Кадры решают всё (джен)

Малкадор и Магнус ждали Императора в операционной одни.

— Разогнал я к черту сервиторов, — пояснил Малкадор. — Не люблю я их. На святое же дело идем, тут нужно с чистым сердцем и светлыми помыслами, а не когда вокруг тебя картина Босха, а ты на ней — главный экспонат.

— Малкадор, ты же сам говорил мне, что Гвозди Мясника, известные также как Круциамен, нельзя удалить, — наконец дал волю своим сомнениям Магнус, он еще не привык по долгу службы делать невозможное и в подобных ситуациях еще мог дать слабину и положиться на те силы, на которые не стоит полагаться. — Если мы начнем их удалять, Ангрон погибнет.

— Ты говори, — предложил Малкадор Императору. — Я-то знаю, что ты задумал.

— И я, и Малкадор — Вечные, — открыл Магнусу семейную тайну Император. — Нас невозможно убить, потому что мы все равно регенерируемся. Это заложено в нашей душе и в нашей крови, потому что еще древние говорили, что кровь есть душа. Если я поделюсь с Ангроном своей кровью, эта способность к регенерации ненадолго перейдет и к нему. Малкадор будет резать и потихоньку из Ангрона Гвозди вытягивать, ты — контролировать процесс через варп. А из меня вы будете качать кровь.

— Не хватит же, — севшим голосом пробормотал Магнус.

— Я буду регенерироваться. Умирать и воскресать, впадать в кому, терять целые участки мозга — и регенерировать снова. Жаль, что придется это делать в сознании, без наркоза, чтобы не отчалить духом в варп слишком надолго.

— Лучше бы меня донором взял, — к удивлению Магнуса предложил Малкадор. — Не ровен час загубим тебя. Меня хоть не так жалко.

— У меня крови больше, а ты лучше как лекарь, — не принял жертву друга Император. — Я-то в основном ломал и убивал, лечил я мало.

— Ты прости меня, если что не так, — серьезно попросил Малкадор, и на глазах у пораженного Магнуса величественная фигура его отца стала уменьшаться, через несколько секунд рядом с Малкадором стоял просто могучий широкоплечий человек.

— И ты меня прости, мой верный друг, если я в чем перед тобой виноват, — совсем по-человечески сказал Император, и два создателя Империума обнялись словно перед дальней дорогой.

Почти сразу словно по заказу Мортарион вкатил в операционную Ангрона, чей могучий организм все же одурманили смешанные Мортарионом вещества.

— Что колол ему, список оставь, — распорядился Малкадор. — И ступай, мы уже начинаем.

С самого начала работа столкнулась с трудностями.

— Магнус, кровопийца, хорош кровь качать! — командовал Малкадор, он действительно был неплохим и опытным лекарем и за свою почти бесконечную жизнь приобрел еще и черный хирургический юмор. — Я ему черепушку сверлю, а она тут же обратно регенерирует.

— Так ты не дырки сверли, а по полной трепанацию делай, чтобы крышечку снять, — советовал Император со своего операционного стола, он пока только чувствовал небольшую слабость и головокружение. — В дырках тебя постоянно зажимать будет, это ж примарх, а не редькин хвостик.

— Эти реплики с мест напоминают мне один случай, когда я Громовых Воинов латал, — с ехидцей отозвался Малкадор. — Я одного эпидурально обезболил и стою колени ему чиню, а он, шельма, каким-то образом протащил с собой спиртягу, в момент нарезался и песни мне поет.

Наконец работа все-таки пошла, и Малкадор взбодрился и повеселел.

— Магнус, давай принимай асану «Я у папы дуралей» и шуруй в варп, — командовал Малкадор. — Будешь провода эти помогать держать астральным методом.

— Только крепко слишком не берись, мало ли кто там на другом конце, который в варп уходит, — советовал Император, он тоже ненадолго вышел в варп, пока его тело отчаянно и мучительно боролось со смертью. — А то от Тзинча мы тебя уже отбивали, теперь от Кхорна отбивать придется.

— Ты если Кхорна увидишь — как дай ему по яйцам! — весело предлагал Малкадор, он уже подцепил Круциамен и тащил его, и нервная система Ангрона, укрепленная кровью Императора, с нечеловеческой скоростью регенерировала, заращивая поврежденные участки.

— А они у него есть? — удивлялся Магнус к вящему удовольствию двух старых матерых псайкеров.

— Ну ты подумай, что богу крови и черепов может быть как серпом по яйцам, — предлагал Император то ли в шутку, то ли всерьез.

— Кротость?

— Вот, правильно, — одобрил Малкадор. — Вот так кротко, со смирением так — как дай ему по яйцам!

Кропотливая ювелирная работа все тянулась, и веселье постепенно иссякало.

— Магнус, едрить твои павлиньи перья! — в сердцах кричал в варп Малкадор. — Ты астральную проекцию нервной системы совсем не видишь? Мы для чего тебе вторую гляделку сохранили — чтобы ты пялился в варп как солдат на вошь?

— Да нормально же они выходят!

— Это тебе там нормально, а у меня он судороги выдает и ногами пинается, я магией держу.

— На один уровень спустись, оттуда лучше будет видно, — советовал сыну Император.

— Тебя только в варпе не хватало, — ворчал на него Малкадор. — У тебя уже в аорте давление как у импотента в письке, сделай с этим что-нибудь.

Император снова возвращался к мучительному бытию на грани смерти, а Малкадор продолжал выуживать из Ангрона Круциамен, тихо ругаясь о том, куда проросли все эти щупальца.

Вскоре эмоции притупились, Магнус чувствовал скорее скуку от своей однообразной работы и постепенно понимал, что не только отец, но и благородный Малкадор тоже принял на себя основные тяготы.

— Друг мой драгоценный, ну продержись еще немного, — упавшим голосом просил Малкадор Императора. — Давай, регенерируйся хоть как, я не могу работу останавливать, они сразу же еще крепче врастают.

— Ладно, не причитай, — устало отвечал Император и исчезал из варпа, возвращаясь на свое смертное ложе.

А потом Малкадор сказал «Всё!», и Магнус, вернувшись в реальность, увидел, что заляпанный кровью Малкадор сидит на полу, от многочасового напряжения у Малкадора тряслись и руки, и ноги.

— Через три минуты или пять заканчивай переливание, — тихо проговорил Малкадор. — Я тут полежу пока. Поставь брату капать фигню какую, хоть физраствор, и за мониторами следи.

Ангрон очнулся в светлой комнате с белым потолком и сначала подумал, что попал на тот свет: больше не было ни постоянной боли, ни патологического беспокойства, от которого раньше хотелось скрипеть зубами. На душе теперь было радостно и спокойно, словно забравшие ее к себе добрые боги платили ему сторицей за все его страдания в долгой и тяжкой жизни.

Ангрон слегка повернул голову налево, увидел в нескольких футах гладкую стену и посмотрел направо: рядом с ним, на такой же высокой и узкой постели, лежал пепельно-бледный темноволосый человек, в котором едва теплилась жизнь, а черты его лица хранили следы недавней муки. Ангрону захотелось коснуться его рукой, он теперь снова ощущал в себе силу исцелять прикосновением и брать на себя чужие печали, но дотянуться бы не вышло, и Ангрон попытался встать.

— Полежи еще хоть полчаса, дай своему организму окончательно прийти в порядок, — посоветовал Ангрону тихий голос, и Ангрон, чуть приподняв голову, увидел лежащего на полу изможденного старика. — Отец твой всю свою кровь несколько раз отдал, чтобы можно было из тебя вытащить твои Гвозди Мясника. Обидно будет, если ты теперь себе навредишь.

И тогда Ангрон окончательно понял, что с ним только что произошло.

— Светлые боги, — пробормотал Ангрон и почувствовал, что сейчас он в первый раз в жизни заплачет от счастья. — Неужели же их действительно больше нет?

— Здравствуй, брат, — сказал Магнус, он единственный из присутствующих оставался бодр. — Это Малкадор, он у нас не всегда лежит на полу, он просто очень долго оперировал и сильно устал.

— Где мои братья, с которыми я был на Нуцерии? — дернулся Ангрон, и мониторы вокруг него сразу запищали, а Магнус успокаивающе положил ему руку на грудь, некоторым приемам магического врачевания Магнус все-таки успел научиться.

— Они здесь, — увещевательно ответил Магнус. — Тебе осталось подождать совсем немного.

Голодные и израненные боевые товарищи Ангрона, бывшие рабы и гладиаторы, заняли самый большой зал флагманского корабля, обычно использовавшийся для торжественных церемоний. Конрад Керз сотоварищи, пользуясь своим биологическим превосходством и огромным опытом Ночного Охотника, переловил их так быстро, что даже не стал разоружать, и теперь с нелюдимостью доставленных на борт повстанцев приходилось считаться.

Механикум и апотекариев, которые предлагали исцелить их раны, нуцерийские гладиаторы откровенно шарахнулись, а потом прогнали. Делегацию космодесантников из Двенадцатого Легиона назвали огринами и тоже не стали слушать. Робаута Жиллимана, пришедшего разъяснить гостям поневоле, куда они попали, прогонять поостереглись, но совсем не поняли, потому что Робаут методично начал с Великой Ночи и основания Империума. Лоргар пришел с проповедью о милости Императора и с гружеными едой сервиторами — его тоже выслушали, тоже не поняли и принесенной еды предпочли не касаться.

Наконец на счастье нуцерийцев за дело взялся Леман Русс.

— Я брат вашего вождя и тоже вождь, — начал с главного близкий к народу Леман. — По законам гостеприимства те, кто разделил трапезу, до следующего заката считаются друзьями: бесчестье для хозяина — напасть на гостя, которого принял, и бесчестье для гостя — отплатить злом за приют. Вы зачем не едите — драться со мной собираетесь? — и Леман Русс закинул в свою бороду пару теплых сарделек.

— Где Ангрон? Что с ним случилось? — спросили Лемана командиры повстанцев, а остальные с их одобрения стали рассаживаться вдоль огромного стола, который недавно накрыл для них Лоргар.

— За здоровье и благополучие Ангрона сейчас борется государь Император, — коротко и просто ответил Леман, и это объяснило повстанцам благо государевой власти куда лучше, чем пространные рассуждения Жиллимана и поэтические сравнения Лоргара.

Вскоре после появления Лемана повстанцы дождались и появления своего вождя: Ангрон вступил в огромный зал в сопровождении двух стариков. Сухой и седой старик двигался довольно бодро, а могучий черноволосый с проседью человек шел с трудом, опираясь на руку Ангрона. Впрочем, повстанцы сразу поняли его силу и власть — он велел Леману Руссу принести лавку, и это тут же было исполнено.

— К стене поближе поставь, — распорядился Император, а потом сел на лавку и устало закрыл глаза, привалившись спиной к стене.

Нуцерийцы окружили Ангрона, к Ангрону тянулись сотни рук, которых он едва успевал коснуться, прежде чем прилив общей радости прибивал к нему новых людей. Радость его товарищей была не только радостью встречи: каждый чувствовал, что к ним вернулся прежний милосердный и сострадательный Ангрон, и даже его дар исцелять и ободрять одним прикосновением был таким же, как и прежде.

Ангрон успевал и что-то рассказывать, отвечая на сыпавшиеся на него вопросы, и во время его рассказа его друзья все чаще взглядывали на Императора, но тот ничего этого не замечал, прислушиваясь к своему телу и помогая ему восстанавливаться — пока что Император двигался и говорил только за счет своих псайкерских способностей, старый Олланий Пий, проживший всю вечность простецом и не обладавший псайкерским даром, на его месте еще пару дней лежал бы в коме.

Император открыл глаза, только когда его колена нерешительно коснулась чья-то рука, и увидел перед собой старого гладиатора, опустившегося перед ним на одно колено.

— Государь, — с почтением произнес старый гладиатор, в нуцерийском восстании бывший правой рукой Ангрона. — То, что вы сделали для Ангрона… а значит, и для всех нас… это же невозможно выразить словами…

Император хотел ответить фразой, которую он узнал на Фенрисе от легионеров Лемана: «Я осознал свою ошибку и исправил ее» — это было бы честно, но тогда слишком многое пришлось бы объяснять — и, к счастью, ничего объяснять ему не пришлось, потому что в зал вернулся юркий Джохара, незаметно выскользнувший из дверей еще тогда, когда пришел Леман.

— Там, где мы стояли лагерем, теперь огрины всех рубят в капусту, а гиганты на это смотрят! — радостно объявил Джохара. — Высоких Всадников мочат, их гвардию, егерей — вообще всех мочат!

А потом Джохара закричал изо всех сил «Ангрон!» и полез к своему спасителю и другу по плечам своих соратников.

Большинство примархов действительно наблюдало с капитанского мостика за боем отобранных Императором космодесантников и преследовавших отряд Ангрона карателей, избегая в этот бой вмешиваться, как и велел Император. Император, по-прежнему поддерживаемый Ангроном, прошел к своим сыновьям, а Леману Руссу удалось остановить нуцерийских повстанцев, которые тоже собирались вломиться в командный отсек, и организовать для них трансляцию боя в коридорах, которые они запрудили, вырвавшись из главного зала.

Те примархи, которые недавно присоединились к Великому Крестовому Походу, всегда видели Императора как сияющего золотом гиганта, ростом подобного им или даже выше, и теперь с удивлением смотрели на усталого человека с проседью, бредущего рядом с их статным исцеленным братом. Конрад Керз первым подошел к Императору, а потом и Мортарион, хлебнувший в жизни горя, встал рядом с отцом, чтобы поддержать его под другую руку.

— Десятки мрачных видений оставили меня сегодня навсегда, — произнес Конрад Керз почти с благоговением. — Спасибо за то, что ты сумел сегодня сделать, отец.

— Нет судьбы, — еще раз повторил Император. — Самым главным было помочь Ангрону. Это было главное.

— Спасибо, что спас моих людей, брат, — в свою очередь сказал Керзу Ангрон, и братья обменялись крепким рукопожатием.

— Это была простая работа, — снова сказал Конрад. — И приятная.

Долгая жизнь на жестокой Нуцерии и постоянные бои на арене ожесточили сердце Ангрона: он был по-прежнему сострадателен и милосерд, но его милосердие теперь распространялось только на своих соратников и на тех, кто страдал безвинно. К тем же, кто был причиной этих страданий, и даже к тем, кто их допускал, закрывая на них глаза, сердце Ангрона стало безжалостным, и он теперь с мрачной усмешкой смотрел на усеянное трупами поле битвы и загоревшийся ближайший город.

Пара десятков космодесантников в полном боевом облачении были огромной силой, на столкновение с которой преследователи повстанцев не рассчитывали и сразу же понесли тяжелые потери. Но и космодесантникам бой дался нелегко: Эреб, Кроагер, Грульгор и Тифон были убиты, Люций, подумавший, что он вечный, уже умирал, тяжело были ранены Кор Фаэрон и Эйдолон, но Фозис ТКар сражался вовсю, поддаваясь на соблазны варпа, и выжигал колдовским пламенем все вокруг, апотекарии Байл и Лланхасай нашли друг друга и начали мастерить из останков павших каких-то ужасающих кадавров, которые уже пошли в бой, а Гендор Скраивок прорвался в город и выпустил там из темниц такую отпетую сволочь, которую даже восставшие рабы почли за лучшее оставить под замком, а вот Скраивок легко и без сомнений взял под свое начало.

— Спасибо, что не взял у меня Абаддона, батя, — тихо сказал Хорус, подойдя к Императору. — Я твою затею сразу не понял, мне только потом Сангвиний растолковал, что ты собрал из всех легионов самых чудозвонов и приговорил их к геройской смерти.

— Абаддон — это твоя тень, Хорус: куда ты, туда и он, — прежним твердым голосом, проникавшим в самую душу, проговорил Император, а чуткий Ангрон почувствовал, что отцу по-прежнему тяжело даже просто говорить, не то что говорить столь убедительно. — Если ты останешься благородным и справедливым человеком, и Абаддон будет таким же. А погубишь свою душу — погубишь и его вместе с собой. Пусть тебе тогда стыдно будет, что самого преданного тебе человека ты загубил.

Ангрон уже давно начал ощущать, что Император принимает его целительскую помощь, но принимает ее дозированно, не желая его истощить. Раньше Ангрон не сталкивался с такими сильными псайкерами, которые могли бы противостоять его дару, да и зачем бы кому-то было отказываться от благодеяния? Это мог сделать только отец, и постепенно Ангрон начал ощущать, что страдания тела — не то, что тяготит Императора больше всего. Постоянной тяжестью лежала на его душе тревога за сыновей, за балансирующее на тонкой грани человечество, которое то и дело норовит соскользнуть в пропасть, и эту тяжесть Ангрон готовился разделить и облегчить: не только и не столько как псайкер и целитель, а скорее как хороший сын и брат, как будущий правитель и освободитель многих миров.

— У меня только один вопрос есть, батя, — продолжал неунывающий Хорус. — А ты не подумал, что будет, если приговоренные тобой к геройской смерти чудозвоны не погибнут, а победят?

— Поделом Нуцерии будет, — сурово ответил вместо отца Ангрон, и Император в знак согласия прикрыл глаза.