Предел допустимого (гет)

В тот день у них был выходной. Такое случалось, мягко говоря, очень нечасто. Чтобы у обоих сразу. Ему порой даже начинало казаться, что руководство космопорта состоит в каком-то специальном заговоре по этому поводу с руководством госпиталя. Или кто там у них расписания составляет.

По привычке он проснулся рано. Энжи еще спала, и сначала он долго лежал и смотрел на нее. Ни о чем особенно не думал, просто смотрел. Потом тихо встал, вышел в кухню, не глядя нажал кнопки на панели: каф, завтрак, еще каф. Машина была самой простой и, как всегда говорила Энжи, безнадежно устаревшей, но работала безотказно. Он искренне не понимал: а что еще надо-то? Вообще до сих пор было странно… все это. Не только устройство, способное за шесть минут сварганить завтрак. Квартира, так и не ставшая домом, но все же ставшая чем-то важным, своим местом. Женщина, которая каждую ночь засыпала рядом с ним без малейшего намека на страх (а происходящее до того было еще страннее, тело одновременно стремилось к этому и совершенно не понимало, как возможно почувствовать столько сразу и сохранить единую и цельную форму, — за год с лишним он не освоился и не приспособился, нет). Ребенок, который бурно радовался его приходу. Необходимость садиться на спидер и тащиться куда-нибудь за пределы Ханна-Сити, на пустыри, чтобы потренироваться. Возможность иметь претензии к составителям рабочего расписания. Жизнь как таковая. Дастин — и то было проще себе объяснить.

Дверь в комнату Кая открылась, оттуда высунулась маленькая вихрастая голова:

— Эни? Я к тебе, ладно?

— Давай. Только тихо, мама спит еще, вчера работала допоздна.

— Ага.

Кай нырнул обратно и через минуту примчался уже причесанный (правда, видимо, пятерней). Так же не глядя нажал на кнопки, машина снова почти бесшумно замигала индикаторами. Кай уселся ждать прямо на пол, скрестив ноги. Потом вдруг спросил:

— Эни, а ты научишь меня сражаться на мечах? Это так круто! Я видел, как ты делаешь. И оно: вжжжух, вжжжух! Я тоже так хочу! Научишь?

«Ни за что! — подумал он моментально, не успев еще даже дослушать. — Нет. Что угодно. Но не это».

Нужно было как-то объяснить Каю, найти слова, но, судя по всему, мысль получилась громкой. Кай грустно вздохнул:

— Эх… Понятно. Жалко, что нельзя… — потом поднялся на ноги, забрал из отсека свой завтрак, плюхнулся за стол и обиженно засопел.

— Слушай… — начал Энакин, но его прервал звук дверного сигнала. Кто-то пришел.

Гостей у них практически не бывало, тем более таких, которые приходят без предупреждения. Хан заглядывал иногда — отдышаться немного (дома у него сейчас было громко, Бену шел десятый месяц…), а чаще всего они просто приходили вдвоем после смены. Периодически приезжал Люк, но всегда договаривался заранее, совместить их рабочие графики тоже нужно было еще умудриться. Лея… ну там понятно. Впрочем, параллельно с воспитанием младенца ей даже удавалось продолжать службу в сенате. Пока что. Поговаривали, что столицу собрались куда-то с Чандрилы переносить, ясное дело — с сенатом вместе…

И вот кто-то пожаловал. Рано утром. Чтобы точно застать дома. Никакого враждебного намерения от пришедшего Энакин не чувствовал. В Силе что-то звучало, но в этом не было опасности, и, пока он пытался понять, что же там было, Кай рванул открывать. Энакину было слышно из кухни, как тот возится с замком, растерянно здоровается, впускает кого-то внутрь… Что-то очень давнее, очень знакомое толкнулось внутри, он закрыл глаза, встряхнул головой, встал. Медленно вышел, уже понимая, но еще не решаясь разрешить себе это понимание. Да. Конечно.

— Шпилька! — выдохнул он. — Шпилька…

— Учитель… Энакин… Значит, правда, все правда… Мне говорили, но я… Невероятно…

Энжи, разбуженная дверным сигналом, вышла как раз в этот момент. Он проследил за тем, как гостья перевела на нее взгляд, улыбнулась:

— О, здравствуйте, доктор Крайтон… Должна сказать, я потрясена… вашей работой.

— Вы что, знакомы? — оторопело спросил Энакин.

— Встречались, — усмехнулась Энжи. — Однажды. Каф пили вместе. Было дело.

Это совсем ничего не объясняло, но он решил, что к прояснению этой загадки лучше вернуться позже. Впрочем, как и что говорить сейчас, он понятия не имел. Только ощущал, как колотится внутри живое сердце. Энжи, кажется, тоже была растеряна.

— А разве так бывает, что сразу все взрослые вроде и рады, а вроде и не знают, что им делать? — спросил Кай, потом развернулся к гостье: — А ты внутри светишься. Пойдем, нового дроида покажу, мы вместе с Эни его вчера дособирали. Это уже девятый! Хочешь? Это недолго.

— Ну, если вчера, да еще вместе с Эни… — засмеялась та, — конечно хочу. Как тебя зовут?

— Командир Кай Крайтон, — очень серьезно представился Кай и протянул руку.

— Асока. — Она ответила на рукопожатие.

— Я знаю! Пойдем, Асока!

— Слушаюсь, сэр! — Она снова внимательно посмотрела на Энакина, покачала головой, снова улыбнулась Энжи: — Мы сейчас. Только посмотрим дроида. Это недолго.

Пока Асока и Кай смотрели дроида (через дверь было слышно: Кай что-то восклицал, Асока смеялась), Энжи дошла до кухонной машины, забрала свою кружку, села за стол. Энакин сел рядом.

— Она твой падаван, да? — спросила Энжи.

Он молча кивнул.

— Я далеко не сразу узнала, что у тебя был падаван. А ты не рассказывал.

Он опять кивнул и подумал, что не рассказывал не только ей. Он научился думать про Люка, про Лею, про Оби-Вана, про мать. Даже про Падме. Научился называть эти имена не посреди кошмара или после него, просыпаясь в холодном поту, а просто в разговоре. Исключительно с Энжи, но все-таки. Это были непростые разговоры, но они были. И только про Асоку — не получалось. Даже лицо ее представить было невозможно. Упрямая, безрассудная девчонка. К кому она хотела тогда пробиться, до кого докричаться? «Энакин… Я не брошу тебя… на этот раз!..» Вейдер убил бы ее — там, на Малакоре… Он точно убил бы ее. Уничтожил бы последнее явное доказательство, что Энакин Скайуокер на самом деле существовал, что он все еще существует, что он, на свою беду, слишком хорошо ее обучил… Когда на Дастине Энжи подошла к черной фигуре вплотную, — у него все оборвалось: он уже видел похожее. Изнутри расколотого шлема.

— Я расскажу, Энжи. Не знаю как, но расскажу.

— Но сначала… расскажи ей. — Энжи придвинулась к нему, обняла, шепнула на ухо: — Ты справишься, Скайуокер.

А потом продолжила уже в полный голос:

— Сегодня гонки, Кай давно просился посмотреть. Мы вернемся через три часа.

Асока вышла к ним, показала взглядом в сторону комнаты Кая:

— Телепат?

— Да, — усмехнулась Энжи. — В этом доме никому не удается остаться незамеченным, если громко думаешь. — Она помолчала и добавила: — Или если светишься внутри.

Кай был в восторге, когда услышал про гонки. Но и от необычной гостьи уходить ему явно не хотелось. Асока пообещала, что обязательно дождется его возвращения: предыдущие восемь дроидов, а также панель управления шаттлом в масштабе 1:3, модель тяжелого крейсера типа «Дредноут» и механическая песчаная муха с планеты Татуин сами себя не посмотрят, ясное дело.

Когда Энжи с Каем ушли, сразу стало тихо и сложно. И тепло. И горько. И невыносимо.

— Каф, значит, вместе пили… — задумчиво сказал Энакин, потому что нужно было что-то сказать. — Ты по-прежнему сыплешь туда гору своих ужасных пряностей, хотя так вообще никто не делает?

— Ты помнишь это? — Асока засмеялась. — Поразительно. По-прежнему сыплю, да. В этой галактике есть и неизменные вещи.

— Вот, держи. — Он поставил перед ней кружку. — Насыпал уже.

Они помолчали еще. Все это время Асока смотрела на него не отрываясь. Энакин же пытался смотреть куда-то в сторону, мимо, но там так и не нашлось ни одного предмета, за который можно было бы зацепиться, ни одной точки в пространстве, которая оказалась бы достаточно надежным укрытием. В конце концов он поднял взгляд.

— Асока…

Она зажмурилась, вдохнула судорожно.

— Мне так не хватало тебя все эти годы. Где же ты пропадал так долго… Я скучала, учитель.

— Не называй меня так. Какой теперь из меня учитель…

— Такой. Думаешь, чьи записи с наставлениями я раз за разом включала, пока тренировалась? Чей голос в моей голове приказывал встать и идти, когда уже почти сдалась? Кто бубнил свое «Еще раз, Шпилька!», «Подумай лучше, Шпилька!», «Ты сможешь, Шпилька!», когда что-то не получалось и, казалось, не получится никогда? У меня не было других учителей. Так что терпи, учитель!

— Записи с наставлениями? — Он вроде бы никогда не делал никаких записей. Или делал?

— Ну да! Восемь часовых тренировок! Ты записал их, когда понял, что я не останусь в Ордене… Ты забыл? Про пряности в каф помнишь, а это забыл?

— Я многое забыл, Асока… Прости.

— Тогда… — Она попробовала каф, поморщилась. Видимо, с пряностями он все же перестарался. — Тогда расскажи все, что помнишь. Расскажи мне себя. Я буду слушать. Я же до сих пор не понимаю, кто ты такой. Кто сейчас сидит напротив меня.

— Если бы я сам это понимал…

Он долго, долго говорил — то медленно, тяжело, останавливаясь и подбирая слова, то быстро и беспорядочно, обрывая фразы, запутываясь в них. Впервые все это разворачивалось перед ним не как обрывки событий и образов, а как единая, последовательная история, как будто камера брата Энжи почему-то решила собрать из разодранных фактов не ложную утешительную картинку, а его реальную жуткую биографию. Палпатин, приказ, храм, Падме, Мустафар… Потом скафандр — и мир вокруг скафандра, казавшийся ненастоящим, поддельным. Ему подсунули эту фальшивку вместе с обугленным телом и цифрами с внутренней стороны линз. Фальшивку не было жалко. Незачем было ее беречь. Настоящий мир закончился — в тот ли момент, когда искалеченный магистр Винду рухнул вниз из окна в кабинете канцлера, или в тот, когда в Зале Совета жались друг к другу испуганные дети, или в тот, когда он спрыгнул на раскаленную поверхность Мустафара, бросив через плечо: «Подожди в корабле, R2, я быстро». Так или иначе, настоящий мир — закончился. Фальшивку можно было только ненавидеть. Вокруг бегали, кричали, хватались за горло и умирали голографические фигурки. Голографические города и планеты рассеивались на голографические атомы. Сильнее всего этого он ненавидел только Его Величество Императора — тот был определенно самым что ни на есть настоящим и демонстрировал это порой крайне доходчивым образом. На самой же верхушке этой пирамиды ненависти валялся безвольной куклой слабый, никчемный, раздавленный Энакин Скайуокер. Никак не получалось добить его окончательно. Всякий раз, когда казалось, что он точно исчез и больше не будет мозолить глаза, возникало что-то, что возвращало его к чахлой, но такой раздражающей жизни. Вот и на Малакоре…

Асока заметно напряглась, когда он заговорил про Малакор, сжала губы, прикрыла глаза. Он опомнился, вздрогнул и умолк. Обхватил голову ладонями.

— Нет, говори, — тихо попросила она. — Говори, пожалуйста. Мне нужно знать. Не жалей меня.

— Тогда и ты меня не жалей. Хорошо, что наша дуэль прервалась. Иначе ты бы умерла.

— Потому что ты меня услышал? Энакин Скайуокер меня услышал?

— Да. Потому. А после… гораздо позже… я подумал, что это повторяется уже с другим человеком.

Он не собирался говорить этого сейчас, а может быть, и вовсе никогда. Но мысль не давала покоя и пробилась сама, вопреки намерению.

— В каком смысле?

Он принялся рассказывать про Дастин. Про голодиск, про ветер, про зимних призраков на равнине.

— Подожди-ка, — остановила его Асока. — Вы год просидели на Дастине?

— Не на основном. Дастин-XII, самая дальняя планетка системы, крошечная, заброшенная. С крупный астероид размером. Она даже не на всех картах есть. А что?

— Какой это сектор, помнишь?

— Конечно. Сектор Эхосик, регион Экспансии.

— Знаешь, какая там соседняя система?

— Ну… Их там много. Какая?

— Шили. Моя родина. Я рассказывала тебе про Дастин. Ну, вспоминай! Я же очень много рассказывала тебе про Дастин. Дрянное место. Ты и это забыл? Про сказки оттуда, которые рассказывали на ночь маленьким тогрутам и которыми пугали тех до икоты. Про ветер и снег, которые выдувают из людей то, что не должно было с ними случиться, и заставляют посмотреть этому в глаза. Про дастинские эпосы идиотские, в которых все красиво и благородно, лишь бы этот кошмар прямо не называть. Там какое-то биополе, что ли. Толком никто не знает, как это работает, — все, кто пытался исследовать феномен, удирали, сверкая бортами, в лучшем случае через месяц. Форсъюзерам так и вовсе туда соваться нельзя, такая болтанка начинается… А тут трое сразу…

Он смотрел на нее в оцепенении. Потому что действительно только сейчас вспомнил ее давние рассказы. На Шили непослушных детей грозились отвезти на планеты системы Дастина зимой и оставить там дней на пять. Никого не отвозили, конечно.

— Ты ведь поэтому его и выбрал. Дастин. Слово было знакомым…

— Я просто ткнул в карту наугад.

— Ну конечно. Точно. Просто ткнул в карту. Своим дурацким избранным пальцем. Что у тебя бывало «просто» хоть когда-нибудь, учитель? А? И кто к вам там явился?

Он рассказал: сначала к Энжи пришел неприятный мертвец из прошлого, который вытягивал из нее жизнь, и все становилось хуже и хуже. Допустить этого было никак нельзя. В своем живом прошлом этот мертвец был имперским офицером. Так что потом… было легко договориться и решить проблему.

— С кем? — Асока посмотрела на него в упор. — И о чем? С кем, Энакин?

— С… Вейдером. Он его прогнал. Я-то ждал Императора, конечно… То есть не то чтобы ждал… Но пришел он.

— А ты? Что ты пообещал взамен? — Она прищурилась. — Ведь ты же пообещал.

— Пообещал… ну пообещал. Асока, я вообще думал, что придет Палпатин, понимаешь? Я принял эти дикие правила, я был готов. А это… Ну что это такое? Ну бред же. Насмешка. Это же я сам к себе пришел, получается. Энжи было плохо, я не мог допустить, чтобы… Ну а с собой уж я бы как-нибудь разобрался по ходу дела… Я так думал… До какого-то момента… Пока оно не загорелось…

Он рассказывал дальше, Асока странно смотрела на него. Потом, когда он дошел до конца истории, спросила:

— Ты пообещал себя, Энакин?

— Я пообещал… приходить и слушать его. Ну и приходил, слушал. Потом начал отвечать. Возражать, сопротивляться. И не понял, когда и как произошло остальное.

Асока закрыла глаза, развела руками.

— Знаешь… Когда я была маленькой, в нашей деревне произошел случай. Охотники поставили ловушку, в нее угодил акул, такая местная хищная тварь. Не помню подробностей, но он как-то вырвался — весь израненный, с ободранной шерстью, но вырвался и убежал в лес. Ловушку восстановили на том же месте, не рыть же новую яму. И через несколько дней в нее опять попался тот же акул. Раны только-только стали затягиваться, узнать его было легко. И уж на второй раз охотники довели начатое до конца.

— А что мне оставалось делать? — взорвался Энакин. — Энжи из-за меня там оказалась. Только я был виноват во всем. Мне и нужно было разбираться — любой ценой.

— Прекрати это, — ледяным голосом сказала Асока. Он никогда не слышал у нее такого тона. Впрочем, нет, слышал. Там же, на Малакоре. «— Месть не путь для джедая. — А я не джедай!»

— Прекратить что? — опешил он.

— Гордиться. Ты себя слышишь, Энакин? «Я, мне, из-за меня. Только я и виноват. Я был Избранным. Я пал. Я не знаю, кто я теперь». Хватит думать, что все дело в одном тебе! Вокруг тебя полно живых людей. Всю жизнь так было. Одни тебя любили, другие на тебя охотились, третьи тебя использовали. Хватит уже обещать себя всем подряд, как будто это сразу решает любые проблемы! За твои попытки расплатиться собой слишком больно и дорого платят другие! Не только ты делал страшное. С тобой сделали страшное, чудовищное, признай уже это наконец. Вейдер возник не потому, что ты такой молодец и все контролировал. Тебя загнали, как зверя, и подсадили в тебя Вейдера, как смертельный вирус, а потом двадцать лет не давали излечиться. Спроси у Энжи про свой скафандр, если сам до сих пор не понял. Ни хрена ты не контролировал.

Повисла тишина. Позвенела в ушах. Посвистела спидерами за окном.

— Я позволил этому происходить, — глухо сказал он наконец. — Я согласился.

— Да. Так не позволяй больше! Не соглашайся! А если так уж хочется обещать себя кому-то, если ты вот прямо жить без этого не умеешь, пообещай вон доктору Крайтон, которая ради тебя через полгалактики притащила кучу аппаратуры и по кусочкам тебя собирала полгода, от судей отбивалась и тебя из их лап вытаскивала, а потом год сидела с тобой на Дастине этом проклятущем. Каю пообещай, он тебя обожает, только и слышно: Эни то, Эни это, а вот мы с Эни... Можешь мне тоже пообещать немножко… учитель. Пригодится. Но и сама возможность на тебя наорать наконец живьем — вполне награда.

— А ты научилась быть жесткой, падаван.

— Сам велел не жалеть тебя, — фыркнула она.

— Асока… — Он положил руку ей на плечо. — На Малакоре… В общем… Я… он… потом искал тебя в обломках храма. Твое тело. И не знал, что страшнее, — найти или не найти.

— Я не должна была уходить из Ордена, — сказала она. — Я тебя бросила. Когда вообще нельзя было. Совсем никак нельзя. Прости меня, Энакин, я… очень виновата перед тобой. Может, и не было бы никакого Вейдера, если бы я осталась, как ты тогда просил. Все эти годы я думала об этом. И сейчас думаю.

— О, смотрю, ты тоже так умеешь. «Я, мне, из-за меня…»

Она кивнула и усмехнулась:

— Ну так… У меня был хороший учитель. Передал все свои навыки.

— Да уж… Твоя очередь. Расскажи теперь, как ты жила, Асока. Что я пропустил.

— Сущие пустяки. Всего лишь полжизни. Ну слушай…