странный, Николас, — сообщила она. — Но я это всегда знала.

Она впервые назвала меня по имени. Ну, впервые вслух. И от этого стало только страшнее.

— Что... Что с тобой случилось? — выдавил я, судорожно пытаясь взять себя в руки. — Как?.. Почему?.. Когда?!

— Утром ты ушёл, — начала она, продолжая изучать свои лапы. — Я поспала. Потом было скучно. Я хотела пить. Вода в миске кончилась. Я пошла в ванную. Потом... — она нахмурилась, что выглядело жутко с её кошачьей мордой. — Потом шерсть зачесалась. Всё поплыло. И я стала... такой. Не знаю, как объяснить.

Она пожала плечами. У неё были плечи! Человеческие плечи, покрытые шерстью, но с человеческой анатомией. Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

— Это противоестественно, — прошептал я, качая головой. — Такого не бывает. Люди-кошки существуют только в дешёвых фильмах и фанфиках. Это... это невозможно. Возможно, я сошёл с ума. Да. Точно. У меня шизофрения. Или галлюцинации от стресса.

— Ты не сумасшедший, — спокойно ответила Джесси. — Я настоящая. Хочешь, потрогай!

Она протянула мне свою лапу. Я инстинктивно отшатнулся, вжавшись спиной в дверной проём.

— Нет, спасибо, — быстро сказал я. — Я... поверю на слово.

Она фыркнула. В этом фырканье было столько кошачьего снисхождения, что я на мгновение забыл о страхе и почувствовал привычное раздражение, которое испытываешь, когда твой кот смотрит на тебя как на низшее существо.

— Ты всегда был брезгливым, — заметила она. — Поэтому у тебя и нет самки.

Вот это уже было оскорбительно. Я открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли. Потому что спорить с кошкой о моей личной жизни — это был новый уровень безумия, к которому я оказался не готов.

— Ты не имеешь права... — начал я, но осёкся.

Стоп. А с чего я вообще взял, что она говорит правду? С чего я взял, что она вообще реальна? Может, я лежу сейчас на полу в прихожей, ударился головой и всё это — предсмертная галлюцинация?

Я ущипнул себя за руку. Больно. Очень больно. Джесси смотрела на меня с явным интересом.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Проверяю, сплю ли я, — честно ответил я.

— И как?

— Больно.

— Значит, не спишь.

Она спрыгнула со стола. Приземлилась на все четыре лапы. Потом, словно вспомнив, что теперь у неё другое тело, медленно выпрямилась. Это выглядело так жутко и одновременно естественно, что у меня мурашки побежали по коже.

— Я хочу курицу, — объявила она.

— Чего?

— Курицу. Ты покупал такую, в жёлтой упаковке. Она вкусная. Я её унюхала в холодильнике.

Она говорила о копчёной курице, которую я купил на выходных, чтобы сделать сэндвичи. Я и не знал, что она её заметила. Хотя, конечно, знала. Кошка слышит, как открывается холодильник за квартал, а учует еду и за милю.

— Тебе нельзя есть со стола, — машинально сказал я, повторяя привычную фразу, которую говорил ей десятки раз.

Джесси наклонила голову набок и посмотрела на меня так, как смотрят на несмышлёного котёнка.

— Николас, — медленно произнесла она, делая шаг ко мне. — Я теперь выше тебя. Ну, не выше, но почти. И у меня есть когти. И я могу открыть холодильник сама. Но я спрашиваю. Разве это не то, чего ты хотел?

— Чего я хотел?

— Ну, ты постоянно говорил: «Джесси, не лезь на стол». «Джесси, не царапай диван». «Джесси, почему ты не можешь просто попросить?» Вот. Я прошу. Теперь прошу. Дай курицу.

Я открыл рот. Закрыл. Потом рассмеялся. Истерический смех вырвался откуда-то из глубины груди, сотрясая всё тело. Я смеялся до слёз, до боли в боку, пока Джесси стояла и смотрела на меня с выражением глубочайшего недоумения.

— Ты больной? — спросила она наконец. — Раньше ты так не делал.

— Раньше, — выдавил я между приступами смеха, — раньше ты не разговаривала!

— Ну и что, — невозмутимо парировала она. — Ты разговаривал за двоих. Мне не нужно было.

Смех резко оборвался. Я снова уставился на неё. На это невероятное, невозможное существо, стоявшее посреди моей кухни. В её голубых глазах не было ни злобы, ни дьявольщины. Только привычное кошачье спокойствие и лёгкая озабоченность по поводу еды.

— Послушай, — я попытался говорить спокойно, хотя голос всё ещё дрожал. — Мы должны... мы должны разобраться. Понять, что произошло. Может, это обратимо. Может, есть способ вернуть всё, как было.

— Мне нравится как сейчас, — отрезала она, скрестив лапы на груди. Точнее, попытавшись скрестить — получилось неуклюже, она ещё не до конца привыкла к новым пропорциям. — Теперь я могу достать всё сама. И открыть дверь. И смотреть телевизор, не запрыгивая на тумбу.

— Ты и раньше смотрела телевизор, — заметил я.

— Теперь я могу переключать каналы. И кнопки нажимать. Это... как ты говоришь... эволюция.

— Это не эволюция! — воскликнул я. — Это какая-то аномалия, сбой природы, чёрт знает что, но не эволюция!

Она пожала плечами и снова подошла к холодильнику, с любопытством заглядывая внутрь. Я с ужасом наблюдал, как её хвост сбивает с сушилки мою чашку. Кружка упала и разбилась вдребезги.

— Упс, — сказала она без малейшего сожаления в голосе и не оборачиваясь.

Я посмотрел на осколки. Потом на неё. Потом снова на осколки.

— Джесси, — тихо сказал я, чувствуя, как внутри нарастает паника. — Нам нужно... нам нужно решить, что делать дальше. Ты не можешь просто остаться такой.

Она наконец повернулась. Посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. Потом подошла ближе. Её шерсть слегка электризовалась, и я почувствовал исходящее от неё тепло. Она протянула лапу и коснулась моего плеча. Когти деликатно втянуты, но я всё равно почувствовал их присутствие.

— Ты боишься, — констатировала она. — Но я та же Джесси. Просто больше. И я всё ещё хочу есть. И в туалет. И спать рядом с тобой. Только теперь я могу сказать тебе об этом.

Она так и сказала — «спать рядом с тобой». Раньше это было мило. Теперь — с учётом её новых габаритов и способности вести диалог — звучало... сложно.

— Ладно, — выдохнул я, потирая виски. — Ладно. Давай... давай сначала. По порядку.

Я сделал глубокий вдох.

— Что ты хочешь?

— Курицу, — мгновенно ответила она.

— Хорошо. Курицу. Договорились. Я дам тебе курицу. Но взамен ты должна... сидеть тихо. Не подходить к окнам. И не включать воду.

— Вода сама капает, — заметила она.

— Я починю кран.

— Ты уже месяц обещаешь.

Я мысленно досчитал до десяти. Потом ещё раз.

— Хорошо. Я дам тебе курицу. А потом мы сядем и спокойно обсудим, как нам жить дальше. Договорились?

Она облизнулась. Язык был длинным, розовым, шершавым.

— Договорились.

Я встал, подошёл к холодильнику и достал упаковку копчёной курицы. Джесси следила за каждым моим движением. Когда я положил курицу на стол, она не стала ждать разрешения — вцепилась в неё обеими лапами и принялась рвать мясо зубами. Зубы у неё были... ухоженные. Острые. Очень острые.

Я смотрел на неё, чувствуя, как где-то в глубине сознания медленно, но верно рушится привычная картина мира. Я столько раз представлял, как вернусь домой и обнаружу, что моя жизнь изменилась. Но я представлял себе девушку, сидящую на моём диване с чашкой чая. Или письмо с предложением работы мечты. Или хотя бы лотерейный билет с выигрышем.

Но не это.

Определённо не это.

— Знаешь, — проговорил я, опускаясь на стул. — Когда-нибудь я напишу об этом книгу. Или сойду с ума. Одно из двух.

Джесси оторвалась от курицы и посмотрела на меня. В её глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие. Или на сытость. Трудно сказать.

— Ты и так уже странный, — сказала она с набитым ртом. — Так что просто привыкай.

Я вздохнул и потянулся за упаковкой, чтобы спрятать от неё остальное. Привыкать, как же.

Легко сказать.

Я не спал всю ночь. Это было физически невозможно — лежать в кровати, зная, что в соседней комнате находится существо, которое ещё вчера было моей кошкой, а теперь развалилось на диване, занимая его целиком, и смотрит какой-то ночной канал про дикую природу. Я слышал, как она реагировала на происходящее на экране: то недовольно фыркала, когда показывали собак, то возбуждённо стучала хвостом по подлокотнику, когда в кадре появлялась птица. Пару раз она попыталась ударить лапой по экрану, но, судя по глухому стуку и короткому раздражённому шипению, промахнулась.

Я сидел на кухне, пил уже четвёртую кружку остывшего кофе и пытался собрать мысли в кучу. Получалось плохо. Мысли разбегались, как тараканы, стоило мне только вспомнить её голубые глаза, её голос, её лапы с когтями, которые она так небрежно демонстрировала. Я достал телефон и начал гуглить. «Кошка превратилась в человека». «Антропоморфное животное реальность». «Что делать если домашний питомец стал разумным». Результаты были предсказуемы: статьи про фурри, форумы ролевиков, какие-то японские мультфильмы и один сайт про генную инженерию, который я закрыл через три секунды, потому что там было написано слишком много умных слов, от которых у меня начала болеть голова.

— Николас.

Я вздрогнул и едва не опрокинул кружку. Джесси стояла в дверях кухни. В темноте её глаза светились отражённым светом, и это выглядело настолько жутко, что я почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом.

И тут я заметил.

Она стояла в дверном проёме, полностью обнажённая. Ну, насколько это слово вообще применимо к существу, покрытому густой шерстью с головы до пят. Нет, разумеется, я понимал это с самого начала. Но теперь, при свете лампы, я видел все контуры, все линии, все изгибы. Это тело было... Человеческим. Слишком человеческим. И от этого становилось не по себе. Не в том смысле, что она меня как-то привлекала — боже упаси, это было бы уже совсем за гранью. Нет, это был другой дискомфорт. Дискомфорт человека, который вдруг понял, что его питомец теперь обладает анатомией, о которой лучше не задумываться. Я поспешно отвёл взгляд, чувствуя, как щёки заливает краска.

— Чего тебе? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и глядя куда-то в район холодильника.

— Вода, — сказала она. — В миске пусто.

— Ты теперь можешь сама налить, — заметил я, не двигаясь с места.

— Из крана невкусно. Ты всегда наливал из бутылки.

Я закрыл глаза и досчитал до пяти. Потом встал, стараясь не смотреть в её сторону, достал из холодильника бутылку, налил воду в её синюю миску. Миска выглядела нелепо маленькой по сравнению с её новым ростом. Джесси опустилась на четвереньки и принялась лакать, смешно вытягивая язык. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается волна абсурда. Это существо пьёт из кошачьей миски. На четвереньках. С хвостом, который нервно подрагивает в такт движениям языка. И без одежды. Совершенно без одежды.

— Может, тебе лучше пить из кружки? — осторожно предложил я. — Или из стакана?

Она подняла голову. С её морды капала вода.

— Пробовала. Неудобно. Язык не так работает.

Она снова опустила голову к миске. Я прислонился к столешнице и скрестил руки на груди, наблюдая за ней. В голове крутился миллион вопросов, но я не знал, с какого начать. В конце концов, выбрал самый практичный.

— Как ты ходила в туалет?

Джесси замерла. Потом медленно выпрямилась и посмотрела на меня с таким выражением, будто я спросил что-то глубоко неприличное.

— Я сходила в лоток, — ответила она с достоинством.

Я представил себе эту картину: антропоморфная кошка ростом сто шестьдесят сантиметров пытается уместиться в пластиковый лоток, который стоит в углу туалета. Мозг отказывался это визуализировать.

— И как?.. — начал я, но осёкся.

— Плохо, — призналась она. — Маленький. И наполнитель прилип к шерсти. Пришлось долго вылизываться.

Она потрясла задней лапой, демонстрируя, что всё ещё недовольна. Я прикрыл глаза рукой.

— Ладно, — сказал я. — Это мы решим. Нужно придумать что-то другое.

— Что?

— Не знаю. Унитаз?

Она посмотрела на меня с ужасом.

— Туда падает вода. Я туда не пойду.

— Все люди туда ходят.

— Я не человек.

Это заявление прозвучало так уверенно, так категорично, что я на мгновение потерял дар речи. Она права, конечно. Она не человек. И, возможно, именно это пугало меня больше всего. Не то, что она разумна. А то, что она осталась кошкой. Полностью. Во всём. Только теперь с телом, которое не вписывалось ни в одну известную мне категорию.

— Почему это произошло? — спросил я, глядя ей прямо в глаза. — Ты говорила, что всё поплыло. Но должна быть причина. Ты ничего не ела? Может, что-то нашла на полу? Выпила из лужи? Съела какое-то растение?

Джесси села на пол, обвив хвостом свои ноги. Это выглядело настолько по-кошачьи и одновременно по-человечески, что у меня снова закружилась голова.

— Я ела свой корм. Потом спала. Потом пила. Всё как всегда.

— А корм? Тот новый, что я купил на прошлой неделе? Со вкусом лосося?

— Он был невкусный. Я его закопала.

— В смысле закопала?

— В горшок с цветком. Ты же видел.

Я вспомнил: на подоконнике в гостиной стоял засохший фикус, который я уже полгода собирался выбросить. И да, утром я заметил, что земля в горшке взрыта, а вокруг рассыпаны коричневые гранулы. Тогда я просто выругался про себя и пошёл на работу, решив, что разберусь вечером. Вечером мне стало не до цветов.

— Это могло быть что-то в корме, — задумчиво произнёс я. — Какая-то химия. Или генная модификация. Или...

— Или это просто случилось, — перебила она. — Какая разница? Мне нравится.

— Тебе нравится? — я недоверчиво уставился на неё. — Тебе нравится быть... такой?

Она пожала плечами — жест, который она явно скопировала у меня.

— Удобно. Я могу достать до верхних полок. Могу открыть дверь. Могу говорить тебе, что мне нужно. Раньше я мяукала, а ты не понимал. Теперь понимаешь. Это лучше.

— Но ты не можешь выйти на улицу! — воскликнул я. — Тебя же увидят! Тебя заберут в лабораторию, будут изучать, ставить опыты!

Она нахмурилась. Уши прижались к голове.

— Зачем?

— Потому что ты... уникальна. Такого не бывает. Это чудо, аномалия, сбой природы. Люди захотят узнать, как это работает.

— И что они сделают?

— Ну... будут задавать вопросы. Брать анализы. Возможно, причинят боль.

Она задумалась. Хвост дёрнулся.

— Тогда я их поцарапаю.

— Джесси, — я вздохнул и потёр переносицу. — Ты не понимаешь. Людей нельзя просто поцарапать. Они обидятся и придут с оружием. Или с клеткой. Или ещё с чем похуже.

— Тогда не пойду на улицу, — легко согласилась она. — Мне и тут хорошо. Раньше я тоже не выходила.

— Раньше ты была кошкой.

— Я и сейчас кошка.

Я сдался. Спорить с ней было бесполезно — её логика была безупречна в своей простоте. Она не видела проблемы. Она не чувствовала опасности. Она просто была собой, и её не волновало, что мир за стенами квартиры не готов к её существованию.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Уже поздно. Точнее, рано. Мне нужно хоть немного поспать перед работой.

— Ты пойдёшь на работу? — в её голосе прозвучало что-то похожее на разочарование.

— Придётся. У меня совещание в девять. И отчёт, который я должен был сдать ещё вчера.

— А как же я?

Я замер на полпути к двери.

— А что ты?

— Мне будет скучно.

— Посмотришь телевизор. Ты же теперь умеешь переключать каналы.

— Я не хочу телевизор. Я хочу с тобой.

Это прозвучало так просто, так по-детски, что я почувствовал укол совести. Она была права. Она всегда была со мной. Все эти вечера, когда я возвращался с работы выжатым как лимон, падал на диван и тупо пялился в экран, она была рядом. Сворачивалась клубком на моих коленях, мурчала, согревала. И я разговаривал с ней. Жаловался на начальника, на коллег, на жизнь. А она слушала. Теперь она могла ответить.

— Я ненадолго, — пообещал я. — Всего на несколько часов. Ты даже не заметишь.

— Замечу.

— Джесси...

— Ладно, — она отвернулась и направилась в гостиную, ступая бесшумно, несмотря на новый вес. — Иди. Ты всё равно уходишь всегда.

Я остался стоять на кухне, чувствуя себя предателем. Потом выключил свет и поплёлся в спальню. Сон не шёл. Я лежал, глядя в потолок, и слушал, как в гостиной работает телевизор. Судя по звукам, там показывали документальный фильм про саванну. Джесси что-то тихо комментировала, и до меня доносились обрывки фраз: «...это неправильная антилопа...», «...наши бы догнали...», «...зачем он остановился, там же лев...».

Я улыбнулся против воли. Впервые за эту ночь.

Утро наступило безжалостно. Будильник зазвенел, когда мне казалось, что я только-только закрыл глаза. Я с трудом поднялся, чувствуя себя так, будто меня переехал грузовик. В зеркале в ванной на меня посмотрел бледный, помятый тип с красными глазами. Я плеснул в лицо холодной водой, почистил зубы, попытался пригладить волосы. Получилось не очень.

Когда я вышел из ванной, Джесси уже сидела в прихожей и наблюдала за мной. Она выглядела... свежей. Шерсть блестела, глаза ясные, хвост аккуратно обёрнут вокруг лап. И она всё ещё была без одежды.

Я замер, чувствуя, как снова начинаю краснеть. Это было глупо — она же не человек, она покрыта шерстью, смотреть не на что в привычном смысле этого слова. И всё же что-то внутри меня, какая-то глубоко укоренившаяся человеческая установка, вопила о том, что это неправильно.

— Что-то не так? — спросила она, склонив голову набок.

— Нет. Всё так. Просто... — я замялся, подбирая слова. — Ты не хочешь... Надеть что-нибудь?

— Надеть?

— Ну, одежду. Как у меня.

Она посмотрела на меня, потом на свою шерсть, потом снова на меня.

— Зачем? Мне не холодно.

— Дело не в холоде. Просто... так принято. Люди носят одежду. И раз уж ты теперь... такого размера... возможно, тебе стоит тоже.

— Я не человек, — повторила она свою коронную фразу.

— Да, но... — я вздохнул. — Послушай, просто... мне так спокойнее. Ладно? Это как... Как ошейник. Ты же носила ошейник.

— Ошейник был красивый, — согласилась она. — Красный. С блестящей штучкой.

— Вот. А одежда — это как ошейник, только больше.

Она задумалась. Потом кивнула.

— Хорошо. Покажи.

Я направился в спальню и распахнул шкаф. Внутри царил привычный хаос: рубашки, джинсы, свитера, всё свалено вперемешку, потому что я никогда не умел складывать вещи аккуратно. Я начал перебирать одежду, пытаясь представить, что может подойти существу с хвостом и кошачьими пропорциями.

Рубашка? Нет, пуговицы будут мешать. Джинсы? Точно нет — куда девать хвост? Футболка? Возможно, но она слишком обтягивающая, а я не был уверен, что Джесси понравится, как ткань прилегает к шерсти. Свитер? Слишком тёплый.

Наконец я наткнулся на старую серую толстовку с капюшоном, которую не надевал уже года два. Она была мягкая, просторная, с потёртыми манжетами и выцветшим принтом на груди — какой-то музыкальный фестиваль, на котором я был ещё в университете. Ткань давно потеряла форму, но именно поэтому она могла подойти: свободный крой не будет стеснять движения, а капюшон, если что, можно накинуть на голову.

— Вот, — сказал я, протягивая толстовку Джесси. — Примерь.

Она с сомнением понюхала ткань. Потом взяла её лапами, повертела, пытаясь понять, как это надевать.

— Помочь? — предложил я.

— Сама.

Она решительно просунула голову в ворот, но тут же запуталась, застряв одной лапой в рукаве. Послышалось приглушённое ворчание, потом шипение, потом что-то похожее на ругательство, но на кошачьем. Я смотрел, как она борется с толстовкой, и изо всех сил старался не рассмеяться.

— Вот, — она наконец вынырнула из ворота, растрёпанная и недовольная. — Это глупо.

— Подожди, — я подошёл и поправил ткань, помогая ей просунуть вторую лапу в рукав. — Вот так. Теперь расправь.

Она потянулась, и толстовка натянулась на её теле. Выглядело это... странно. С одной стороны, теперь она казалась почти человеком — если не смотреть на морду, уши и хвост, который она не знала, куда деть. С другой стороны, серая ткань в сочетании с бело-рыжей шерстью создавала такой сюрреалистичный контраст, что у меня на мгновение закружилась голова.

— Ну как? — спросил я.

Она покрутилась, прислушиваясь к ощущениям. Потом потёрла лапой грудь.

— Мягко, — признала она. — Но странно. Мешает.

— Привыкнешь.

— А хвост?

— Что хвост?

— Он не помещается.

Она повернулась ко мне спиной. Хвост торчал из-под нижнего края толстовки, нервно подрагивая. Он действительно выглядел неуютно, зажатый между тканью и её телом.

— Может, сделать отверстие? — предложил я и тут же осёкся. — Хотя нет, не надо портить вещь. Просто... подбери её немного, если будет мешать.

Она фыркнула, но спорить не стала. В толстовке она выглядела почти... милой. Как будто украла мою одежду, чтобы поспать в ней, как делают некоторые питомцы. Только теперь это был не забавный кадр для социальных сетей, а моя новая реальность.

— Ладно, — сказал я, взглянув на часы. — Мне пора.

— Ты идёшь? — спросила она.

— Иду.

— Возьми с собой еду.

— Что?

— Еду. Люди всегда носят с собой еду. Я видела в окно.

— Ты смотрела в окно?! — я чуть не выронил полотенце. — Джесси, мы же договорились!

— Я не открывала шторы, — она обиженно поджала уши. — Просто выглянула сбоку. Очень осторожно.

Я представил, как она крадётся вдоль стены, прижимаясь к полу, в моей серой толстовке, и выглядывает из-за гардины. Картина была одновременно пугающая и комичная.

— Хорошо. Просто... будь аккуратнее. Пожалуйста.

— Я всегда аккуратная.

Я не стал спорить. Надел пальто, проверил карманы — ключи, телефон, кошелёк. Всё на месте. У двери остановился и обернулся.

— Ты точно будешь вести себя хорошо?

— Я всегда хорошо себя веду, — оскорблённо ответила она.

— Вчера ты разбила мою кружку.

— Это была случайность.

— А до этого поцарапала диван.

— Диван сам...

— Диван не сам, — перебил я. — Это сделала ты. Я видел.

Она фыркнула, но не стала отрицать.

Я вздохнул и открыл дверь.

— Я вернусь к шести. Может, раньше.

— Я буду ждать.

Она сказала это так, что у меня сердце сжалось. Я вышел, запер дверь на два оборота и постоял секунду, прислушиваясь. Изнутри не доносилось ни звука. Потом послышалось тихое мурлыканье. Она, кажется, устроилась спать прямо у двери. Как делала всегда, когда я уходил. Только теперь — в моей старой толстовке, которая, я знал, всё ещё пахла мной.

Работа была сущим адом. Я сидел на совещании, но не слышал ни слова. Перед глазами стояла Джесси, её голубые глаза, её голос. Коллеги что-то обсуждали — дедлайны, показатели, новую маркетинговую стратегию. Я кивал, делая вид, что слушаю, а сам думал о том, что будет, если кто-нибудь узнает. Что будет, если кто-нибудь зайдёт ко мне в квартиру без предупреждения. Что будет, если Джесси решит, что ей скучно, и начнёт звонить по телефону. Она, кстати, могла научиться. Она же видела, как я это делаю. А если она случайно откроет входную дверь?..

— Николас!

Я вздрогнул. Все смотрели на меня.

— Да?

— Ты вообще с нами? — спросила Марина, моя коллега, с лёгкой усмешкой. — Выглядишь так, будто провёл ночь в подвале с привидениями.

— Что-то вроде того, — пробормотал я.

Все засмеялись, решив, что это шутка. Я выдавил кривую улыбку. Если бы они знали.

Домой я летел как на крыльях. Нет, неправильно. Я бежал, как человек, который оставил дома включённый утюг. Или как человек, который оставил дома разумное антропоморфное существо, способное в любой момент натворить бед.

Открывая дверь, я затаил дыхание. Квартира была подозрительно тихой. Ни телевизора, ни шуршания пакетов, ни звуков с кухни. Я похолодел.

— Джесси?

Тишина.

Я сбросил пальто и рванул в гостиную. Пусто. В кухне — тоже. Сердце ушло в пятки. Я заглянул в ванную, в туалет, в спальню. Никого.

— Джесси!

— Я здесь, — раздался сонный голос откуда-то сверху.

Я поднял глаза. Она лежала на шкафу. На моём платяном шкафу, на самой верхней полке, куда я складывал старые коробки из-под обуви. Как она туда забралась, оставалось загадкой. Она свесила голову и посмотрела на меня вниз. Толстовка всё ещё была на ней, но теперь она сбилась куда-то вверх, обнажив полосатый живот. Хвост свешивался с края, лениво покачиваясь.

— Ты кричишь, — заметила она. — Я спала.

— Я думал, ты пропала! — выдохнул я, хватаясь за грудь. — Или что тебя украли. Или что ты сбежала.

— Куда мне сбегать? — она зевнула, показав впечатляющие клыки. — Тут безопасно. И высоко. Мне нравится сверху.

— Слезай оттуда, — попросил я. — Пожалуйста. Мне страшно, что ты упадёшь.

— Я не упаду. Я кошка.

— Ты кошка, которая весит как человек. Шкаф может не выдержать.

Она задумалась. Потом грациозно спрыгнула, приземлившись на все четыре лапы без единого звука. Это было впечатляюще. Я бы так не смог даже в лучшие годы.

— Ты боялся за меня? — спросила она, выпрямляясь.

— Конечно, боялся, — буркнул я, отводя взгляд. — Ты — единственное, что у меня есть.

Она замурчала. Это был глубокий, вибрирующий звук, который, казалось, заполнил всю комнату. Она подошла ближе и уткнулась головой мне в грудь. Я замер. Её шерсть была мягкой, тёплой. Она пахла чем-то родным — не шампунем, не духами, а именно кошкой. Моей кошкой. Плюс — едва уловимо — старой тканью моей толстовки, которую она так и не сняла.

— Ты тоже единственное, что у меня есть, — тихо сказала она.

Мы стояли так несколько секунд. Потом она отстранилась и деловито спросила:

— Ты принёс еду?

— В смысле?

— Ты ушёл утром. Люди, которые уходят, приносят еду. Ты всегда приносил пакеты.

— Чёрт, — я вспомнил, что действительно собирался зайти в магазин. — Забыл. Могу заказать пиццу.

— Пицца — это вкусно? — её уши встали торчком.

— Ну... да. Обычно.

— Тогда закажи. И побольше курицы.

Я рассмеялся, достал телефон и начал оформлять заказ. Впервые за двое суток я почувствовал, что, возможно, всё не так уж и плохо. Странно, дико, абсурдно. Но не плохо. По крайней мере, пока.

Пицца приехала через сорок минут. Я ожидал, что Джесси спрячется, когда курьер позвонит в дверь, но вместо этого она встала прямо за моей спиной, прижавшись к стене, и с жадным любопытством вытянула шею, пытаясь разглядеть происходящее.

— Отойди, — прошипел я, оборачиваясь. — Он тебя увидит.

— Не увидит, — уверенно ответила она, хотя её уши торчали из-за моего плеча как два рыжих локатора.

Я попытался заслонить её собой, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы просунуть руку за коробкой. Курьер, к счастью, оказался из тех, кто не смотрит по сторонам — он уткнулся в телефон, буркнул что-то про оплату и ушёл, не поднимая глаз. Я выдохнул с облегчением и захлопнул дверь.

— Всё, — сказал я, поворачиваясь. — Пронесло.

Джесси уже стояла на четвереньках, пытаясь заглянуть в коробку сквозь картон.

— Это оно? — спросила она, принюхиваясь. — Пахнет странно. Но вкусно.

— Ты даже не пробовала.

— Я чую.

Я отнёс пиццу на кухню. Джесси следовала за мной по пятам, едва не наступая мне на пятки. Когда я открыл коробку, она издала звук, похожий на приглушённое мурлыканье, и потянулась лапой к ближайшему куску.

— Подожди, — я перехватил её лапу. — Горячо. Обожжёшься.

— Я не боюсь горячего.

— Это не значит, что нужно хватать руками. Вернее, лапами. Подожди пару минут.

Она недовольно фыркнула, но подчинилась, усевшись на стул напротив меня. Я мысленно отметил, что она уже довольно уверенно пользуется стульями — видимо, натренировалась, пока меня не было. Её хвост свисал с сиденья и методично постукивал по ножке стула.

— Как прошёл твой день? — спросил я, просто чтобы что-то сказать. Тишина вдруг показалась мне неловкой.

— Долго, — ответила она. — Ты долго.

— Работа такая.

— Почему ты туда ходишь?

Я задумался. Хороший вопрос. Почему я хожу на работу, которую ненавижу, в офис, где меня никто не ценит, ради зарплаты, которой едва хватает на аренду и еду? Ответ был очевиден, но произносить его вслух не хотелось.

— Потому что так надо, — сказал я уклончиво. — Деньги. Еда. Крыша над головой.

— Я ловила мышей. Ты помнишь? — она посмотрела на меня с какой-то странной серьёзностью. — В старой квартире. На четвёртом этаже. Там были мыши, и я их ловила.

— Помню, — кивнул я, хотя на самом деле старался не вспоминать те утренние находки у порога.

— Это была моя работа. Я приносила их тебе. А ты выбрасывал.

— Они были мёртвые, Джесси.

— Ну и что? Это подарок. Ты не понимал.

Я вздохнул. Объяснять ей концепцию санитарии сейчас было бессмысленно.

— Ладно, давай есть, — сказал я, пододвигая коробку ближе. — Только аккуратно. И не тяни куски зубами. Возьми... ну, лапой. Или я тебе отрежу.

— Отрежь, — согласилась она, и в её голосе прозвучало что-то царственное, словно она всю жизнь только и делала, что отдавала распоряжения.

Я отрезал ей кусок пиццы, положил на тарелку. Она понюхала, лизнула, потом впилась зубами. Сыр потянулся длинной нитью, и Джесси, не ожидавшая такого эффекта, замерла, уставившись на тянущийся кусок с выражением глубочайшего изумления.

— Что это? — спросила она, не выпуская пиццу из зубов.

— Сыр, — пояснил я, с трудом сдерживая смех. — Он тянется. Это нормально.

— Странно, — пробормотала она, но продолжила жевать.

Несколько минут мы ели молча. Джесси расправлялась с пиццей с такой скоростью, что я не успевал донести свой кусок до рта. Она чавкала, облизывалась, иногда зажмуривалась от удовольствия. Я смотрел на неё и думал о том, что, несмотря на весь абсурд, в этом есть что-то умиротворяющее. Она была рядом. Она была со мной. И она больше не молчала.

— Николас, — позвала она, доев последний кусок и облизывая лапу. — Можно спросить?

— Спрашивай.

— Почему ты живёшь один?

Я чуть не подавился.

— В смысле?

— Ну, у людей обычно есть другие люди. Самки. Или самцы. Или маленькие. Ты один. Всегда. Почему?

Я отложил недоеденный кусок и вытер руки салфеткой. Вопрос застал меня врасплох, хотя, если подумать, ничего удивительного в нём не было. Она наблюдала за мной годами. Видела мои вечера, мои выходные, мои редкие телефонные разговоры, которые обычно заканчивались быстро и ничем.

— Так получилось, — ответил я, пожалев, что не купил пиво. — Я не очень... умею. Знакомиться. Разговаривать. В общем, это сложно.

— Сложнее, чем со мной?

Я усмехнулся.

— С тобой проще. Ты не ждёшь, что я буду кем-то другим.

Она задумалась. Её хвост замедлил темп, а уши слегка опустились.

— Ты грустный, — констатировала она. — Я всегда это чувствовала. Даже когда ты смеялся. Внутри ты грустный.

Я не нашёлся, что ответить. Она была права, и от этого становилось ещё паршивее. Потому что одно дело — знать о своём одиночестве, и совсем другое — слышать, как о нём говорит твоя бывшая кошка, глядя на тебя огромными голубыми глазами.

— Может, поэтому всё и случилось, — тихо произнесла она. — Чтобы ты не был один.

Я поднял на неё взгляд. Она смотрела на меня без тени сомнения, так, как смотрят на того, кого любят безусловно и навсегда.

— Возможно, — сказал я хрипло. — Возможно.

— Тогда это хорошо, — заключила она и снова потянулась к коробке из-под пиццы. — Там ещё есть. Я доем.

Я не стал спорить. Пусть ест. В конце концов, я всё равно не знал, что будет завтра. Может, она снова превратится в обычную кошку. Может, я проснусь и пойму, что всё это было сном. А может, всё станет только более странным. Но в тот момент, глядя, как она вылизывает коробку, я впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на надежду.

Ночь прошла спокойнее, чем предыдущая. Я снова не спал, но на этот раз не от страха, а от того, что мысли не давали покоя. Я лежал и думал о том, что сказала Джесси. «Может, поэтому всё и случилось. Чтобы ты не был один». Звучало как бред. Как сюжет дешёвого фильма, который показывают в два часа ночи по кабельному. И всё же эта мысль зацепилась во мне, как репей к шерсти, и не отпускала.

Утром я встал раньше будильника. На удивление, чувствовал себя бодрее. Вчерашняя пицца, разговоры, мурлыканье Джесси — всё это словно сняло с меня слой усталости, который копился месяцами. Я принял душ, оделся, вышел на кухню.

Джесси спала на диване, свернувшись калачиком. Толстовка задралась, но я заставил себя не заострять на этом внимание. Она выглядела умиротворённой, и я не стал её будить. Просто налил себе кофе, бросил в чашку сахар, размешал. Потом тихо вышел в прихожую.

Когда я уже застёгивал пальто, сзади раздался шорох. Я обернулся. Джесси стояла в дверях гостиной, сонная, взъерошенная, в перекрученной толстовке.

— Ты уходишь, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.

— Да. Вернусь вечером.

— Возьми меня.

Я замер.

— Что?

— Возьми меня с собой, — повторила она, и в её голосе прозвучала такая тоска, что у меня перехватило дыхание. — Я буду тихо. Никто не увидит. Я надену... как это... капюшон. И буду молчать.

— Джесси, — я покачал головой. — Это невозможно. Ты же понимаешь. Ты не можешь просто выйти со мной. Тебя увидят. И потом...

— Я буду прятаться.

— Это не сработает.

Она опустила уши. Хвост печально опустился к полу.

— Тогда я останусь, — тихо сказала она. — Но я не хочу.

Я стоял, держась за ручку двери, и чувствовал себя последним мерзавцем. Она просила о такой малости — просто быть рядом. Но именно этого я не мог ей дать.

— Я придумаю что-нибудь, — пообещал я, хотя понятия не имел, что именно. — Хорошо? Я подумаю. Может, найдём выход.

— Хорошо, — ответила она без особой веры в голосе.

И я ушёл.

Весь день я думал о ней. Даже не думал — фантазировал. Представлял, как мы могли бы выходить на улицу поздно вечером, когда темно и пусто. Как она шла бы рядом, укутанная в мою толстовку с капюшоном, пряча хвост под длинным плащом. Может, если держаться подальше от фонарей и не разговаривать, кто-нибудь принял бы её за человека в странном костюме. Или за очень высокую собаку. Или вообще не заметил бы — люди редко смотрят по сторонам, погружённые в свои телефоны.

Но страх побеждал. Я боялся, что всё пойдёт не так. Боялся, что её заберут. Боялся, что я не смогу её защитить. И этот страх сковывал сильнее любых цепей.

Домой я вернулся с пакетом из супермаркета. Купил курицу, рис, немного овощей — решил, что пицца не должна становиться основой её рациона, даже если она протестует. Открыл дверь, ожидая привычного мурлыканья.

Но в квартире было тихо.

— Джесси? — позвал я, снимая пальто.

Никто не ответил.

Я прошёл в гостиную, на кухню, в спальню. Пусто. И тут я услышал звук — тихое, размеренное дыхание. Оно доносилось из ванной.

Я заглянул туда и обмер.

Джесси лежала на полу, свернувшись клубком вокруг тюбика с зубной пастой. Тюбик был разорван, паста размазана по кафелю, по её морде, по лапам, по толстовке. Она спала, посапывая, а вокруг неё раскинулось настоящее белое месиво.

— Джесси! — рявкнул я.

Она подскочила, ударилась головой о раковину и зашипела.

— Что... что случилось? — пробормотала она, ошалело озираясь.

— Это ты мне скажи! — я указал на погром. — Что это такое?!

Она посмотрела на пол, потом на свои лапы, потом на меня. В её взгляде не было ни капли вины.

— Оно пахло мятой, — сказала она так, будто это всё объясняло.

— И что?!

— Мята — это хорошо. Я хотела... попробовать.

— Ты разорвала тюбик!

— Он не открывался.

Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Потом ещё один. Потом открыл глаза и посмотрел на неё. Она сидела на полу, облизывая лапу, с белыми разводами на морде, и выглядела при этом абсолютно довольной.

— Ладно, — сказал я, чувствуя, как злость уступает место усталости. — Ладно. Просто... не делай так больше. Зубная паста — не еда.

— Она невкусная, — сообщила Джесси, поморщившись. — Но запах хороший.

— Запомни: не еда.

— Запомнила.

Я вздохнул и начал убирать. Джесси наблюдала за мной, не двигаясь с места. Когда я вытирал пол, она вдруг поднялась и подошла ближе.

— Николас, — тихо позвала она.

— Что?

— Прости.

Я замер. Она никогда раньше не извинялась. Никогда. Даже когда разбивала вазы, роняла горшки с цветами и драла обивку. Она просто смотрела на меня с выражением «ну и что ты мне сделаешь» и уходила. А теперь — прости. Это слово прозвучало так неожиданно, так по-человечески, что я на мгновение растерялся.

— Всё нормально, — пробормотал я. — Это всего лишь паста.

— Ты злился.

— Уже нет.

Она прижалась головой к моему плечу. Я почувствовал, как её шерсть щекочет шею, как тихо вибрирует мурлыканье где-то глубоко в её груди.

— Ты хороший, — сказала она. — Даже когда злишься.

Я не ответил. Просто сидел на мокром полу ванной, привалившись к стиральной машине, и гладил её по голове. По её большой, тёплой, невозможной голове. И впервые за всё время я подумал о том, что, может быть, не так уж важно, почему это случилось. Важно, что мы как-нибудь справимся. Вместе.

— Ладно, — сказал я, отстраняясь и окидывая её критическим взглядом. — Ты грязная. Нужно мыться.

Она посмотрела на меня так, будто я предложил ей прыгнуть в костёр.

— Что?

— Мыться, — повторил я, поднимаясь с пола. — У тебя зубная паста по всей шерсти. И бог знает что ещё. Ты же валялась на полу, лазила по шкафам, ела руками. Нужно привести тебя в порядок.

— Я сама, — быстро сказала она, пятясь к двери. — Я умею. Я всегда сама.

— Джесси, ты не достанешь до спины. И до головы. И вообще...

— У меня язык, — перебила она с достоинством. — Длинный. Я вылижусь.

Я представил, как она пытается вылизать зубную пасту из шерсти на затылке, и понял, что это будет долго, неэффективно и, скорее всего, закончится новым погромом. К тому же паста была химией, и оставлять её на коже не стоило.

— Нет, — твёрдо сказал я. — Пойдём в душ. Это быстро. И не больно.

— Вода, — произнесла она с таким отвращением, будто я предложил ей искупаться в кислоте. — Я не хочу.

— А придётся.

Я сделал шаг к ней. Она отступила. Ещё шаг — она развернулась и попыталась прошмыгнуть мимо меня в коридор, но я успел перехватить её за рукав толстовки. Она зашипела, вырываясь, но я держал крепко.

— Джесси, — сказал я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало от предвкушения предстоящей битвы. — Это не обсуждается. Ты грязная. Грязная кошка — это плохо. Ты же помнишь, как мы купали тебя раньше?

— Помню, — буркнула она, сверкая глазами. — Я ненавидела это.

— Ну вот. Сейчас будет то же самое. Только быстрее.

— Отпусти.

— Нет.

Она дёрнулась ещё раз, потом обмякла, признавая поражение. Я медленно, не выпуская её рукава, повёл её в ванную. Она шла неохотно, всем своим видом выражая глубочайшее недовольство. Хвост волочился по полу, уши были прижаты к голове, а из горла доносилось низкое, утробное ворчание.

— Вот, — я усадил её на край ванны и начал стягивать толстовку. — Сначала снимем это. Она тоже грязная.

— Она моя, — возразила Джесси, вцепившись в ткань лапами.

— Я её постираю. И верну.

— Она пахнет тобой. И мной. Это хорошо.

— Она всё ещё будет пахнуть. Просто чище.

Она неохотно позволила снять толстовку. Под ней оказалась её шерсть — местами слипшаяся от пасты, местами взъерошенная. Я открыл кран, настроил тёплую воду и взял душевую лейку.

— Давай, — сказал я, направляя струю на её лапу. — Попробуй. Не горячо?

Она отдёрнула лапу, как от огня, и зашипела.

— Мокро!

— Это вода, Джесси. Просто вода. Мыться — значит мокнуть. Потерпи.

Она затравленно смотрела то на лейку, то на меня. Потом сделала глубокий вдох, закрыла глаза и произнесла:

— Ладно. Но быстро.

Я начал поливать её. Она вздрагивала, прижимала уши, шипела сквозь зубы, но не вырывалась. Шерсть намокла, стала тяжёлой и тёмной. Без пушистого объёма она выглядела меньше, худее, и в ней проступило что-то трогательное, беззащитное. Я выдавил на ладонь шампунь — обычный, человеческий, другого у меня не было — и начал втирать его в её шерсть.

— Что это? — спросила она, принюхиваясь.

— Шампунь. Пахнет, видишь?

— Химией.

— Ну, немного. Зато чисто.

Она фыркнула, но позволила мне мыть её спину, плечи, шею. Я старался быть осторожным, но её шерсть была такой густой, что приходилось прилагать усилия. Пена стекала в ванну, и в какой-то момент Джесси стала похожа на облако — белое, рыжее и очень недовольное.

— Голову, — предупредил я. — Закрой глаза.

— Зачем?

— Чтобы шампунь не попал.

Она послушно зажмурилась, и я вымыл её голову, стараясь не задеть уши. Уши дёргались каждый раз, когда я к ним приближался. Я знал, что кошки ненавидят, когда трогают уши, но там тоже была паста.

— Потерпи, — шептал я. — Ещё чуть-чуть. Уже почти.

— Ты говорил «почти» пять раз, — отозвалась она, не открывая глаз.

— Вру. Но это из любви.

Она замерла. Потом медленно открыла один глаз и посмотрела на меня.

— Из любви? — переспросила она.

Я замешкался, не зная, что ответить. Я сказал это машинально, не задумываясь. Но, кажется, она восприняла это иначе.

— Ну, — я откашлялся. — Ты же моя кошка. Я о тебе забочусь.

— Я твоя, — повторила она с какой-то странной интонацией, будто пробуя слова на вкус. — Хорошо.

Я поспешил смыть шампунь, чтобы избежать продолжения разговора. Вода стекала с неё ручьями, унося пену и грязь. Когда всё было закончено, я выключил воду и потянулся за полотенцем. Оно было одно — большое, махровое, старое, но чистое.

— Вот, — я накинул его ей на плечи. — Вытирайся.

Она посмотрела на полотенце с подозрением, потом на меня.

— Помоги.

Я вздохнул и начал вытирать её. Шерсть липла к телу, полотенце быстро намокло. Джесси стояла смирно, позволяя мне растирать её, и только хвост нервно подрагивал, разбрызгивая капли по стенам.

— Ты теперь пахнешь по-другому, — заметила она.

— Чем?

— Не знаю. Шампунем. И мной.

— Это нормально.

— Мне не нравится.

— Привыкнешь.

Когда я закончил, она выглядела как мокрый, взъерошенный воробей. Шерсть торчала во все стороны, а с кончика хвоста капало на пол. Я не смог сдержать улыбку.

— Что? — настороженно спросила она.

— Ничего. Ты просто... забавная.

— Я не забавная, — оскорбилась она. — Я мокрая и холодная.

— Сейчас высохнешь. Пойдём, я дам тебе сухую одежду.

Я повёл её в спальню и снова открыл шкаф. На этот раз выбор пал на старую фланелевую рубашку — мягкую, тёплую, с длинными рукавами. Я помог ей надеть её, застегнул несколько пуговиц, хотя она ворчала, что пуговицы мешают.

— Так теплее, — пояснил я. — И она тоже моя.

— Это хорошо, — буркнула она, зарываясь носом в воротник.

Потом она забралась на кровать, свернулась клубком прямо на моём одеяле и закрыла глаза. Через минуту раздалось тихое, ровное мурлыканье. Она уснула.

Я стоял в дверях и смотрел на неё. На мокрые разводы на подушке, на капли воды на полу, на её мирное лицо. И думал о том, что никогда в жизни не чувствовал себя настолько... нужным.

Остаток вечера я провёл, пытаясь навести порядок. Собрал осколки кружки, вытер ванную, закинул толстовку в стирку. Джесси спала, не просыпаясь, и только уши её иногда дёргались, словно она прислушивалась к моим шагам.

Когда я закончил, сел на кухне с чашкой чая и посмотрел в окно. За стеклом темнело. Город зажигал огни, где-то внизу шумели машины, лаяла собака, смеялись люди. Обычный вечер. Обычная жизнь. Только у меня в спальне спало существо, которое не должно было существовать.

Я допил чай и пошёл в спальню. Джесси всё ещё лежала на кровати, но теперь раскинулась, заняв почти всю поверхность. Я осторожно присел на край, стараясь не потревожить её.

— Джесси, — тихо позвал я.

Она приоткрыла один глаз.

— М?

— Ты заняла всю кровать.

— Это наша кровать, — пробормотала она, не двигаясь.

— Наша?

— Ты же сам говорил: «наша квартира», «наш диван», «наша жизнь». Теперь наша кровать.

Я не нашёлся, что возразить. Она была права. Я действительно так говорил — когда разговаривал с ней, как с человеком, не ожидая, что однажды она сможет ответить.

— Ладно, — сдался я. — Подвинься.

Она неохотно сдвинулась, освобождая мне узкую полоску у края. Я лёг, уставившись в потолок. Она тут же придвинулась ближе, прижавшись спиной к моему боку. От неё пахло шампунем, сырой шерстью и чем-то ещё — тем самым запахом, который я знал годами, но теперь он стал гуще, плотнее, ближе.

— Спи, — сказала она. — Я рядом.

Я закрыл глаза. Впервые за долгое время я не стал думать о работе, о завтрашнем дне, о том, что будет дальше. Я просто лежал, слушал её дыхание и чувствовал, как мир медленно сужается до размеров этой комнаты. До нас двоих.

И это было... Хорошо.

Я проснулся от того, что мне было жарко. Не просто тепло — именно жарко, как в сауне. Что-то тяжёлое придавило мою грудь, а по лицу скользило что-то пушистое и щекотное. Я открыл глаза и обнаружил, что Джесси лежит поперёк меня, раскинув лапы в стороны, а её хвост накрыл мой нос, как тёплый шарф. Она дышала глубоко и размеренно, и с каждым выдохом её шерсть колыхалась, задевая мои щёки.

Было воскресенье. Я понял это по особенной тишине за окном — той самой, которая бывает только в выходной, когда город ещё не проснулся, а спешить некуда. Будильник молчал, и я позволил себе лежать, не двигаясь, боясь разрушить этот странный, хрупкий момент.

Она всё-таки почувствовала, что я не сплю. Уши её дёрнулись, потом приоткрылся один глаз.

— Ты дышишь громко, — пробормотала она, не меняя позы.

— Это ты лежишь на мне, — заметил я. — Конечно, я дышу громко.

— Мне удобно.

— Мне нет.

Она фыркнула, но не сдвинулась ни на сантиметр. Потом, словно сжалившись, перекатилась набок, освобождая мою грудь. Я наконец смог вдохнуть полной грудью.

— Сегодня не идёшь? — спросила она, глядя на меня снизу вверх.

— Нет. Сегодня выходной.

— Выходной, — повторила она, растягивая слово, как конфету. — Это значит, ты дома?

— Значит, дома.

Её хвост довольно стукнул по одеялу.

— Тогда завтрак, — заявила она. — Я хочу есть.

— Ты вчера съела полпиццы и курицу.

— Это было вчера.

Я вздохнул, но поднялся. Тело ломило — сказалась ночёвка на краю кровати. Джесси, занявшая большую часть матраса, смотрела на меня с таким видом, будто это я вторгся в её пространство, а не наоборот.

На кухне я приготовил яичницу, поджарил хлеб, налил себе кофе. Джесси сидела на стуле, положив морду на сложенные лапы, и следила за каждым моим движением. Когда я поставил перед ней тарелку, она с сомнением понюхала еду.

— Это что? — спросила она.

— Яйца. Вкусно. Полезно.

Она лизнула. Потом ещё раз. Потом, осмелев, впилась зубами в кусок хлеба.

— Хлеб вкусный, — признала она с набитым ртом. — Яйца — так себе.

— Ешь, что дают.

— Ты злой.

— Я не злой. Я реалистичный.

Она фыркнула и продолжила жевать. Я смотрел, как она ест, и в голове снова начали роиться мысли. Что мы будем делать дальше? Сколько это продлится? Как скрывать её от внешнего мира? Вопросы множились, как тараканы, но ни один не имел внятного ответа.

— Николас, — позвала она, оторвав меня от размышлений.

— Что?

— Давай не будем сегодня думать о плохом.

Я удивлённо посмотрел на неё.

— Откуда ты знаешь, о чём я думаю?

— У тебя лицо становится такое. Хмурое. И пахнет тревогой.

— Тревога имеет запах?

— Конечно. Всё имеет запах. А у тебя — тревоги. Мне не нравится.

Она облизнулась и подвинула пустую тарелку ко мне, явно намекая на добавку. Я поднялся, положил ей ещё яичницы и сел обратно.

— Хорошо, — сказал я. — Не будем думать о плохом.

— Поклянись.

— Что?

— Поклянись, что не будешь хмуриться.

— Это как-то по-детски.

— Поклянись.

Я поднял правую руку.

— Клянусь. Сегодня не хмурюсь.

Она удовлетворённо кивнула и вернулась к еде. Я почувствовал, как уголки губ сами ползут вверх. Она умела выбивать из меня эту хмурость, даже когда я не хотел.

После завтрака я решил, что пора бы придумать, чем занять этот день. Обычно в выходные я валялся на диване, смотрел сериалы, ел доставку и откладывал все дела на потом. Но теперь у меня была Джесси, которой было скучно. И скучающая антропоморфная кошка в замкнутой квартире — это рецепт катастрофы.

— Чем хочешь заняться? — спросил я, убирая посуду.

Она сидела на подоконнике, глядя в окно. Хвост лениво свешивался вниз, кончик подрагивал. На ней всё ещё была моя фланелевая рубашка, которая теперь высохла и пахла шампунем.

— Смотреть, — ответила она.

— На что?

— На всё. Там птицы. И люди. И машины.

— Тебе не надоедает?

— Нет. Это как большой телевизор. Только живой.

Я подошёл и встал рядом. Она подвинулась, освобождая место, хотя подоконник был не настолько широк, чтобы мы поместились вдвоём. Я присел рядом, чувствуя, как её бедро прижимается к моему.

— Вон тот, — она указала когтем вниз. — С собакой. Он всегда проходит утром. Собака хочет писать, а он тянет её в другую сторону.

— Откуда ты знаешь, что всегда?

— Я видела много раз. Из окна. Ты же работаешь, а я смотрю.

Я представил, как она часами сидит на подоконнике, наблюдая за соседями, за прохожими, за жизнью, которая течёт мимо. Наверное, она знала о них больше, чем я.

— Тебе, наверное, одиноко, — тихо сказал я.

Она пожала плечами.

— Привыкаешь. Как ты.

— Что — как я?

— Ты тоже всё время один. Но ты не скулишь.

— Я не собака, чтобы скулить.

— Ну да. Ты молчишь. Но я чувствую, когда тебе одиноко. Ты садишься на диван, включаешь телевизор и смотришь в одну точку. Я тогда приходила и ложилась рядом.

Я вспомнил. Она действительно всегда появлялась, когда мне было хуже всего. Молча забиралась на колени, сворачивалась клубком, начинала мурчать. И становилось легче. Совсем чуть-чуть, но легче.

— Спасибо, — сказал я, не глядя на неё.

Она не ответила. Просто прижалась ко мне сильнее и продолжила смотреть в окно.

Мы провели так, наверное, час. Просто сидели, смотрели на улицу, молчали. Джесси иногда комментировала происходящее: «Опять этот голубь, он наглый», «У женщины пакет порвался, теперь её продукты на асфальте», «Ребёнок упал, но не плачет, смелый». Её наблюдения были наивными, но меткими, и я ловил себя на том, что улыбаюсь.

Потом ей надоело. Она спрыгнула с подоконника, потянулась всем телом, от кончиков лап до кончика хвоста, и объявила:

— Хочу играть.

— Во что?

— Не знаю. Раньше ты кидал мне мышку. Или верёвку. Или свет.

— Свет?

— Ну, от телефона. Он бегал по стенам, а я ловила.

Я вспомнил. Лазерная указка, которая валялась где-то в ящике стола. Раньше Джесси носилась за ней по всей квартире, врезалась в мебель, падала, но неизменно возвращалась за новой порцией.

— Давай, — согласился я, направляясь в комнату.

Нашёл указку, вернулся. Джесси уже стояла в боевой позе, пригнувшись к полу, виляя задом. Я направил красную точку на стену.

И она сорвалась.

Это было... страшно и завораживающе одновременно. Она металась по комнате, прыгала, переворачивалась, пыталась поймать неуловимое пятнышко. Мебель стонала под её весом, стул опрокинулся, подушка слетела с дивана. Я едва успевал водить лучом, стараясь держать его подальше от хрупких вещей.

— Сюда! — кричал я, направляя точку на пол. — Нет, туда не надо! Там лампа! Джесси!

Но она ничего не слышала. В ней проснулся инстинкт охотника, и этот охотник сметал всё на своём пути. В какой-то момент она прыгнула на диван, оттолкнулась от спинки и влетела в книжную полку. Книги посыпались дождём.

— Стоп! — закричал я, выключая указку. — Всё! Хватит!

Джесси замерла посреди комнаты, тяжело дыша. Глаза её горели, хвост хлестал по ногам. Она огляделась, словно только сейчас увидела масштаб разрушений.

— Упс, — сказала она, но в голосе её не было ни капли раскаяния. Только азарт и лёгкое разочарование, что игра закончилась.

— Ты разнесла полкомнаты, — констатировал я, поднимая опрокинутый стул.

— Это было весело.

— Весело?! Я чуть не поседел!

— Ты слишком боишься, — она подошла ко мне, обнюхала указку в моей руке. — Давай ещё. Только медленнее.

— Нет. Никаких «ещё». Игра окончена.

Она надулась. Ну, насколько кошка может надуться — уши опустились, хвост обвился вокруг ног, взгляд стал обиженным.

— Ты скучный, — заявила она.

— А ты — разрушитель.

— Я охотник.

— Охотник должен быть аккуратным.

— Охотник должен ловить добычу.

Я вздохнул и начал собирать книги. Джесси, немного помявшись, тоже принялась помогать — поднимала тома лапами и складывала в неровную стопку. Я заметил, что она не роняет, а бережно опускает каждую, будто гордясь своей ловкостью.

— Прости, — буркнула она, не глядя на меня. — Я не хотела ломать.

— Я знаю.

— Но точка... она была прямо там. Я не могла не прыгнуть.

— Понимаю.

Она подняла на меня глаза.

— Правда?

— Правда. Инстинкты — это сильнее нас.

Она улыбнулась. По-своему, едва заметно, одними глазами. И от этой улыбки у меня внутри что-то перевернулось.

Остаток дня мы провели спокойно. Я достал старую коробку с DVD-дисками, и мы выбрали какой-то фильм про природу. Джесси устроилась на диване, положив голову мне на колени, и смотрела, изредка вставляя комментарии про неправильную тактику охоты у героев фильма. Я рассеянно гладил её по голове, между ушами, и чувствовал, как напряжение уходит из тела.

— Николас, — тихо позвала она во время рекламы.

— М?

— А что будет дальше?

— В смысле?

— С нами. Завтра ты уйдёшь. Я останусь. И так будет всегда?

Я задумался. Честный ответ был — «не знаю». Но я не хотел её расстраивать.

— Я придумаю что-нибудь, — сказал я. — Обещаю.

Она повернула голову, заглядывая мне в лицо.

— Ты всегда так говоришь.

— Ну, значит, придумаю.

— Если не придумаешь, я что-нибудь придумаю сама, — она потянулась и зевнула. — Например, спрячусь в твоём рюкзаке.

— Ты не поместишься.

— Помещусь. Если очень захотеть.

Я рассмеялся, представив эту картину: моя огромная пушистая кошка торчит из рюкзака, который я тащу на спине, а прохожие делают вид, что не замечают.

— Это будет заметно, — сказал я.

— Зато я буду рядом.

Она закрыла глаза, и через минуту её дыхание снова стало ровным. Она уснула. А я сидел, перебирал её шерсть пальцами и думал, что, возможно, она права. Возможно, дело не в том, чтобы найти идеальное решение. А в том, чтобы быть рядом. Любым способом.

И где-то глубоко внутри, под слоем страха, сомнений и привычного пессимизма, шевельнулась мысль: а ведь я тоже хочу, чтобы она была рядом. Не потому, что она — всё, что у меня есть. А потому, что с ней — лучше. Даже если она разносит полки и ворует зубную пасту. Даже если весь мир считает, что этого не может быть.

Она была моей. А я — её.

И это, пожалуй, было единственное, в чём я больше не сомневался.

Утро понедельника началось с того, что я проснулся раньше будильника. Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, расчерчивая комнату золотыми полосами, а Джесси уже не спала. Она сидела на подоконнике, обхватив колени лапами, и смотрела на улицу с таким видом, будто там происходило что-то невероятное.

— Ты чего вскочила? — прохрипел я, протирая глаза.

— Птицы, — ответила она, не оборачиваясь. — Их много сегодня. Они поют.

Я прислушался. За окном действительно разливался птичий гомон — весна вступала в свои права, и пернатые сходили с ума от гормонов и тепла.

— И что? — спросил я.

— Ничего. Просто слушаю.

Я сел на кровати, потянулся. Сегодня у меня был второй выходной — редкая удача, выпавшая из-за переноса рабочих дней. Обычно я тратил такие дни на сон, уборку и бесцельное блуждание по интернету. Но теперь всё было иначе.

Джесси повернулась ко мне. В её глазах горел какой-то особенный огонёк — тот самый, который появлялся у неё, когда она задумывала какую-нибудь шалость.

— Николас, — начала она, растягивая моё имя, как тёплый мёд.

— Нет, — сразу сказал я.

— Ты даже не дослушал.

— Мне не нужно. У тебя такой голос, которым ты просишь то, что я не могу дать.

Она спрыгнула с подоконника и подошла ко мне, ступая мягко, почти крадучись. Остановилась у кровати, положила морду на моё колено и посмотрела снизу вверх.

— Я хочу наружу, — сказала она тихо.

— Джесси...

— Не просто в окно. Я хочу по-настоящему. Чтобы ветер. И запахи. И земля под лапами.

Я вздохнул и откинулся на подушку. Я знал, что этот разговор неизбежен. Она сидела в четырёх стенах уже несколько дней, и я видел, как её тянет к свободе. Мне и самому было невыносимо держать её взаперти, словно преступницу.

— Ты же понимаешь, что это опасно, — сказал я, глядя в потолок.

— Понимаю.

— Если кто-то увидит...

— Не увидит.

— Откуда такая уверенность?

Она помолчала. Потом сказала, чуть наклонив голову:

— Я пряталась от тебя, когда хотела. Ты искал по всей квартире и не находил. А снаружи — много места. Ещё легче спрятаться.

В этом была доля истины. Джесси мастерски исчезала в самых неожиданных местах, и я не раз паниковал, думая, что она сбежала, пока не находил её спящей в корзине с бельём или за шкафом.

— Это не то же самое, — возразил я. — На улице — люди. Машины. Камеры. Собаки, в конце концов.

— Я не боюсь собак.

— А они тебя? Собаки лают на всё, что больше кошки. А ты... ты не просто кошка.

Она выпрямилась, села на кровати рядом со мной. Её хвост нервно постукивал по одеялу.

— Тогда давай туда, где нет людей, — предложила она. — Ты говорил, что есть места, где только деревья и трава. Далеко отсюда. Мы могли бы... поехать.

Я приподнялся на локте.

— Ты про загород?

— Да. Это же возможно? Ты умеешь ездить.

— У меня нет машины.

— А можно взять? У людей часто берут.

— Арендовать?

— Наверное. Ты знаешь, как это делается.

Я задумался. Идея была безумной, но не невыполнимой. Взять машину напрокат, выехать за город, найти уединённое место — лес, поле, берег реки, — где мы могли бы побыть вдвоём без страха быть замеченными. Это было рискованно, но в то же время... правильно. Она заслужила этот день. И я, честно говоря, тоже.

— Хорошо, — сказал я, удивляясь собственному решению. — Давай попробуем.

Джесси замерла, не веря своим ушам. Потом уши её встали торчком, а хвост взметнулся вверх.

— Правда?!

— Правда. Но с условиями.

— Любыми.

— Ты наденешь толстовку с капюшоном. И будешь сидеть тихо. И не высовываться из машины. И делать всё, что я скажу.

— Обещаю.

— И если что-то пойдёт не так, мы сразу возвращаемся.

— Обещаю, — повторила она, и в голосе её было столько искренности, что я почти поверил.

Я потратил час на подготовку. Нашёл в интернете контору по прокату машин, забронировал недорогой седан, собрал рюкзак: вода, бутерброды, плед, аптечка — на всякий случай. Джесси крутилась рядом, мешая и волнуясь. Она надела толстовку ещё до того, как я закончил, и теперь стояла у двери, переминаясь с лапы на лапу.

— Нужно подумать о твоём хвосте, — сказал я, окидывая её взглядом. — Под толстовкой его не спрятать.

— Я сяду на него.

— Это больно.

— Потерплю.

— И уши...

Она натянула капюшон. Её морда почти скрылась в тёмной ткани, и если не приглядываться, можно было принять её за очень бледного человека с необычным лицом. Почти. На самом деле — нет. Но в сумерках и на расстоянии, возможно, сработало бы.

— Возьми ещё солнцезащитные очки, — предложил я, протягивая ей старые, с треснувшей дужкой. — Спрячь глаза.

Она с сомнением посмотрела на очки, потом надела. Теперь она выглядела как фурри-турист на отдыхе. Я не смог сдержать улыбку.

— Смейся-смейся, — буркнула она. — Зато никто не узнает.

— Конечно, никто, — согласился я. — Никто не обратит внимания на двухметровую кошку в очках.

— Я не двухметровая!

— Ты великолепна, — поправился я, и она подозрительно прищурилась, не поняв, комплимент это или издёвка.

Мы вышли из квартиры, когда на лестничной площадке было тихо. Джесси шла за мной, пригибаясь, хотя необходимости в этом не было. Она ступала так бесшумно, что я пару раз оборачивался, чтобы убедиться, что она всё ещё рядом. В лифте она забилась в угол, подняла воротник и смотрела на мигающие цифры этажей, как на чудо.

— Я никогда не ездила в этом, — прошептала она.

— Теперь ездишь.

— Он движется вниз. Я чувствую.

— Это лифт. Он всегда движется.

Она промолчала, но я заметил, как её когти впились в подол толстовки.

Машину я взял без приключений. Молодой парень в офисе проката что-то бубнил про страховку и бензин, я подписывал бумаги, стараясь не думать о том, что в этот момент Джесси сидит на заднем сиденье, скрючившись под пледом. Мы договорились, что она спрячется, пока я буду забирать машину, и вылезет, только когда мы выедем за город.

Первые полчаса я ехал, вцепившись в руль, и каждые пять секунд бросал взгляд в зеркало заднего вида. Джесси лежала на сиденье, укрытая пледом с головой, и не двигалась. Только кончик хвоста предательски высовывался из-под ткани и подрагивал в такт моему сердцебиению.

— Ты как? — спросил я, когда мы выбрались из городских пробок.

— Здесь трясёт, — отозвался приглушённый голос. — И пахнет бензином. И ещё кем-то чужим.

— Потерпи. Скоро приедем.

— Уже можно?

Я огляделся. Мы выехали на трассу, город остался позади. Вокруг тянулись поля, перелески, серые ленты дорог.

— Пока нет. Ещё немного.

Она вздохнула, но не стала спорить. Я включил радио, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Из динамиков зазвучала спокойная инструментальная музыка, и вскоре я услышал, как Джесси тихонько мурлычет в такт.

Мы свернули с трассы на просёлочную дорогу, потом ещё раз — на едва заметную колею, уходящую в лес. Машина подпрыгивала на кочках, и я молился, чтобы не проколоть колесо. Наконец, впереди показалась поляна — небольшая, окружённая берёзами, с густой травой и кустами у края. Идеальное место.

— Всё, — сказал я, глуша мотор. — Приехали.

Джесси сбросила плед, села, озираясь. Её ноздри трепетали, втягивая воздух. Уши встали торчком, ловя каждый звук: шелест листвы, пение птиц, стрекот кузнечиков.

— Здесь... — начала она и замолчала, не находя слов.

— Что?

— Здесь пахнет всем, — выдохнула она. — Землёй. Травой. Деревьями. Животными. Это как... как тысяча запахов сразу.

Я вышел из машины, открыл заднюю дверь. Джесси нерешительно спустилась, встала на землю. Её лапы утонули в траве, и она замерла, закрыв глаза. Ветер шевелил её шерсть, солнечные пятна плясали по толстовке. Она стояла, как статуя, и, кажется, даже не дышала.

Потом она медленно опустилась на четвереньки. Потом легла. Потом перекатилась на спину, раскинув лапы, и начала тереться о траву, издавая звуки, полные такого блаженства, что я почувствовал укол зависти.

— Хорошо? — спросил я, прислонившись к капоту.

— Лучше, чем рыба, — ответила она, не открывая глаз.

Я рассмеялся. Она продолжала валяться, перекатываться, зарываться мордой в траву, нюхать, лизать, хватать ртом какие-то травинки. Я достал плед, расстелил на земле, сел, наблюдая за ней. Она была похожа на ребёнка, впервые попавшего в парк аттракционов.

Потом она вскочила и бросилась к деревьям. Я дёрнулся было за ней, но остановился. Она не убегала — она исследовала. Подбежала к берёзе, понюхала кору, поскребла когтями ствол, оставив глубокие борозды. Потом метнулась к кустам, засунула голову в листву, вынырнула с прилипшими к шерсти веточками.

— Там что-то пробежало! — крикнула она, оборачиваясь ко мне. — Маленькое! В норе!

— Мышь, наверное, — отозвался я.

— Я хочу поймать!

— Это не обязательно!

Но она уже нырнула в кусты. Послышалось шуршание, треск веток, приглушённое ворчание. Потом она вынырнула, тяжело дыша, с землёй на морде.

— Ушла, — сообщила она с досадой. — Хитрая.

— В следующий раз.

— Обязательно.

Она снова подошла ко мне и уселась рядом, глядя на поляну. Солнце поднялось выше, и день стал тёплым, почти жарким. Я снял куртку, остался в футболке. Джесси скинула капюшон — здесь, вдали от людей, можно было не прятаться.

— Расскажи мне о деревьях, — попросила она.

— Что именно?

— Почему они такие большие? И почему пахнут по-разному?

Я улыбнулся. Никогда не думал, что буду читать лекцию по ботанике своей бывшей кошке. Но раз уж так вышло...

— Это берёзы. У них белая кора. А вон там — сосны, они пахнут смолой. Видишь, высокие?

— Да. Они как столбы.

— Ну, почти.

Она слушала, наклонив голову, и впитывала каждое слово. Потом легла на спину, глядя в небо, и сказала:

— Облака.

— Ага.

— Они движутся.

— Всегда.

— Раньше я видела их только из окна. Теперь я под ними. Это... другое.

Я лёг рядом, заложив руки за голову. Небо было голубым, глубоким, с редкими белыми пятнами. Ветер шелестел листвой, где-то вдалеке куковала кукушка.

— Спасибо, — тихо сказала Джесси.

— За что?

— За это. За всё.

Я повернул голову и посмотрел на неё. Она лежала с закрытыми глазами, умиротворённая, расслабленная. Шерсть её блестела на солнце, и я вдруг подумал, что она красива. По-настоящему, по-своему. Не как человек, не как кошка — как нечто совершенно уникальное.

— Не за что, — ответил я. — Мне самому этого не хватало.

Она открыла один глаз и посмотрела на меня.

— Чего?

— Ну... выезжать из города. Быть на природе. Просто дышать.

— Ты должен делать это чаще.

— Наверное.

— Я буду напоминать.

— Обязательно.

Она снова закрыла глаза. Я смотрел на неё ещё какое-то время, потом перевёл взгляд на небо. Внутри было спокойно. Впервые за долгое время я не думал о работе, о проблемах, о том, что будет дальше. Я просто был здесь. С ней. И этого было достаточно.

Обратно мы возвращались под вечер. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая поля в тёплые оттенки. Джесси сидела на заднем сиденье, больше не прячась, но и не высовываясь. Она смотрела в окно, и в её глазах отражался закат.

— Тебе понравилось? — спросил я, взглянув на неё в зеркало.

— Очень, — ответила она. — Я хочу ещё.

— Как-нибудь снова поедем.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она помолчала, потом спросила:

— А мы не можем остаться там навсегда?

Я усмехнулся.

— Боюсь, нет. Мне нужно работать. И жить в городе.

— Почему?

— Так устроен мир.

— Мир устроен глупо.

— Не буду спорить.

Она вздохнула и прижалась лбом к стеклу. Я видел её отражение в зеркале заднего вида: задумчивое, спокойное, с лёгкой грустью во взгляде. Мне хотелось сказать что-то утешительное, но я не находил слов.

Когда мы въехали в город, Джесси снова надела капюшон и пригнулась, хотя на улице уже темнело. Я припарковал машину в паре кварталов от дома, сдал её в прокат и, дождавшись, пока вокруг не будет прохожих, вывел Джесси. Она шла быстро, почти бежала, прижимаясь к стенам. Я шагал рядом, стараясь держаться естественно.

У подъезда мы выдохнули. Поднялись в квартиру, и Джесси, едва переступив порог, стянула толстовку и упала на диван.

— Я устала, — сообщила она, раскидывая лапы. — Но это приятная усталость.

— Это лучший вид усталости, — согласился я, снимая обувь.

Я прошёл на кухню, налил нам обоим воды. Она вылакала свою миску за считанные секунды и попросила добавки. Потом мы сидели на кухне, ели бутерброды, которые я так и не достал на природе, и молчали. Но это было хорошее молчание — тёплое, насыщенное, как после долгого дня, полного впечатлений.

— Знаешь, — сказал я, откидываясь на спинку стула. — Я рад, что мы это сделали.

Она посмотрела на меня, облизывая лапу.

— Я тоже. Теперь я знаю, что такое земля.

— И как?

— Она пахнет жизнью. И немного — тобой.

— Мной?

— Ты тоже пахнешь землёй. И травой. И ветром. Это хорошо.

Я улыбнулся. Наверное, впервые за весь день я почувствовал, что всё, что мы делаем, — правильно. Пусть это безумие, пусть весь мир против. Но если после такого дня она говорит, что пахну ветром, — значит, мы на верном пути.

— Пойдём спать, — предложил я.

— Только если ты снова дашь мне место, — она хитро прищурилась.

— Посмотрим.

— Я буду лежать на тебе.

— Это угроза?

— Это обещание.

И она, поднявшись, направилась в спальню, виляя хвостом. Я посидел ещё пару минут, глядя на тёмное окно, потом пошёл следом. Впереди был новый день, новые проблемы и новые вопросы. Но почему-то я больше не боялся. Потому что знал: что бы ни случилось, мы справимся. Вместе. Как всегда. Только теперь — по-настоящему.

Вторник ворвался в мою жизнь безжалостным звонком будильника. Я с трудом разлепил глаза, чувствуя, как тело протестует против возвращения в реальность. Рядом, свернувшись клубком, спала Джесси, и на этот раз она каким-то чудом уместилась на своей половине кровати, не раскидав лапы по всей поверхности. Я позволил себе ещё минуту полежать, глядя на неё, на то, как мерно вздымается её грудь, как дёргаются уши во сне. Потом заставил себя подняться.

Работа после выходных всегда ощущалась как наказание. Я шёл в офис, чувствуя, как с каждым шагом вчерашняя свобода выветривается из меня, уступая место привычной серой апатии. На совещании я снова ловил на себе взгляды Марины, которая, кажется, начала что-то подозревать. Она пару раз пыталась заговорить со мной, но я отвечал односложно, и она отстала.

Домой я вернулся поздно, измотанный и злой. Джесси встретила меня у двери, но уже без той безудержной радости, с которой обычно бросалась ко мне. Она смотрела на меня внимательно, изучающе, и я чувствовал, как её взгляд сканирует моё состояние.

— Ты опять грустный, — сказала она, когда я упал на диван, не сняв даже пальто.

— Не грустный. Просто устал.

— Нет. Ты другой. Там, на поляне, ты был... светлый. А теперь снова тёмный.

Я приподнял голову и посмотрел на неё. Она сидела на полу, обхватив хвостом свои ноги, и выглядела обеспокоенной. По-настоящему обеспокоенной.

— Так бывает, — ответил я. — Работа высасывает.

— Зачем ты тогда туда ходишь?

Я вздохнул. Этот разговор повторялся снова и снова, как заезженная пластинка.

— Потому что нужно. Я уже говорил.

— А что будет, если не ходить?

— Меня уволят. И не будет денег. И мы останемся на улице.

— На улице не так плохо, — заметила она, и по её тону было ясно, что она совершенно серьёзна. — Там есть деревья. И небо. И можно спать под кустом.

— А есть? — усмехнулся я, садясь. — Зимой? Под дождём?

Она задумалась.

— Нет, — признала она. — Но можно ловить мышей.

— Мышей больше нет в городе. Только крысы. И то не везде.

— Тогда это плохо, — она прижала уши, но тут же встряхнулась. — Но всё равно не понимаю, почему ты должен страдать.

— Потому что так устроен мир, Джесси. Взрослые страдают. Зато у них есть еда и крыша.

— Это глупо.

— Возможно.

Она помолчала, а потом подошла и села рядом со мной на диване. Диван жалобно скрипнул под её весом.

— Я не хочу, чтобы ты страдал, — тихо сказала она. — Раньше я просто лежала рядом, когда тебе было плохо. Теперь я могу говорить. И я говорю: не страдай.

Я невольно улыбнулся.

— Легко сказать.

— Ты сам решаешь, страдать или нет.

— Не всё так просто.

— Всё просто, если не усложнять.

Я повернулся к ней. Она смотрела на меня с той непоколебимой кошачьей уверенностью, которая когда-то бесила, а теперь успокаивала. В её мире действительно всё было просто: есть еда — хорошо, нет еды — плохо, есть тепло — хорошо, есть опасность — спрятаться. Никаких метаний, никаких рефлексий, никакой экзистенциальной тоски.

— Ты удивительная, — сказал я.

— Знаю, — ответила она без тени смущения.

Мы провели вечер в тишине. Я смотрел какой-то сериал, Джесси лежала рядом, положив голову мне на колени. Иногда она комментировала происходящее на экране, и её комментарии были настолько невпопад, что я смеялся. Потом она задремала, и я просто сидел, гладил её между ушами и чувствовал, как тёмная туча внутри медленно рассеивается.

Ночь прошла спокойно. Я впервые за долгое время выспался, не просыпаясь от того, что она сталкивает меня с кровати или наваливается поперёк. Утром я даже успел приготовить завтрак и выпить кофе в тишине, прежде чем она проснулась и потребовала свою порцию.

— Сегодня среда, — сказал я, ставя перед ней миску с едой. — Ещё три дня, и снова выходные.

— Это много? — спросила она, не поднимая головы от еды.

— Терпимо.

— А потом мы опять поедем?

Я замялся. Поездка на природу была прекрасной, но повторять её каждые выходные было бы сложно и дорого. Аренда машины, бензин, риски — всё это накапливалось.

— Посмотрим, — ответил я уклончиво.

Она подняла голову и прищурилась.

— Ты обещал.

— Я обещал «как-нибудь». Это не значит «каждую неделю».

— Но я хочу.

— Я тоже. Но мы не всегда можем делать то, что хотим.

Она фыркнула и вернулась к еде. Я знал, что она обиделась, но не стал развивать тему. В конце концов, я не мог превращать свою жизнь в бесконечный отпуск, каким бы соблазнительным это ни казалось.

На работе меня ждал неприятный сюрприз. Марк, мой непосредственный начальник, вызвал меня к себе в кабинет и сообщил, что мой последний отчёт «не соответствует стандартам». Я слушал его, кивал, извинялся, а сам думал о том, что вчера Джесси сказала бы на это что-нибудь вроде: «Он просто хочет тебя укусить, укуси первым». В каком-то смысле её звериная логика была ближе к истине, чем весь корпоративный этикет.

Домой я добрался только к восьми. Открыл дверь, готовясь к тому, что Джесси встретит меня упрёками за позднее возвращение, но в квартире было тихо. Я прошёл в гостиную и остановился.

Она сидела за моим письменным столом. На ней была моя рубашка, которую я не надевал уже бог знает сколько, а в лапах она держала книгу. Мою книгу. Вверх ногами. Она смотрела на страницы с таким сосредоточенным видом, что я не сразу решился её окликнуть.

— Что ты делаешь? — наконец спросил я.

Она медленно подняла голову.

— Читаю.

— Ты умеешь читать?

— Нет. Но картинок тут тоже нет. Странная книга.

Я подошёл ближе и забрал у неё томик. Это был сборник рассказов, который я купил сто лет назад и так и не открыл.

— Ты не умеешь читать, но всё равно сидишь с книгой? — уточнил я.

— Мне нравится запах, — пояснила она. — И то, как ты сидишь с ней. Я видела. Ты становишься тихий и важный.

— Важный?

— Да. Как будто мир подождёт.

Я усмехнулся и положил книгу на место.

— Хочешь, я научу тебя читать?

Она замерла, уставившись на меня с недоверием.

— Это возможно?

— Конечно. Это не так сложно, как кажется.

— А зачем?

— Затем, что ты теперь человек. Ну, почти. И тебе нужно уметь.

Она задумалась. Потом кивнула.

— Хорошо. Научи.

Я сел рядом и начал с алфавита. Мы провели за этим занятием часа два. Джесси оказалась на удивление способной ученицей: она схватывала буквы быстро, но путала те, которые похожи между собой. Когда я показывал ей букву «Ш», она сказала, что это «расчёска для шерсти». Когда увидела «Ж», то заявила, что это «жук с лапками». Я смеялся, поправлял её, а она сердилась и требовала продолжать.

К концу вечера она знала почти все гласные и несколько согласных. Глаза её горели от возбуждения, и она не хотела останавливаться, даже когда я начал зевать.

— Ещё одну, — просила она. — Ещё одну букву.

— Завтра, — я поднялся, потягиваясь. — Продолжим завтра.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она слезла со стула, потянулась всем телом и вдруг, подойдя ко мне, уткнулась лбом в мою грудь.

— Спасибо, — пробормотала она в ткань моей футболки.

— За что?

— За то, что учишь меня.

— Это самое меньшее, что я могу сделать.

Она подняла голову и посмотрела на меня своими огромными голубыми глазами. В них было столько благодарности, что мне стало неловко.

— Ты делаешь больше, чем думаешь, — сказала она.

И я вдруг понял, что, возможно, она права. Что, может быть, всё это — превращение, наша вынужденная близость, эти разговоры — не проклятие, а подарок. Который я получил, сам того не прося.

Мы легли спать, и Джесси снова прижалась ко мне, но на этот раз не во сне, а осознанно. Она положила голову мне на плечо, и я слышал, как её дыхание постепенно становится медленным и ровным.

— Николас, — прошептала она, уже засыпая.

— М?

— Я рада, что стала такой.

Я не ответил. Просто обнял её крепче и закрыл глаза. И впервые за долгое время мне не снились кошмары. Мне вообще ничего не снилось. Только тёплая, мягкая темнота, в которой мы были вдвоём.

Следующие несколько дней слились в монотонную череду пробуждений по будильнику, бесконечных таблиц, совещаний и возвращений домой затемно. Но теперь у этой рутины появился смысл. Каждый вечер, открывая дверь, я знал, что меня ждут. Не пустая квартира с холодными стенами и тишиной, а живое существо, которое слышит мои шаги ещё на лестнице и уже стоит у порога, нетерпеливо перебирая лапами.

Джесси встречала меня по-разному. Иногда она бросалась ко мне, едва я переступал порог, и прижималась всем телом, мурча так, что вибрировали стены. Иногда делала вид, что ей всё равно, сидела на подоконнике, отвернувшись, но уши выдавали её — они поворачивались в мою сторону, ловя каждый звук. А в особенно плохие дни она просто подходила, молча брала меня за руку своей лапой и вела на диван, где усаживала рядом и клала голову на плечо.

Я начал замечать, что в квартире стало чище. Нет, Джесси не научилась убирать в человеческом смысле этого слова. Но она перестала разбрасывать вещи, аккуратно складывала книги обратно на полку после наших уроков и даже научилась закрывать за собой дверь в ванную, когда пользовалась ею. Последнее, правда, далось ей с трудом — она долго не могла понять, зачем нужна эта деревянная преграда, если мы и так живём вдвоём.

— Это называется личное пространство, — объяснял я ей в очередной раз, когда она распахнула дверь, чтобы спросить, где лежит полотенце.

— Что это? — она наклонила голову, и с её мокрой шерсти закапало на пол.

— Это когда человек хочет побыть один. Даже от тех, кого любит.

Она задумалась, и по её морде было видно, что концепция ей не нравится.

— Я не хочу быть одна, — сказала она наконец. — И не хочу, чтобы ты был один.

— Я не говорю, что мы должны быть одни. Просто иногда... ну, когда ты моешься, дверь лучше закрывать.

— Чтобы вода не намочила пол?

— И поэтому тоже.

Она кивнула, приняв объяснение, но я заметил, что дверь она теперь закрывает не до конца. Оставляла щель, в которую могла просунуть морду, если ей вдруг становилось скучно.

Уроки чтения продолжались. Мы занимались каждый вечер, и я поражался, как быстро она усваивает материал. Через неделю она уже складывала буквы в слоги, а ещё через несколько дней прочитала первое слово. Это было слово «кот». Я показал его в книге, и она, нахмурившись, произнесла по буквам: «К... О... Т». Потом подняла на меня глаза, полные восторга.

— Это я! — воскликнула она. — Это же я!

— Ну, — я усмехнулся, — не совсем. Ты кошка.

— Кот, кошка — какая разница. Это слово про меня.

— Вообще-то, это слово мужского рода.

— Что такое род?

Я попытался объяснить, но быстро запутался в лингвистических дебрях и решил отложить грамматику на потом. Джесси, впрочем, не расстроилась. Она продолжала водить когтем по строчкам, и я видел, как её губы беззвучно шевелятся, проговаривая каждую букву.

Где-то на девятый день после превращения я понял, что наши вечера стали тем, ради чего я перестал задерживаться на работе. Раньше я часто сидел в офисе допоздна, потому что дома меня ничего не ждало. Теперь же я с нетерпением поглядывал на часы, сворачивал дела и мчался домой, как школьник после последнего звонка. Марина, моя коллега, даже отпустила по этому поводу пару шуточек про таинственную даму сердца. Я лишь улыбался, не вдаваясь в подробности.

В тот вечер, когда я вернулся, Джесси сидела на полу в гостиной, окружённая разложенными на ковре листами бумаги. Она старательно выводила что-то карандашом, низко наклонив голову, и от усердия кончик её языка торчал наружу. Я замер в дверях, боясь спугнуть эту картину.

— Что ты делаешь? — тихо спросил я.

Она вздрогнула и обернулась. На морде её читалась досада пополам с гордостью.

— Пишу, — ответила она, протягивая мне лист.

Я подошёл, взял бумагу. На ней кривыми, но старательными буквами было выведено: «ДЖЕСИ».

— Одна «с», — мягко поправил я. — Джесси пишется с двумя.

— Двумя? — она нахмурилась. — Зачем? Одна же звучит.

— Так сложилось.

— Глупо.

— Возможно, — я улыбнулся. — Но красиво. Как и ты.

Она недоверчиво посмотрела на меня, пытаясь понять, шучу ли я. Потом потупилась и тихо мурлыкнула. Я сел рядом на пол и обнял её за плечи.

— Ты быстро учишься, — сказал я. — Ещё немного, и сама будешь читать свои любимые энциклопедии.

— А у меня есть любимые?

— Ну, вон та, про кошек, — я кивнул на полку. — Ты её всё время грызла, когда была маленькой.

— Я грызла не потому, что любила, — она прищурилась. — А потому, что она пахла тобой. Ты всегда держал её в руках.

Я рассмеялся. Воспоминание было смутным, но приятным. Та книга и правда была заляпана, углы обгрызены, а кое-где остались следы зубов. Я не выбрасывал её, хотя она давно утратила товарный вид.

— Теперь можешь не грызть, а читать, — сказал я. — Так даже интереснее.

— Правда?

— Правда. В ней полно историй о таких, как ты.

Она удивлённо подняла брови.

— О кошках?

— О разных. И о кошках тоже.

Она повернулась к полке, нашла взглядом потрёпанный корешок и, поднявшись, сняла книгу. Открыла наугад, вгляделась в страницы.

— Здесь много слов, — вздохнула она.

— Ты научишься.

— А пока почитай мне.

Я отложил её лист с именем и взял книгу. Уселся поудобнее, прислонившись спиной к дивану, а она устроилась рядом, положив голову мне на плечо. Я открыл первую главу и начал читать.

Это была книга о диких кошках — о рысях, пумах, леопардах. Джесси слушала, затаив дыхание. Иногда она перебивала меня вопросами: «А что такое джунгли?», «А леопард — это как я, только жёлтый?», «Почему они не живут в квартирах?» Я терпеливо отвечал, и мы уходили всё глубже в текст, пока за окном не стемнело окончательно.

— Они охотятся, — произнесла Джесси, когда я закрыл книгу. — По-настоящему. А я даже мышь поймать не могу.

— Ты давно не пробовала, — заметил я.

— Потому что мышей больше нет. Раньше, в старой квартире, я их ловила. Приносила тебе. А ты ругался.

— Я не ругался. Просто... не знал, что с ними делать.

— Надо было хвалить меня. Я старалась.

Я погладил её по голове.

— Ты была лучшей охотницей на свете, — сказал я. — Я просто не умел это ценить.

Она замурчала, прикрыв глаза. В свете торшера её шерсть отливала медью, и я подумал, что если бы кто-то написал её портрет в этот момент, он был бы прекрасен.

Потом мы ужинали. Джесси научилась пользоваться вилкой, хотя делала это по-прежнему неуклюже, зажимая её в кулаке. Я не поправлял её — зачем? Главное, что она сама хотела быть похожей на меня. И это трогало до глубины души.

— Николас, — позвала она, когда я убирал посуду. — А можно я что-то спрошу?

— Конечно.

— Почему ты не приводишь сюда людей?

Я замер с тарелкой в руках.

— В каком смысле?

— Ну, других людей. Друзей. Или самок. Ты всегда один, кроме меня. Я думала, может, тебе не хочется, чтобы они меня видели.

Я поставил тарелку в раковину и обернулся. Она смотрела на меня с тревогой, и я понял, что этот вопрос мучил её давно.

— Дело не в тебе, — сказал я. — У меня просто... нет близких людей. Так сложилось.

— Но у других есть. Я видела в окно. Они ходят друг к другу. Смеются. Приносят еду.

— У меня по-другому.

— Почему?

Я прислонился к столешнице и скрестил руки. Этот разговор был тяжёлым, но, наверное, необходимым.

— Потому что я не очень хорошо схожусь с людьми, — признался я. — Мне трудно доверять. Трудно открываться. Трудно поддерживать отношения. Легче быть одному.

— Но ты же не один, — возразила она. — У тебя есть я.

— Ты — другое.

— Почему?

Я задумался. Почему? Что отличало её от всех остальных? Может, то, что она никогда не осуждала меня. Не ждала, что я стану кем-то другим. Не требовала, не манипулировала, не бросала. Она просто была. Всегда.

— Ты — моя, — сказал я наконец. — А я — твой. Это не то же самое, что с людьми.

Она кивнула так, будто поняла. Потом подошла и взяла меня за руку.

— Я не уйду, — сказала она. — Даже если ты будешь злой. Или грустный. Или странный. Я останусь.

Я сжал её лапу. Тёплую, мягкую, с острыми когтями, которые она так деликатно прятала, когда касалась меня.

— Спасибо, — прошептал я.

Она поднялась на цыпочки и потёрлась щекой о мою щёку. Шерсть щекотала, и я невольно улыбнулся.

— Ты хороший, — сказала она. — Даже если думаешь иначе.

Мы простояли так несколько минут, пока вода в кране не начала капать с удвоенной силой. Я починил его на прошлой неделе, но, видимо, недостаточно хорошо. Джесси дёрнула ухом в сторону звука.

— Опять капает, — заметила она.

— Завтра починю.

— Ты всегда так говоришь.

— В этот раз правда починю.

Она фыркнула, но я видел, что она не злится. Мы прошли в гостиную, и я снова взял книгу. Она села на пол, скрестив ноги, и принялась перерисовывать какую-то иллюстрацию с рысью. Карандаш скрипел по бумаге, а я читал вслух, и в комнате было тепло и спокойно.

Позже, когда она уснула, положив голову на мою ногу, я сидел и смотрел на неё. На то, как подрагивают её усы во сне, как дёргаются уши, как хвост обвивает её саму, словно защищая. Я думал о том, что сказала она. «Я не уйду».

И я впервые за долгое время поверил. По-настоящему поверил, что не всё в этом мире предаёт. Что иногда чудо стучится в твою дверь, даже если ты не просил. И что иногда нужно просто позволить ему остаться.

Утро субботы началось с того, что я проснулся от щекотки. Джесси сидела на краю кровати и кончиком хвоста водила по моему носу, тихо посмеиваясь. Я притворился спящим, надеясь, что она уймётся, но она не унималась. Тогда я резко открыл глаза и поймал её хвост рукой.

— Попалась, — сказал я.

Она взвизгнула — звук получился странный, нечто среднее между кошачьим мявом и человеческим смехом — и попыталась вырваться, но я держал крепко.

— Отпусти! — крикнула она, задыхаясь от смеха.

— Не отпущу. Будешь знать, как будить меня в такую рань.

— Я не знала, что ты спишь!

— Врёшь. Ты специально.

Она дёрнулась ещё раз, потеряла равновесие и свалилась на меня, придавив всем весом. Я охнул, но не выпустил её хвост. Так мы и лежали — она сверху, пытаясь выбраться, я снизу, удерживая её, — и оба смеялись, как дети.

— Ладно, ладно! — сдалась она наконец. — Больше не буду. Отпусти.

Я разжал пальцы. Она скатилась на свою половину кровати, тяжело дыша. Шерсть её растрепалась, и она выглядела такой забавной, что я снова рассмеялся.

— Злой, — буркнула она, но беззлобно. — И сильный.

— Это ты тяжёлая.

— Я пушистая.

— Ты и то, и другое.

Она шутливо замахнулась на меня лапой, но я перехватил её и притянул к себе. Она затихла, уткнувшись мордой в мою грудь.

— Сегодня выходной? — спросила она приглушённо.

— Да.

— И завтра?

— И завтра.

Она замурчала. Этот звук наполнял всю комнату, и я чувствовал его не ушами даже, а всей кожей. Как будто само пространство вибрировало от её счастья.

— Тогда давай делать что-нибудь, — предложила она.

— Что именно?

— Не знаю. Что-то. Всё. Целый день — это много. Нужно использовать.

Я улыбнулся её энтузиазму. Когда-то я тоже просыпался с таким чувством — что выходные это бесконечность, которую нужно заполнить приключениями. Теперь же я чаще всего хотел, чтобы они просто закончились.

— Давай для начала позавтракаем, — предложил я. — А потом решим.

Завтрак прошёл в уютной суете. Джесси помогала мне резать хлеб, хотя её помощь заключалась в основном в том, что она стояла рядом и комментировала каждый мой шаг. Потом мы ели, сидя за кухонным столом, и она впервые попросила налить ей чай.

— Ты уверена? — удивился я. — Ты же не пьёшь чай.

— Люди пьют. Я хочу попробовать.

Я налил ей полкружки, добавил сахар, размешал. Она понюхала, поморщилась, потом осторожно лизнула. Выражение её морды было бесценным.

— Горячо! — воскликнула она, отпрянув.

— Дуть надо.

— Что?

— Подуй. Вот так.

Я показал. Она наклонилась над кружкой и так сильно дунула, что чай выплеснулся на стол. Мы оба уставились на растущую лужу.

— Ой, — сказала она.

— Ничего, — я потянулся за тряпкой. — В первый раз у всех так.

Она попробовала ещё раз, теперь осторожнее. Сделала глоток, подержала во рту, проглотила.

— Сладко, — заключила она. — Но странно.

— Понравилось?

— Не знаю. Ещё не поняла.

Она сделала ещё глоток, на этот раз увереннее. Потом ещё. К концу завтрака кружка была пуста.

— Я поняла, — объявила она. — Мне нравится.

Я рассмеялся и убрал посуду. День обещал быть долгим и спокойным, и я был рад этому. Никаких машин, никаких тревог, никаких людей. Только мы двое и целая пустота времени, которую нужно чем-то заполнить.

После завтрака мы решили прибраться. Джесси вызвалась помогать, и я не стал отказываться. Она вытирала пыль с полок своим хвостом — зрелище, от которого я едва не подавился смехом, — а я пылесосил. Пылесос она по-прежнему ненавидела, но терпела его гудение, сидя на диване с прижатыми ушами и глядя на него с подозрением.

— Он хочет меня съесть, — сказала она, когда я выключил его.

— Не говори глупостей.

— У него пасть. И он орёт. И засасывает всё подряд.

— Это просто машина. Она чистит ковры.

— Я всё равно ему не доверяю.

Я покачал головой и убрал пылесос в кладовку. Джесси проводила его настороженным взглядом и, только когда дверь закрылась, спрыгнула с дивана и вернулась к своим обязанностям.

К обеду квартира блестела. Мы устали, но усталость была приятной, той самой, после которой особенно вкусно есть и особенно сладко спится. Я приготовил пасту, и Джесси ела её с таким аппетитом, что я невольно залюбовался.

— Ты хорошо готовишь, — сказала она с набитым ртом.

— Спасибо.

— Лучше, чем корм из пакета.

— Это комплимент?

— Наверное.

После обеда мы устроились в гостиной. Джесси снова взялась за свои буквы — теперь она училась писать не только своё имя, но и другие слова. Я сидел рядом и подсказывал, когда она путала «И» и «Й». Она злилась, зачёркивала неправильное и писала снова. Кончик её языка снова торчал наружу, и от этого зрелища у меня теплело внутри.

— Знаешь, — сказал я, — у тебя неплохой почерк. Для начинающей.

— А у тебя?

— У меня хуже.

Она недоверчиво на меня посмотрела.

— Покажи.

Я взял карандаш и написал на чистом листе: «Николас». Рядом она аккуратно вывела: «Джесси». Мы посмотрели на лист. Её буквы были крупнее и немного плясали, но в них чувствовался характер.

— Вот, — сказал я. — Теперь это наш лист.

— Что с ним делать?

— Можно повесить на холодильник.

Она просияла и тут же вскочила, бросившись на кухню. Я последовал за ней, наблюдая, как она деловито ищет магнит. Нашла один — в виде божьей коровки — и прикрепила лист к дверце.

— Красиво, — сказала она, отступив на шаг.

— Очень.

Она повернулась ко мне и обняла. Крепко, по-настоящему. Я обнял её в ответ, чувствуя, как под ладонями бьётся её сердце — быстрое, птичье, совсем не человеческое.

— Мне хорошо с тобой, — прошептала она. — Раньше я не знала, что так бывает.

— Я тоже.

— Правда?

— Правда.

Она отстранилась и заглянула мне в глаза.

— Значит, мы оба узнали что-то новое.

— Выходит, так.

Она взяла меня за руку и повела обратно в гостиную. Мы сели на диван, включили какой-то старый фильм, который она выбрала наугад, и просто сидели, прижавшись друг к другу. Фильм был скучный, но нам было всё равно. Гораздо важнее было то, что происходило между нами — без слов, без объяснений.

Вечером, когда за окном сгустились сумерки, я вышел на балкон. Джесси последовала за мной, закутавшись в свою толстовку. Мы стояли, облокотившись на перила, и смотрели на город. Огни, машины, шум — всё это было далеко, как будто в другом мире.

— Ты жалеешь, что я стала такой? — спросила она вдруг.

Я обернулся. Она смотрела не на меня, а куда-то вдаль, и в её профиле было что-то хрупкое, беззащитное.

— Нет, — ответил я честно. — Ни капли.

— Даже когда я всё ломаю?

— Даже тогда.

Она помолчала.

— А если бы всё вернулось? Если бы я снова стала... обычной?

— То у меня была бы обычная кошка. И я бы любил её так же.

Она повернулась, и я увидел в её глазах слёзы. Я впервые видел, как она плачет. Это было странно и больно.

— Ты не врёшь? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Не вру.

Она прижалась ко мне, и я обнял её, укрывая от ветра. Мы стояли на балконе, и город внизу жил своей жизнью, не подозревая, что двумя этажами выше происходило чудо.

— Я не хочу обратно, — прошептала она. — Я хочу быть такой. С тобой.

— Хорошо, — я погладил её по голове. — Будь.

Она закрыла глаза и замурчала. А я сидел, слушал этот звук и думал, что, возможно, впервые в жизни я действительно хочу, чтобы всё осталось как есть. Без перемен. Без «исправлений». Без попыток вернуть нормальность, которой, если честно, у меня никогда и не было.

Нормальность — это то, что мы создаём сами. И моя нормальность теперь — это большая, тёплая, пушистая кошка, которая разговаривает со мной, задаёт слишком личные вопросы и спит поперёк кровати.

И знаете что?

Меня это устраивает.