Синяя сирень (джен)

Каждое утро в девять Кайли О'Нилл приезжала в Центр динозавров в Вайоминге и неизменно, в сорок пять лет, ощущала почти детский трепет — от одного того, что музей стоял в двух шагах от настоящих раскопок. Июньский день был серым. Кайли накинула старый выцветший джинсовый жакет — второй кожей он стал за двенадцать лет — и толкнула тяжёлую стеклянную дверь. Внутри пахло уксусной кислотой и пылью.

Прежде чем подняться в кабинет, она по привычке спустилась в главный зал и застыла у подножия скелета диплодока. Скоро придётся переписывать таблички. Скоро там будет стоять: «Живёт в Крыму. Россия». Сердце сжалось от обиды — острой, колючей и оттого особенно нелепой. Америка всегда была Меккой палеонтологии. Кому, как не американцам, было вдохнуть жизнь в этих гигантов? Но триумф достался стране, где серьёзных специалистов по динозаврам не было никогда: русские занимались кайнозоем, находки мезозоя у них были редкостью. И вот — именно Россия вернула ящеров к жизни.

В двенадцать она хотела быть Индианой Джонсом. К двадцати узнала, что не подходит по гендеру. К сорока пяти — что подошла бы по характеру, да поезд ушёл.

Из памяти всплыло бабушкино — про спутник, про полёт в космос, про то, как американцы ходили с обожжёнными лицами. Тогда мир узнал короткое русское слово — Гагарин. Теперь узнает другое — Фалина.

Кайли много лет копалась в земле в поисках недостающего звена — и в этом была вся её наука. Фалина же не искала ничего в янтаре. Она доказала законы Менделя формулами, вывела таблицу кодонов, нашла формулу восстановления утраченных фрагментов ДНК. «Динозавр из ничего» — так это назвали. Путь к живым ящерам лежал не через сказки Спилберга и не через раскопки в Неваде, а через алгебру.

Мальчишки в её классе спорили, кто круче — тираннозавр или трицератопс. Потом выросли. Решили: русские берут мамонтов, американцы — динозавров. Двадцать лет так думали.

Кайли посмотрела на девочку лет семи, которая тянула отца за рукав к скелету. Через год они поедут в Крым — смотреть на такого же, живого. А сюда, к камню, больше не придут.

Взгляд упал на трещину в основании скелета — крошечную, почти незаметную. Кайли провела по ней пальцами. Кость отозвалась сухим коротким щелчком, будто что-то внутри наконец сдвинулось с места.

Злость была не на Фалину. На себя. На самонадеянность, на слепую уверенность, что американская наука непогрешима. Нежность к собственным раскопкам всегда шла рядом с этой уверенностью, и теперь обе оказались одинаково слепы.

Она поднялась на второй этаж и вошла в кабинет Генри Оффена. Генри — темноволосый, с лицом, изрезанным морщинами, которые словно нарочно подчёркивали крючковатый нос, — сидел перед монитором, словно приворожённый, и допивал кофе. Заметив Кайли, он кивнул.

— Сеть уже вывалила список. Всех, кого русские воскресили для своего парка.

— И? — выдохнула она, замирая.

— Дилофозавр, стегозавр, брахиозавр, диплодок, тираннозавр, — он чуть помедлил, — трицератопс, игуанодон, птеродактиль, гадрозавр, птеранодон.

Кайли присела на краешек стола, стараясь не обрушить хрупкое равновесие бумажных башен, выросших за последние недели.

«Тираннозавр. В парке. Это же безумие». В воображении тут же поднялась доисторическая туша и пошла крушить всё на своём пути.

— Генри, ты понимаешь, что это чистое безумие? Они выпускают в парк тираннозавра. Эта махина в любой момент может оказаться на свободе. И… неужели нет велоцирапторов?

— Представь себе, ни одного. Ни рапторов, ни компсогнатов.

Рядом с компьютером лежал камень с отпечатком древнего папоротника. Кайли кольнуло: русским приходится их выращивать, а здесь, в Америке, они росли повсюду — и не дождались.

— Странно. Велоцираптор — это же классика. Компсогнаты — маленькие, но смертельно опасные, идеальны для атмосферы ужаса. Они уже привезли динозавров в парк?

— Зачем привозить? Они их там и вывели. В инкубаторах своего биогенетического центра. Но, кажется, я понял, чем на самом деле занимается Фалина. В Крыму хоть субтропики, а зимы всё-таки бывают со снегом. Русские, похоже, выводят араукарии, саговники и древовидные папоротники, способные эти зимы пережить. Ну а хвощи, папоротники, секвойи там и так растут, — Генри допил кофе.

Кайли смотрела на него. «Зимы? Араукарии?» Пока она грезила о признании, русские решали задачу посерьёзнее: не просто клонировать ящеров, а выстроить для них целый мир — самодостаточную экосистему, пригнанную под местный климат.

— А безопасность? — выдавила она.

— Просто и гениально. Электропастухи, рвы, стеклянные заграждения. Взбесятся — в вольеры подадут сонный газ.

Русские не строили тематический парк. Они строили новый мир, где динозавры не выживали, а жили — в крымских степях, среди снега и летней жары.

— И всё-таки я сомневаюсь в их безопасности, — прошептала она.

— А я верю. — Генри загорелся. — Посмотри на Спилберга другими глазами. Чтобы динозавры вырвались, ему пришлось выстроить целую цепь невероятностей: тайфун, взбесившиеся электрокары, полное отключение системы без резерва. Это же надо было постараться. А в Крыму тайфунов отродясь не было.

Кайли задумалась. Спилберг снял ужастик, а русские, похоже, думали категориями практики: рельеф, повадки, погода.

— К тому же у Спилберга Грант и Элли зачем-то полезли за ограждение к трицератопсам, — гнул своё Генри. — А у русских — «Deterrence by denial». «Стой! Назад! Руки вверх!». У нас в метро палочкой вежливо пропускают, а у них в советское время по бокам рычагами били, если без билета лезешь.

— Варварство!

— Зато эффективно. Один раз треснет — навсегда отобьёт желание нарушать правила.

— Возможно, ты и прав, — неохотно признала она. — Но тираннозавр в парке — это слишком. Одно дело травоядные гиганты, другое — плотоядная машина. А если ему вздумается отведать туристов?

— Всё продумано. Озёра огорожены специальной сеткой, тираннозавра кормят только мясом. И вообще, может, они не такие кровожадные, какими их слепили в кино.

Кайли недоверчиво посмотрела на него. Мясом? Сеткой? Это остановит доисторического хищника? Но в голосе Генри звучала уверенность, подкреплённая чем-то, чего она не знала. Она чувствовала себя профанкой, застрявшей в прошлом веке, пока мир умчался вперёд.

— О, что я нашёл! — воскликнул Генри. — Профессор Анатолий Сидоров, мой старый коллега, описывает концепцию парка. — Он пробежал глазами экран. — Туристы смотрят с площадок, за водоём не пускают. А для тираннозавра — особая зона: наблюдение только с фуникулёра. Как тебе?

Кайли вскинула брови. «Таня». Даже у доисторического монстра есть имя. И концепция выверена до мелочей: не только биология ящеров, но и психология посетителей.

— То есть никакой беготни? А тираннозавр?

— Он тебя не отпускает. Тираннозавр по кличке Таня живёт у водоёма в стороне от остального парка. Смотровая площадка — на канатной дороге. Никакого физического контакта, наблюдение сверху.

Кайли почувствовала, как скепсис отступает под напором профессионального любопытства.

— Знаешь, — призналась она, — похоже, они действительно всё продумали. И, может, нам стоит не искать недостатки, а понять, как у них это вышло.

Генри кивнул.

— Именно это я и пытаюсь сказать. Они не просто воскресили динозавров — они построили для них дом. Русские всегда умели, когда речь шла об обороне. Модифицированные дротики, стационарные распылители, срабатывающие при приближении к опасной зоне… Это же Россия, — усмехнулся он. — Они наверняка придумали что-нибудь в стиле холодной войны. Просто для надёжности.

— Генри, а почему всё-таки нет велоцирапторов? — тихо спросила Кайли. — Без них парк динозавров — как пицца без сыра.

— Тут дело серьёзнее, — поморщился он. — В России почти нет собственных находок динозавров. Их палеонтологический музей в Москве — как наш провинциальный музей естественной истории где-нибудь в богом забытом городке. Что по миру собрали, что прикупили — то и воссоздали. Материал на дилофозавра у нас, похоже, стащили: в Европе и Китае их нет.

Кайли кивнула. Холодная логика. Русские не гнались за зрелищностью — они думали о безопасности и выживаемости. Рапторы стали бы изюминкой парка — и его погибелью. Она посмотрела на Генри с новым уважением. Он умел видеть лес за деревьями.

— Ну что, летишь к русским в составе экспертной группы? — спросил Генри.

— Я лечу, — сказала Кайли, и даже не села обратно. — Когда?

— Через две недели. — Он уже стучал по клавишам. — И состав у нас неожиданный. Я, ты — и ещё трое, которых я не ждал. И старик-журналист, которого я знаю ещё по старым делам. Патрик Морган.

Кайли прищурилась.

— Фонд. Частная фирма. Вашингтон, — сказала она негромко, будто про себя. — Генри, зачем этим людям смотреть на динозавров?

— Может, просто любопытные. А может, — он откинулся в кресле, — им интересно не то, как русские воскресили ящеров, а то, что они ещё воскресить способны. — Пауза. — Динозавр — это не только наука, Кайли. Это технология. Полностью восстановить утраченную ДНК — представь, что ещё можно так восстановить.

Кайли медленно опустила взгляд к камню с отпечатком папоротника.

— То есть мы едем в Крым не только чтобы посмотреть на живых. Мы едем, чтобы понять, что они умеют делать.

— Вот поэтому я и беру тебя. Я — про растения. А про людей, которые приезжают «просто посмотреть», — это к тебе.

Генри помолчал. На экране застыло длинное животное, стоявшее по колено в воде и не подозревавшее, что оно — чужое.

— Он написал мне письмо, — сказал он наконец.

— Кто?

— Академик Сидоров. Два дня назад.

Кайли замерла.

— Что в письме?

— Зовёт. — Генри откинулся в кресле. — И, по-моему, не только меня.

* * *

Кайли не нашла счастья в браке. Первый муж, инженер Алан Гример, остался в памяти безвкусным осадком. Она вышла за него по молодости, родила сына Боба — и почти сразу поняла, что дом ей тесен. Палеонтология ела её время. Месяцы в каньонах Вайоминга и ущельях Сьерра-Невады превращали квартиру в призрачное воспоминание. Алан нашёл утешение в объятиях Мэгги Спратт, лайн-менеджера из местного супермаркета. Кайли приняла развод с ледяным спокойствием, оговорив только право видеться с сыном.

Но времени на Бобби не хватало. Раскопки манили, конференции требовали, гонка за открытиями не давала передышки. Бобби остался с отцом, прижился в новой семье. А в жизни Кайли забрезжил другой, болезненный и манящий рассвет.

Пятнадцать лет назад, на конгрессе в Сан-Франциско, судьба свела её с палеоботаником Генри Оффеном. Кайли представила доклад. Генри разобрал его по косточкам — беспощадно, до праха. От удара двух упрямых умов высеклась искра. После конференции — неловкое извинение, несмелое приглашение на кофе. За чашкой горького напитка вспыхнул новый спор, ещё яростнее. Кайли, не желая оставаться в долгу, обрушилась на его работу по отпечаткам папоротников — обвинила в чудовищной путанице геологических слоёв. Союз казался предопределённым.

Они так и не расписались. Генри, убеждённый холостяк, давно разучился говорить на языке семейной жизни. Кайли, обжегшись на первом браке, не спешила снова нырять в омут обязательств. Они делили лабораторию, спорили до ярости о каждой находке — и долгими вечерами, после дня среди безмолвных свидетелей прошлого, вместе готовили ужин, читали у камина и наслаждались тихим единением.

Кайли ценила свободу. Генри не требовал ежеминутного внимания, не изводил ревностью к работе. Она могла в любой момент сорваться в экспедицию — и знала, что он поймёт. Однажды, во время раскопок в Монтане, он нашёл отпечаток неизвестного растения. Долго изучал, не мог определить вид. Кайли бросила мимолётный взгляд — и сразу поняла: новый, неизвестный науке папоротник. Они назвали его Offenia kylieae, увековечив свою любовь в имени древнего растения.

А теперь — когда Кайли стояла у окна его кабинета — то, что она любила в Генри все эти годы, было не нежностью и не страстью. Это было уважение. Уважение к уму, который умеет не соглашаться. И вот теперь ей предлагали поехать туда, где уважение к чужому уму нужно будет доказать не на словах — на месте.

Она подумала о Бобби. Ему уже за тридцать, он живёт в Денвере, звонит по воскресеньям, называет её «мам» с той же вежливой дистанцией, с какой когда-то смотрел на её чемоданы в прихожей. Он вырос без неё — и вырос хорошим человеком, и это, пожалуй, единственное, что примиряло её с ущельями Вайоминга и пустыми комнатами.

«Я полечу, — сказала она себе. — Не за открытием. Не за славой. Просто чтобы один раз в жизни посмотреть на то, во что я так долго не верила. И, может быть, увидеть, что верить иногда всё-таки стоит».

За стеклом дождь превратил стоянку в тёмное зеркало, и в нём отражался силуэт скелета диплодока — длинного, терпеливого, будто ждущего, что за ним кто-нибудь придёт.

* * *

Патрик Морган прилетел в Крым первым. Третий член делегации — американский журналист, приглашённый лично. Двое других ещё не вылетели: палеоботаник из Вайоминга и его спутница. Патрик не знал их имён. Пока хватало своего.

Он сидел в холле отеля на окраине Гурзуфа, утопающего в зелени, и ждал Екатерину Фалину.

За панорамным окном крымские горы стояли в утренней дымке — изумрудные, в сосновых гривах. Цикады трещали, не переставая. Воздух был густой, смолистый, почти осязаемый. Но и здесь, в заповедном уголке, время не стояло на месте: вдали торчали скелеты строительных кранов, экскаваторы рвали землю под будущий «Мариотт» — для туристов и участников палеонтологических конгрессов. Горстка активисток размахивала плакатами с перечёркнутыми динозаврами — протест быстро свернули. Компания «Мезозой», словно извиняясь, обещала разбить сквер с аллеями и прудом, над которым уже высился стальной каркас ресторана «Стегозавр».

Патрик смотрел на каркас и думал о другом. Он сидел здесь, чтобы взять первое интервью у Фалиной. Он настоял, чтобы она говорила по-русски — он неплохо владел языком, а лучшие лингвисты Нью-Йорка потом отшлифуют перевод. Ни один американский журналист ещё не говорил с создательницей живых динозавров. После этой встречи его имя прогремит.

Он готовился к чему угодно: к надменной жрице науки, к витающему в эмпиреях гению, к суровой даме в лабораторном халате.

Она сбежала по ступеням в коротком платье, легко размахивая сумочкой. Молодая, искрящаяся. Патрику она напомнила Дженну из «Из тринадцати в тридцать» — только с глазами цвета летнего неба.

— Очень рада познакомиться, Патрик! — улыбнулась она, протягивая руку. — Надеюсь, вам понравится здесь, в Гурзуфе. А настоящее чудо — в Лавровом. Это место полно вдохновения, не правда ли?

— Ваши достижения в генетике признаны во всём мире, — начал он, стараясь скрыть волнение. — Но меня волнует то, что волнует многих: этика возрождения древних видов. В Америке вокруг этого кипят настоящие страсти.

— Этические аспекты? — Катя вскинула брови. — А что вы имеете в виду? Я не помню, чтобы в Библии было сказано: «И запретил Господь человеку познавать тайну генов». Ну а что не запрещено — то разрешено. Не вижу, в чём генетика противоречит Священному Писанию.

Патрик слегка опешил. Он ждал долгих рассуждений о моральной ответственности, ссылок на философов. Фалина же говорила просто — и даже дерзко.

— Библия — лишь один из аргументов, — прищурился он. — Речь о более фундаментальных вещах. О последствиях, которых мы не можем предвидеть.

— Кстати, наш уважаемый академик Сидоров всерьёз допускает, — улыбнулась она, — что под именем библейского Бегемота описан зауропод.

— Вот как?

— Да. — Она бросила мимолётный взгляд на массивный коричневый шкаф в углу. — Он также не исключает, что зауроподы — те самые серпопарды с палетки Нармера.

— А вы допускаете, — лукаво спросил Патрик, — что человек мог видеть последних зауроподов где-нибудь в отдалённой Африке?

— В детстве я зачитывалась «Затерянным миром» Конан Дойля, — прищурилась Катя. — И свято верила, что живых динозавров нужно искать в Амазонии.

Патрик откинулся в кресле. Она не уходила от ответа — она его обходила, изящно, как танцуют на лезвии. Моральные дилеммы казались ей досадными препятствиями, которые обходят изобретательностью. Она была учёным до мозга костей, и её дело — двигать науку.

— А сейчас? — с улыбкой спросил он. — По-прежнему считаете Амазонку наиболее вероятным местом для встречи с чудом? Я уже вижу заголовок: «Создательница живых динозавров призывает искать их в дебрях Южной Америки».

— Скажем так… — Катя подбирала слова, как выбирают жемчужину из шкатулки. — Одним из прототипов плато из «Затерянного мира» послужило реальное плато Рорайма — там действительно нашли не динозавров, но чудо: эндемичных насекомых и редкие растения. А прототипом самой экспедиции Челленджера стали походы майора Фосетта в верховьях Амазонки. Его рассказы о гигантских змеях и чёрных ягуарах встретили со скептицизмом. А теперь чёрными ягуарами никого не удивишь. — Она подалась вперёд. — Фосетт писал и о другом. Местные жители рассказывали ему про огромную рептилию, похожую на бронтозавра, — в реке на границе Боливии и Бразилии. Этот район до сих пор практически не изучен.

Патрик кивнул. Она играла с ним — подбрасывала то научные факты, то отголоски приключенческих романов. Ему нравилась эта игра.

— Но ведь их там с тех пор так и не нашли, Катя? — поддержал он дуэль.

— Да их толком и не искали, — сверкнула она глазами. — Венесуэла — почти закрытая страна. В Колумбии — перманентные боевые действия.

— То есть вы не исключаете, — осторожно уточнил он, — реликтовые популяции динозавров в отдалённых уголках Амазонии?

— И не только Амазонии, — радостно ответила Фалина, словно сбрасывая камень с души. — Дремучие дебри Парагвая, джунгли Колумбии, болота Восточной Боливии — все ждут своего исследователя. Кистеперую рыбу-целаканта считали вымершей триста миллионов лет назад — а нашли в тридцать восьмом.

— А что насчёт Африки? — мягко сменил он тему. — До сих пор живы легенды о Мокеле-мбембе. Вы верите в него?

Катя на секунду задумалась, словно взвешивая всё «за» и «против», потом хитро улыбнулась.

— В Африке всё возможно. Но я бы всё же ставила на Южную Америку. Там больше неисследованных территорий. Больше надежды на чудо.

Патрик откинулся в кресле, задумчиво поглаживая подбородок. Неуловимая Катя. Она лавировала между научным скептицизмом и мальчишеским азартом, не давая прямого ответа, но и не отталкивая назойливого журналиста.

— А что вы ответите зоологам, которые скажут: микроскопическая популяция динозавров не выживет в современном мире? — спросил он.

— На этот вопрос давно ответил наш блестящий академик Сидоров, — Катя пригубила кофе. — Теперь, когда у нас перед глазами живые, здоровые динозавры, мы воочию наблюдаем удивительную способность диплодока вести обособленный, почти одиночный образ жизни. Или, вероятно, плезиозавры с незапамятных времён разбредались по бескрайним просторам Мирового океана и затерянным озёрам, где могли жить небольшими семьями — или вовсе в одиночестве, в замкнутом водоёме, недоступном для людского любопытства.

Патрик отложил блокнот. Её слова о плезиозаврах-одиночках открывали совершенно новую перспективу на вечный вопрос выживания реликтовых видов.

— Иными словами, вы допускаете, что где-то в забытых уголках планеты ещё теплятся осколки минувших эпох? — подытожил он. — Но вернёмся к этике. Вы уже вдохнули новую жизнь в динозавров. Факт поразительный и неоспоримый…

— И в чём вы видите крамолу, Патрик? — Катя сделала ещё глоток, с явным удовольствием, демонстрируя полное спокойствие. — Мне кажется, если человек хоть чем-то искупит грехи свои, вернёт хотя бы один уничтоженный им с особой жестокостью вид — вроде той же несчастной голубой антилопы, — это будет богоугодным деянием.

Богоугодное деяние. Интересно, как отреагируют на это религиозные фанатики из Штатов. Патрик усмехнулся про себя, предвкушая скандал. Но вслух спросил с лёгкой иронией, играя в адвоката дьявола:

— То есть вы всерьёз рассматриваете генетическое воскрешение как акт покаяния за все прегрешения человечества против природы?

— Можно и так сказать, — Катя пожала плечами. В этом жесте сквозило одновременно и равнодушие, и вызов. — А что, разве это лишено логики? Мы уничтожали — теперь пытаемся вернуть. Разве в этом нет высшей справедливости?

Морган склонился над блокнотом. Она мыслит масштабно, дерзко, с размахом творца.

— Справедливость — понятие зыбкое, — возразил он. — Воскрешение вымерших видов может обернуться непредсказуемой бурей для экосистемы. Вспомните австралийскую одиссею с кроликами.

Катя откинулась на спинку стула. Готовилась к новому раунду.

— Экосистемы давно изуродованы вдоль и поперёк, — парировала она. — Возьмите Крым. При Брежневе и Горбачёве здесь возвели каскад из пятнадцати водохранилищ. Пятнадцать, Патрик! Это же искусственная среда, вылепленная руками человека. Если мы считаем заповедными пейзажи образца восемьдесят седьмого года — тогда да, наши динозавры им угрожают. Но мы отдали динозаврам всего лишь два заброшенных парка да лесопосадки возле Никиты. Где тут ущерб для уникальной природы?

Патрик оценил выпад. Фалина предвидела эти вопросы и держала в рукаве убийственные аргументы. Он мог надавить — напомнить о болезнях из глубин веков, о неконтролируемом хаосе. Но понимал: это подзадорит её, заставит яростнее защищать своё.

— Мой однокурсник любил изрекать: «Как можно сплагиатить плагиат?» — не унималась Катя, и в голосе звенел металл. — Здесь та же логика: как можно разрушить то, что уже искусственно? А ценители уникальной брежневской природы могут насладиться ею на Партизанском водохранилище под Симферополем.

Патрик хмыкнул и записал: «Крымские водохранилища как алиби для динозавров». Ему нравилось, когда интервью обретало такую траекторию.

— Но у любой медали есть обратная сторона, — заметил он. — Допустим, с Крымом вопрос исчерпан. А если взять глобально? Воскрешение динозавров — это потенциальная перестройка всей пищевой цепи. Мы можем столкнуться с катастрофой для сельского хозяйства, животноводства и, возможно, для здоровья человека.

— Насколько эта проблема острее тех изменений, что уже сделаны человеком? — Катя пожала плечами, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Вспомните строительство Ниагарской ГЭС в Штатах или Угличского водохранилища у нас — под воду ушли целые города, погребённые навеки. Много ли изменит на этом фоне появление возрождённых животных?

Патрик кивнул. Фалина парировала каждый выпад, обращая его же оружие — логику и факты — против него самого.

— Хорошо, — сказал он, сдаваясь на мгновение. — Допустим, риски минимальны. Но есть ещё экономический аспект. Содержание Мезозойского парка, разработка технологий — всё это пожирает огромные средства. Не разумнее ли направить их на сохранение ныне существующих видов, на грани исчезновения? Может, вместо того чтобы играть в Бога, стоит сосредоточиться на спасении того, что ещё можно спасти?

— А разве мы против? — Катя вскинула брови. — Мы вернули к жизни не только динозавров, но и лабрадорскую гагу, голубую антилопу — виды, истреблённые человеком. А организацией заповедников должны заниматься другие организации. Для этого у нас есть Минприроды.

— Но вы проводили исследования, просчитывали риски, — настаивал Патрик. — Что вы скажете тем, кто боится, что динозавры вырвутся из-под контроля и начнут терроризировать человечество?

— А давайте разберём самый громкий страх, — Фалина загорелась азартом. — В зоопарках мира живут куда более опасные создания. Взять хотя бы ядовитых змей в террариумах в самом сердце городов. Но мы не дрожим от ужаса перед их побегом, не так ли?

Патрик кивнул. Действительно, человечество давно научилось сосуществовать с опасными животными. Неужели динозавры окажутся большей угрозой, чем тигры или крокодилы?

— Далее, — продолжала Катя. — Три года, пока мы создавали парк, доказали: динозавры не могут жить без резервуара воды. Это их ахиллесова пята. Как они выживут в дикой природе Крыма, где водоёмы пересыхают под солнцем? Их будет магнитом тянуть к воде. Я уж молчу про дилофозавров — те и днём не прочь поплескаться. Для них вода — святое. Даже тираннозавр регулярно наведывается к водопою.

Патрик усмехнулся и записал: «Динозавры как заложники водохранилищ». Он начинал улавливать логику Фалиной — нестандартный подход, умение видеть ситуацию под необычным углом. Она предлагала взглянуть на динозавров не как на монстров из голливудских хорроров, а как на существ, нуждающихся в опеке и защите. Почти домашних питомцев.

— И ещё один факт, — Екатерина допила кофе. — Динозавры не переживут нашу крымскую зиму за пределами Южного берега — причём самой южной его полоски. С ноября по март мы переводим их на искусственную подкормку. Иначе им не выжить.

— Иными словами, вы утверждаете, что динозавры попросту не смогут выжить в дикой природе без вашей помощи? — уточнил Патрик, откладывая блокнот и внимательно глядя на неё.

Катя кивнула, и на лице её расцвела улыбка.

— Именно так. Мы создали для них искусственную среду, и они полностью от неё зависят. Они — наши подопечные, а не угроза. В этом вся суть. И, знаете, это делает их ещё ценнее в наших глазах. Мы не просто вернули их к жизни — мы взяли на себя ответственность за их дальнейшую судьбу.

Патрик откинулся на спинку стула, и блокнот остался лежать закрытым.

— Тогда финальный вопрос. Вам нравится «Парк Юрского периода»?

— Нет, — отрезала Катя. — С первых страниц и автор, и герои демонстрируют откровенную враждебность к динозаврам. Как к прокажённым. Мерзкие твари, опасные гады, безжалостные убийцы… Вспомните эпиграф: «Рептилии вызывают омерзение своим холодным телом, блеклой окраской, извивающимся хрящевым хребтом, отвратительной кожей, злобным видом, неподвижным взглядом, неприятным запахом». Зачем заводить зверя, если ты испытываешь к нему такую ненависть? Такую брезгливость? — Глаза её сверкнули. — Любой зверь — и тигр, и змея, и динозавр — нуждается в ласке, в заботе, в любви.

Она помолчала и вдруг улыбнулась — не журналисту, а будто самой себе.

— Мы их любим, как родных детей. Служащие ласково зовут их «ящéрки» — с ударением на последний слог. У всех есть имена. Тираннозавр Таня. Диплодок Дима. Стегозавр Вася.

Патрик восхищённо присвистнул. «Таня, Дима, Вася…»

Он придвинул блокнот.

— Тогда последний вопрос, Катя. Откройте тайну: какого цвета были динозавры на самом деле?

— Завтра или послезавтра вы увидите их во всей красе своими глазами, — ответила она, и в её улыбке мелькнула загадка, которую Патрик не смог расшифровать.

Он записал что-то. Потом закрыл блокнот и ещё раз посмотрел на неё. «Увидите своими глазами». Не ответ. Приглашение. Или — обещание.

* * *

Николай Петрович Платошкин склонился над ларцом из потемневшего дерева. Пальцы его, узловатые, в коричневых пятнах, напоминали корни старого дерева.

— А знаешь, что это? — прищурился он. — Ясколка крымская. Реликт. Растёт только у нас, в Большом каньоне Крыма, — нигде больше в мире. Природа сама её сберегла — не генные поделки.

Высокий, светловолосый Андрей наклонился над ларцом. Хрупкая веточка с серебристо-белыми листочками покоилась на выцветшем бархате, на серебряной табличке алела латынь: «Silene jailensis». Андрей закончил биофак в Москве, два года стажировался по саговниковым, а теперь приехал в Симферополь переводчиком — встречать и сопровождать американских гостей в Мезозойском парке.

— Неужели тебе никогда не хотелось увидеть живых динозавров? — прищурился он.

Старик отточенным движением достал следующий ларец, и оттуда повеяло сухой землёй.

— А вот окаменевшая губка. С Ай-Петри. Жила, фильтровала воду, никого не трогала — пока её не засыпало. — Он помолчал. — А ты — ящеры.

— Дядь, но это же детская мечта! Ожившая сказка!

— Мечты — хорошо. Только настоящая наука — это ещё и умение видеть красоту в малом. Беречь хрупкое равновесие. — Платошкин взглянул поверх очков. — А эта твоя Фалина говорит, что век описательной биологии прошёл.

— Говорит. И ведь правда — по её формулам динозавров воссоздали. Живых! Ей тридцать, а первую Нобелевскую она получила в двадцать семь — и вторую готовит. Как ей не верить?

— А кто ей сказал, что утраченные звенья ДНК надо восстанавливать? Может, сама природа так распорядилась — это эволюция, а не поломка. — Старик помолчал. — И кто тебе сказал, что в прикосновении к земле есть что-то постыдное? Из этих травинок всё сущее и рождается.

Андрей не нашёлся что ответить. Дядя прав по-своему, но ему, молодому учёному, хотелось большего.

— Но ведь химия прошла тот же путь! — не выдержал Андрей. — Была описательной, пока Менделеев не открыл периодический закон. И стала точной наукой. Вот и генетика теперь — уравнения, коды, расчёты.

— Может, в этом и беда, Андрюша, — устало отозвался Николай Петрович. — Мы так увлеклись разложением на частицы, что потеряли целое. Химия стала математической — а гармонии в мире прибавилось? Голода и болезней поубавилось? Нет. Только новые появились.

Отец, Сергей Петрович, был инженером-конструктором — человеком чертежей. С дядей они дружили, но спорили до хрипоты: природа для отца была хаосом, который надо упорядочить. Три года назад отца не стало. И спор с дядей ранил Андрея не потому, что ставил под вопрос Фалину, а потому, что ставил под вопрос весь его путь.

Николай Петрович поднялся и, опираясь на трость, подошёл к окну.

— Пойдём в парк, — тихо предложил он.

Аромат роз и лаванды, солёный бриз, глухое ворчание волн у скал.

— Помнишь легенду о Ферми? — сощурился старик. — Говорят, физики брали с учеников клятву не открывать людям атомную тайну. Лишь Ферми дерзнул запустить цепную реакцию. А три года спустя мир содрогнулся в огне Хиросимы.

— На Фалину намекаешь? — насторожился Андрей.

— Говорю прямо. Эта девчонка выпустила на волю генетическую бурю. Динозавры — лишь промежуточная станция. Как тот самый реактор.

— Дядь, мы же не бомбу создаём. Мы возвращаем прошлое.

— А как быстро формулы превратятся в генетическое оружие, Андрюша? Боевые вирусы с летальностью девяносто процентов. Таблетки от радиации — для одного избранного народа. — Он помолчал, глядя в окно. — Мы стоим на пороге генетического геноцида. Не потому, что кто-то злодей. А потому, что никто не остановится.

Андрей ощутил холод в спине. Он никогда не смотрел на свои исследования под таким углом.

— Прогресс не остановить из страха, — тихо ответил он. — Нужны механизмы контроля, а не отказ от знаний.

— Гениальность без мудрости опасна, — покачал головой старик. — Как огонь: согреет или испепелит. Маленькая Алиса поддалась любопытству и нырнула в нору.

— А в конце второй книги Алиса стала шахматной королевой, — усмехнулся Андрей.

— Получила вторую Нобелевскую? — усмехнулся дядя. — Только та Алиса выпустила монстров. Просто из любопытства.

Они долго молчали, глядя на закат.

— Ты знаешь, где создали Мезозойский парк? — тихо спросил Николай Петрович. — Не рядом с Никитским садом. На его костях. Забрали Нижний сад, Монтедор, Приморский. Потом лесные массивы возле Никиты, Восход, мыс Мартьян, два озера у Линейного. От сада осталась треть.

Андрей стоял потрясённый. Он знал масштабы проекта, но не цену.

— В Нижнем саду — авиарий для птеродактилей, — продолжал старик. — В балке Темису — дилофозавры. Между Восходом и Никитой — зауроподы. На юге Монтедора заболотили пруд, посадили саговники. Где была беседка с мексиканской горкой — озеро. В пальмарии теперь стегозавр. На мысе Мартьян — птеранодоны. Так и живём. Тропа Палласа канула — там станция канатной дороги. Часть заповедника к северу от шоссе отдали под динозавров, чтобы зауроподы не истощали свои владения с холодами.

— А Фалина? — Андрей смотрел на темнеющее море. — Она же сделала генетику точной наукой. Весь мир знает её открытия.

— Фалина осталась Фалиной. Помню репортаж: журналисты, чиновники, она — у озера с брахиозаврами. Потрясённая шведка: «Что, у вас есть тираннозавр рекс?» — «Да! У нас есть тираннозавр рекс!» — отвечает счастливая Фалина. Прыгает от восторга.

Андрей молчал. Образ ликующей Фалиной ранил сильнее всего: он видел в ней гения, а не восторженную девчонку, готовую пожертвовать целым миром ради фантазий.

— Дядь… ты боишься, что динозавры вырвутся?

— Глупости. Спилберг был романтиком, жаждущим зрелищ. Реальность прозаичнее. Будут тихонько жить в парке на месте Никитского сада. Глядишь, и в Абхазии что-нибудь отгородят — климат благодатный.

Тишина между ними стала натянутой струной. В глазах дяди, обычно лучистых, застыла печаль — он оплакивал не только сад, но и наивную веру в добродетель, перемолотую жерновами прогресса.

— Но не девчонка Фалина тут главная, Андрюша, — грустно улыбнулся старик. — Динозавры — как запуск спутника, как полёт Гагарина: мы первая биологическая держава. «Трепещите, потомки ковбоев!» Плюс апробация технологий — редактирование генома, выведение новых сортов. Будущий взлёт сельского хозяйства.

— Со времён Лысенко нас отбросили в биологическую глушь, — продолжал он. — Хромосомная теория, ДНК, РНК — всё прошло мимо. И вот является русская девочка, расшифровавшая кодоны РНК, воскресившая динозавров. Американцы в шоке: их супероборудование — груда железа. Мы вырвались вперёд. Закрыть парк, повернуть вспять — расписаться в собственной нищете. Да никто не позволит.

Темнота сгущалась. Шумел прибой.

— Но и это лишь вершина, — вздохнул Николай Петрович. — Цикл Фалиной добивает профессию селекционера. Один сорт, другой, третий — через кодоны РНК, компьютер выдаёт решение, редактирует геном. Помнишь жёлтую сирень? Так теперь штампуют саговники и папоротники, непокорные крымскому климату. Понимаешь наше молчание? Нас выкинут за ненадобностью. Цикл решит за пять минут — и лучше.

Андрей молчал. Не только сад погибал — погибала профессия, веками выстроенная кропотливым трудом.

— Биолог теперь подобен физику, — продолжал старик. — Исписывает доску уравнениями, ищет прогностические решения. Кодоны выражают математически, переводят в сухую функцию. А дальше — редактируй и стабилизируй. Вот зачем нужен ваш парк: новые технологии испытывать.

— А что с людьми, дядь? С теми, кто посвятил жизнь селекции?

— Прогресс не спрашивает, готов ты или нет. Просто идёт, сметая всё. Кто теперь будет возиться с розами и виноградом, если геном редактируется за часы? Садовник, агроном, селекционер — уйдут в историю, станут достоянием музеев.

— Зачем выращивать яблоки годами, — продолжал он, — если цикл Фалиной даст урожай через недели? Запрограммировать вкус, цвет, размер, устойчивость… Теплицы, гидропоника, искусственный интеллект. Земля отдыхает, голод отступает. — Он усмехнулся, и усмешка вышла недоброй. — Идиллия.

Андрей представил бесконечные теплицы под лампами, идеально одинаковые плоды без вкуса солнца — и мир, где сама идея сада стала анахронизмом.

— Я думал, Фалина творит ради науки, — разочарованно проговорил он.

— Она и творит. Но наука — инструмент. Кто и как им воспользуется — другой вопрос. Физики-ядерщики тоже верили, что просто расщепляют ядро. А получили Хиросиму. Она открыла ящик Пандоры — а что вылетит, никто не знает.

Он замолчал, глядя на тёмную полосу горизонта.

— Весь этот парк — не про динозавров, — дядя взглянул на Андрея устало и пронзительно. — Это про будущее сельского хозяйства, про биотехнологии, про доминирование. Динозавры — эффектная обёртка. Фалина, может, и хотела просто динозавров. Но теперь её гений используют другие, куда более расчётливые люди.

— Но если не у нас, технологии появятся у конкурентов, — заметил Андрей. — Ограничим Фалину — американцы её схватят.

— А кто спорит о запрете, Андрюша? Я не о том, чтобы закрыть. Я о том, что никто — ни мы, ни американцы — не думает, что будет потом. Американцы всегда умели покупать таланты. Но что потом? Неужели мы хотим, чтобы будущее наших полей зависело от чужой алчности?

Он обвёл рукой окрестности.

— Отстать — не самое страшное. Страшнее потерять себя, свою душу. Превратиться в бездушных роботов, штампующих сорта ради прибыли. И если ради победы придётся пожертвовать красотой, разнообразием, самой сутью жизни — стоит ли такая победа?

Ветер усилился, принося запах моря.

— И напоследок, Андрюша. Готовься к тому, что скоро и люди станут объектом генной инженерии. Сейчас редактируют геном саговников, завтра — геном человечества. Под лозунгом борьбы с болезнями, улучшения генофонда. А цикл теоретически позволяет выращивать расу рабов и расу господ. Генетически. — Он помолчал. — Мезозойский парк — лишь первая ласточка грядущей бури.

Андрей замер. Картина была настолько чудовищной, что он не мог поверить в её реальность.

— Дядь Коль, а ты веришь в Бога? — неожиданно вырвалось у него.

Николай Петрович усмехнулся.

— Я — учёный, Андрюша. Верю в науку, в разум, в силу познания. Но иногда… иногда мне кажется, что в этом мире есть нечто большее, чем мы когда-либо сможем постичь. Нечто, что неподвластно нашему контролю.

Они молча брели по тёмной аллее. Впереди мерцали огни вечерней Ялты.

Андрей прищурился. Готов ли он поставить на кон карьеру, репутацию — ради того, что осталось от Никитского сада? Ответа не было. Но было другое: он поедет. Завтра — в аэропорт, встречать американцев. А потом — за садом. И за динозаврами тоже — как от такого чуда отказаться.

Внизу волны лениво накатывались на известняковые глыбы, словно шепча древнее проклятие.