Любовь - сложная штука (гет)

— Вот и случилось то, что должно было случиться. От судьбы не уйдёшь…

Последние слова Дамблдора ещё не успели затихнуть, когда на том месте, где только что стояла Гермиона, вновь появились золотые песчинки.

Сначала их было совсем немного. Они кружились над полом, постепенно складываясь в маленькое светящееся кольцо. Через доли секунды кольцо расширилось, вытянулось вверх и превратилось в стремительную золотую спираль.

Никто не успел даже поднять палочку.

Из сияния с криком вылетела Гермиона и снова приземлилась прямиком на Люциуса Малфоя.

Только теперь под ней оказался не высокомерный семнадцатилетний слизеринец, а взрослый мужчина — статный, суровый, с длинными светлыми волосами и холодным лицом, на котором годы оставили едва заметные следы.

Люциус успел подхватить её, но не удержался на ногах и опустился вместе с ней на ковёр. Вместо возмущения или привычной язвительной усмешки на его лице появился настоящий испуг.

— Гермиона!

Он торопливо осматривал её, проводя руками по плечам и рукам, проверяя, нет ли ран. Гермиона всё ещё сжимала палочку. На её сапфировом платье блестели не успевшие растаять снежинки, волосы окончательно растрепались, а кулона на шее больше не было — лишь тонкая царапина алела там, где ещё недавно касалась кожи серебряная оправа.

— Ты ранена? Что произошло? Посмотри на меня.

Гермиона смотрела на него, почти не слыша вопросов.

Это был Люциус. Её Люциус — только повзрослевший. Резче обозначились скулы, возле глаз появились тонкие морщинки, взгляд стал тяжелее, а лицо приобрело то самое холодное выражение, которое она так хорошо знала.

Гермиона судорожно вдохнула, и по щекам покатились слёзы.

— Со мной всё в порядке, — прошептала она. — Люциус, я цела.

Он замер, всматриваясь в её лицо, словно всё ещё не мог поверить, что она действительно находится перед ним.

Только теперь они оба заметили тишину.

В гостиной не раздавалось ни звука. Члены Ордена смотрели на них с одинаковым потрясением. Гарри стоял совсем рядом, Ремус застыл в нескольких шагах, а Снейп молча наблюдал за ними, переводя мрачный взгляд с Гермионы на Люциуса. Даже Грюм на несколько мгновений перестал вращать волшебным глазом.

Гермиона поняла, что всё ещё сидит на Малфое, держась за его мантию, а он обнимает её и осторожно гладит по щеке.

Они отпрянули друг от друга почти одновременно.

Люциус первым поднялся на ноги. Уже через мгновение его лицо вновь стало холодным и непроницаемым, однако Гермиона заметила, как крепко он сжал кулаки.

— Что это сейчас было? — первым обрёл голос Рон.

Гарри, Рон и Джинни бросились к Гермионе.

— Ты не ушиблась? — Гарри помог ей подняться.

— Откуда на тебе это платье? — Джинни схватила подругу за руки и сразу поморщилась. — Мерлин, ты ледяная!

— Где твой кулон? — спросил Рон. — И почему Малфой назвал тебя Гермионой?

— Рон, сейчас не время! — оборвал его Гарри, продолжая осматривать подругу. — Гермиона, что произошло? Куда ты исчезла?

Она растерянно переводила взгляд с одного друга на другого. Их одежда не изменилась. Гарри всё ещё стоял рядом, Дамблдор находился на прежнем месте, а со стола не успело упасть даже перо, задетое вспышкой.

— Как долго меня не было? — тихо спросила Гермиона.

— Несколько секунд, — ответила Джинни.

Гермиона снова посмотрела на Люциуса.

Для остальных прошли секунды.

Для неё — несколько месяцев.

Для него — восемнадцать лет.

* * *

— Довольно, — негромко произнёс Дамблдор.

Он не повысил голоса, однако вопросы оборвались один за другим. Рон всё ещё смотрел на Гермиону так, словно собирался потребовать немедленного объяснения, Гарри не выпускал её руку, в которой все еще была зажата палочка, а Джинни продолжала растирать озябшие пальцы подруги на второй руке.

Дамблдор приблизился и остановился перед Гермионой. Его взгляд скользнул по мокрому подолу сапфирового платья, задержался на палочке, которую она по-прежнему сжимала, и поднялся к тонкой царапине на шее.

— Мисс Грейнджер только что испытала на себе действие первоартефакта, связанного с одной из самых непредсказуемых областей магии, — обратился он к собравшимся. — Поэтому я настоятельно прошу оставить расспросы на потом.

— Но профессор, она исчезла прямо у нас на глазах! — возразил Рон. — А потом появилась в этом платье, вся в снегу и…

— Именно поэтому ей необходимо отдохнуть, мистер Уизли.

— Дамблдор прав, — вмешалась Молли.

Она уже успела принести из кухни толстую шерстяную шаль и теперь торопливо укутывала Гермиону, недовольно качая головой.

— Бедный ребёнок совсем замёрз. Джинни, отведи её наверх. В одной из спален должны были остаться ваши вещи. Помоги переодеться, а я сейчас пришлю что-нибудь горячее.

— Я пойду с ними, — немедленно сказал Гарри.

— И я, — поддержал Рон.

Гермиона посмотрела на друзей. Их лица были такими знакомыми и родными, не изменившимися с того мгновения, когда золотой свет унёс её из этой комнаты. Рон всё ещё держал в руке перо, с которым до этого сидел за столом. У Гарри чуть съехали набок очки. На рукаве Джинни осталось небольшое пятно от тыквенного сока.

Для них почти ничего не произошло.

Гермиона почувствовала, как к горлу подкатывают слёзы, и торопливо моргнула.

— Не надо, — сказала она. — Со мной побудет Джинни.

— Но…

— Гарри, пожалуйста. Я правда хочу переодеться.

Он внимательно посмотрел на неё, словно пытался понять, действительно ли она в порядке, и неохотно разжал пальцы.

Гермиона сделала шаг к лестнице, однако остановилась.

Люциус стоял неподалёку от камина. За последние минуты к нему вернулась привычная сдержанность. Только взгляд оставался прежним — тем, который Гермиона увидела сразу после возвращения. В нём ещё жили испуг, неверие и что-то настолько глубокое, что она не могла выдержать его дольше нескольких мгновений.

Она знала этого мужчину.

Видела его в Министерстве, встречала в Косом переулке, слышала холодный голос и презрительные замечания. Ещё сегодня днём он смотрел на неё среди книжных полок так пристально, что ей стало не по себе.

Теперь Гермиона понимала почему.

Он узнал её ещё днём. Люциус смотрел не просто на подружку Поттера, которую прежде почти не замечал. Он видел перед собой девушку, исчезнувшую у него на глазах восемнадцать лет назад.

Гермионе хотелось подойти. Убедиться, что под холодной маской действительно остался её Люциус. Спросить, что он подумал в тот момент, когда она исчезла, как прожил все эти годы и вспоминал ли о ней хотя бы иногда.

Но рядом стояли Гарри, Рон, члены Ордена. Где-то в Малфой-мэноре находились Нарцисса и Драко. А перед ней был уже не тот семнадцатилетний слизеринец, который совсем недавно кружил её в беседке и обещал целые каникулы вдвоём.

Люциус едва заметно подался вперёд.

Гермиона сильнее запахнула шаль и отвернулась.

— Пойдём, — тихо попросила она Джинни.

Они поднялись на второй этаж. Старая лестница жалобно скрипела под ногами, настенные портреты недовольно ворочались в рамах, разбуженные голосами снизу. Гермиона держалась за перила и старалась не оглядываться. Ей казалось, что она всё ещё чувствует на себе взгляд Люциуса.

Джинни открыла дверь одной из спален и пропустила подругу внутрь.

Комната была небольшой и тёмной, с тяжёлыми зелёными шторами и выцветшими обоями. В камине давно не разводили огонь, поэтому здесь оказалось почти так же холодно, как на улице. Джинни торопливо достала палочку, и в очаге вспыхнуло пламя.

— Садись ближе, — распорядилась она. — Сейчас найду одежду.

Гермиона опустилась на край кровати. Когда напряжение последних минут немного ослабло, её начало трясти. Мелко, почти незаметно, но остановить дрожь она не могла.

Она разжала пальцы и посмотрела на палочку.

Ещё совсем недавно эта палочка отражала заклинания под заснеженными деревьями. На тёмном дереве остались крошечные капли растаявшего снега. Гермиона провела по ним большим пальцем, и перед глазами снова вспыхнул золотой свет.

Люциус оборачивался на её крик.

Она успела увидеть его лицо. Всего одно мгновение — удивление, сменившееся ужасом. А потом деревья, снег и юный Малфой исчезли.

Вместо него появился другой.

Взрослый.

— Гермиона?

Она подняла голову. Джинни стояла перед открытым шкафом, прижимая к груди тёмную юбку и мягкий светлый свитер.

— Что?

— Я уже дважды тебя позвала.

— Прости. Я задумалась.

— Заметно.

Джинни положила вещи рядом с ней и присела на корточки.

— Я не буду спрашивать, — серьёзно сказала она.

Гермиона посмотрела на подругу.

— Спасибо.

— Пока не буду, — уточнила Джинни. — Но потом ты расскажешь всё. От самого начала и желательно без своего любимого «это долго объяснять».

Вопреки накатившей грусти, Гермиона улыбнулась.

— Хорошо.

— И ещё… — Джинни прикусила губу, с трудом удерживая вопрос. — Нет. Не буду.

— Что?

— Дамблдор запретил.

— С каких пор тебя это останавливает?

— Я пытаюсь стать ответственнее.

— Получается не очень.

— Вот ещё! Я уже почти целую минуту не спрашиваю, почему Люциус Малфой смотрел на тебя так, словно…

Джинни осеклась.

Улыбка исчезла с лица Гермионы.

— Словно что?

— Неважно. — Джинни быстро поднялась. — Переодевайся. Я принесу горячий чай.

Она направилась к двери, но Гермиона поймала её за руку.

— Джин.

Подруга обернулась.

Гермиона хотела рассказать ей. Прямо сейчас произнести вслух имя Люциуса, признаться, что несколько минут назад он целовал её в беседке, что они строили планы на Рождество и смеялись, уверенные, что впереди у них целые каникулы. Хотела сказать, как страшно было увидеть его повзрослевшим.

Но слова не прозвучали.

Если Гермиона расскажет, произошедшее окончательно станет прошлым. Не длинной, странной ночью и не сном, из которого она ещё может проснуться, а несколькими месяцами жизни, закончившимися навсегда.

— Ничего, — прошептала она и отпустила руку Джинни. — Я скоро спущусь.

Рыжеволосая девушка несколько секунд смотрела на неё, затем молча кивнула и вышла.

Оставшись одна, Гермиона сняла шаль и осторожно провела пальцами по тонкой царапине. Кожа слегка саднила. Кулона больше не было. Ни цепочки, ни серебряной оправы, ни золотого песка — только едва заметный след.

Гермиона расстегнула платье.

Тёмно-синий бархат медленно соскользнул с плеч, и в воздух поднялся запах зимней ночи, снега и едва уловимый аромат корицы. От того самого какао, которое Люциус приказал принести в беседку.

Она торопливо отвернулась.

«Не сейчас».

Если она позволит себе вспоминать, то уже не сможет спуститься вниз. Свернётся на чужой кровати, прижав к груди мокрое платье, и будет плакать по человеку, который находился всего этажом ниже.

Только теперь между ними лежали восемнадцать лет.

* * *

Дверь на втором этаже закрылась.

Люциус продолжал смотреть на лестницу, хотя Гермиона давно скрылась из виду. Дом словно нарочно усиливал каждый звук: скрип ступеней, приглушённый голос младшей Уизли, щелчок дверного замка.

Она была здесь.

Не во сне и не в воспоминании. Несколько минут назад Люциус держал её в руках и чувствовал, как отчаянно бьётся пульс под холодной кожей.

Восемнадцать лет он представлял их встречу.

Иногда Гермиона возвращалась к нему такой, какой он её запомнил: с растрёпанными волосами, упрямо поднятым подбородком и насмешкой в карих глазах. Иногда воображение рисовало её повзрослевшей, изменившейся так же, как изменился он сам. В самые тяжёлые минуты Люциус заставлял себя признать, что она могла погибнуть, но всё равно продолжал цепляться за слова Дамблдора: возможно, однажды судьба снова сведёт их.

Действительность не имела ничего общего ни с одним из этих представлений.

Гермиона вернулась туда, откуда исчезла. Для неё всё закончилось не больше часа назад. Вероятно, она ещё ощущала на губах поцелуй семнадцатилетнего мальчишки и помнила тепло его рук.

А увидела его.

Мужчину, которого ненавидела ещё утром.

— Люциус.

Голос Дамблдора заставил его отвести взгляд от лестницы.

Члены Ордена снова рассаживались вокруг стола. Кто-то переговаривался вполголоса, кто-то всё ещё поглядывал на второй этаж. Молли вернулась из кухни с подносом, поставила на него чайник и немедленно начала убеждать всех поесть. Рон шепнул что-то Гарри, но тот не ответил.

Снейп занял место у стены и скрестил руки на груди. Его мрачный взгляд на мгновение встретился со взглядом Люциуса, однако Северус ничего не спросил.

Он и не должен был.

— Мы можем продолжить? — поинтересовался Дамблдор.

Грюм недовольно стукнул концом посоха по полу.

— Если все вспомнили, что через два дня Волдеморт собирается увести лучшего мастера палочек прямо из его лавки, то давно пора.

Люциус сел за стол.

— Разумеется, можем.

Его голос прозвучал ровно. Люциус уже успел вернуть лицу привычное выражение, и лишь пальцы, слишком крепко сжимавшие край карты, выдавали, чего ему стоило это спокойствие.

Дамблдор вернулся на своё место.

— Итак, мы остановились на том, что целью нападения станет мистер Олливандер. Северус?

— Нападение назначено на вечер, — произнёс Снейп. — Точное время станет известно только после вызова. Тёмный Лорд опасается утечки сведений и не сообщает подробностей заранее даже тем, кто будет участвовать.

— Значит, пока мы знаем лишь день, — проворчал Грюм. Его волшебный глаз продолжал вращаться, время от времени поглядывая на лестницу. — Не густо.

— Мы знаем больше, — сказал Люциус.

Несколько человек повернулись к нему.

Он развернул лежавшую на столе карту Косой аллеи и коснулся палочкой переулка возле магазина старинных мантий.

— Они не станут появляться посреди улицы. В обычный день там слишком много авроров и посетителей. Большая часть пройдёт через Лютный переулок, затем разделится на две группы.

На пергаменте проступили тонкие зелёные линии.

— Первая устроит нападение возле банка и оттянет туда Министерство. Шум, разрушенные витрины, несколько тёмных заклинаний. Ничего достаточно серьёзного, чтобы рисковать людьми Тёмного Лорда, но достаточно заметного, чтобы все решили, будто основная цель — Гринготтс.

— Гоблины будут в восторге, — сухо заметил Артур.

— Их восторг никого не интересует, — отозвался Люциус. — Вторая группа пройдёт дворами к лавке Олливандера. Вход со стороны улицы им не понадобится. У магазина есть служебная дверь.

— Откуда им об этом известно? — спросил Ремус.

— От самого Олливандера. Несколько месяцев назад один из людей Лорда приходил за палочкой и разговорил его.

— Олливандер не стал бы добровольно рассказывать подобное Пожирателю, — возразил Гарри.

— Разумеется, Поттер. Пожиратели обычно не появляются в лавках в масках и с табличками, сообщающими об их намерениях.

Гарри вспыхнул, но Дамблдор поднял ладонь.

— Продолжайте, Люциус.

— Им нужен живой мастер, поэтому убивать внутри лавки не станут. Но всех, кто окажется рядом, сочтут допустимыми потерями.

Молли перестала разливать чай.

— Значит, Аллею нужно закрыть.

— Если мы закроем её заранее, нападение отменят, — сказал Снейпп. — А в следующий раз нас не предупредят.

— Ты предлагаешь оставить там людей?

— Я предлагаю не устраивать панику за двое суток до нападения.

— Олливандера можно вывести незаметно, — задумчиво произнёс Ремус. — Оставить лавку открытой, а внутри разместить членов Ордена под оборотным зельем.

— Нет, — сразу возразил Люциус. — В группу войдёт человек, знакомый с Олливандером много лет. Подмена продержится до первого вопроса.

— Тогда сам Олливандер должен остаться приманкой, — заключил Грюм.

— Аластор! — возмутилась Молли.

— С защитой, Молли. Я не предлагаю связать его и оставить посреди лавки с праздничным бантом.

— От вас можно ожидать и подобного.

Грюм что-то недовольно пробормотал и склонился над картой.

Разговор продолжился. Предложения звучали одно за другим, зелёные линии на пергаменте сменялись красными и синими. Решили заранее перевезти большую часть редких палочек и предупредить хозяев соседних магазинов о проверке защитных чар, не раскрывая настоящей причины. Ремус и Грюм должны были находиться внутри лавки. Ещё несколько членов Ордена — спрятаться в соседних помещениях и перекрыть выходы после появления Пожирателей.

Люциус отвечал на вопросы, называл вероятные маршруты, объяснял порядок действий людей Волдеморта. Он знал их привычки, способы нападения, любимые заклинания. Знал, кто первым потеряет терпение, кто попытается убежать, а кто будет продолжать бой даже после приказа отступить.

Но стоило кому-нибудь замолчать, как мысли возвращались наверх.

Гермиона была в этом доме.

В его памяти она исчезла зимой. Он опустился на колени в снег рядом с её мантией и долго не мог понять, куда смотреть, кого звать и как вернуть человека, от которого не осталось даже следов.

Теперь за окнами стоял август.

— Малфой.

Люциус поднял голову.

Грюм смотрел на него единственным обычным глазом, а волшебный замер, направленный куда-то за его плечо.

— Я спросил, будет ли на Аллее сам Волдеморт.

— Нет, — ответил Люциус. — Он не станет участвовать. Похищение Олливандера для него важно, но недостаточно, чтобы появляться лично.

— А ты?

— Что я?

— Тебя вызовут?

— Вряд ли. — Люциус откинулся на спинку стула. — Моя задача — оставаться в Министерстве и следить, чтобы авроры получили сведения о нападении на Гринготтс. Тёмный Лорд полагает, что несколько моих старых знакомств всё ещё полезны.

— Впервые соглашусь с ним, — усмехнулся Грюм. — Ты действительно удивительно полезен, когда дело касается обмана.

— Не стоит благодарности.

— Никто и не собирался.

— Господа, — вмешался Дамблдор, прежде чем их обмен любезностями перерос во что-нибудь более продолжительное. — То, что Люциус не будет находиться рядом с лавкой, играет нам на руку. Его связь с Орденом не должна быть раскрыта.

— Удобно, — пробормотал Рон.

— Рон, — предупредил Артур.

Люциус посмотрел на младшего Уизли.

— Если тебе хочется занять моё место, Уизли, — холодно произнёс он, — полагаю, Тёмный Лорд быстро объяснит, насколько оно удобно.

Рон побледнел, однако взгляд не отвёл.

— Хватит, — устало сказал Гарри. — Сейчас не время.

Люциус едва не усмехнулся.

Поттер, успокаивающий Уизли во время разговора с Малфоем, был ещё одним доказательством того, что этот вечер окончательно лишился здравого смысла.

Дамблдор снова склонился над картой.

— Значит, решено. Завтра вечером мы встретимся здесь ещё раз и уточним позиции. Северус сообщит время, как только узнает. До этого момента никто не предпринимает самостоятельных действий.

Последние слова предназначались прежде всего Гарри, и тот прекрасно это понял.

— Я могу помочь.

— Поможете, если возникнет необходимость.

— Как всегда, — недовольно отозвался Гарри.

— Именно.

В другой вечер Люциус непременно позволил бы себе замечание, но сегодня у него не было желания продолжать спор. Он посмотрел на часы. С начала собрания прошло немногим больше часа.

Гермиона вернулась меньше часа назад.

Почему же ему казалось, будто она опять исчезла?

Дамблдор свернул карту. Стулья заскрипели, люди поднялись со своих мест и снова заговорили. Грюм первым направился к камину. Артур задержался возле Дамблдора, обсуждая защитные чары. Гарри и Рон переглянулись и почти одновременно посмотрели на лестницу.

— Мистер Поттер, мистер Уизли, — позвал директор.

Оба остановились.

— Я полагаю, вы помните мою просьбу.

— Мы только узнаем, как она, — сказал Гарри.

— И не будем ни о чём спрашивать, — добавил Рон. — Почти.

— Позвольте Гермионе самой решить, когда она будет готова говорить.

Гарри кивнул. Рон сделал вид, что не услышал последней части, и они вместе поднялись наверх.

Люциус проводил их тяжёлым взглядом.

Он тоже мог подняться. Никто не сумел бы его остановить. В этом доме почти не осталось людей, чьё мнение его беспокоило.

Почти.

Люциус медленно надел мантию.

— Она сейчас не одна, — тихо произнёс Дамблдор, оказавшись рядом.

— Я знаю.

— И ей понадобится время.

Люциус застегнул серебряную пряжку у горла.

— У неё его было гораздо меньше, чем у меня.

Дамблдор внимательно посмотрел на него поверх очков.

— Вы ждали этой встречи восемнадцать лет.

— Не нужно сообщать мне очевидное.

— А Гермиона не ждала её вовсе.

Пальцы Люциуса замерли на застёжке.

Директор был прав. У Гермионы не было восемнадцати лет, чтобы смириться с его возрастом, браком, сыном и всеми решениями, которые он успел принять. Не было долгих лет, во время которых любовь успела смешаться с горечью, чувством вины и упрямой надеждой.

Она любила юношу.

Люциус не знал, сможет ли она полюбить мужчину, которым тот стал.

— Я понимаю, Альбус, — холодно сказал он.

— Не сомневаюсь.

Люциус направился к камину, однако возле лестницы остановился.

Наверху открылась дверь. Послышались шаги, тихий голос Джинни и ответ Гермионы. Люциус не разобрал слов, но узнал интонацию.

Совсем тихий, грустный, едва уловимый отголосок ее слов.

А совсем недавно Гермиона смеялась, когда он убеждал её, что Малфои не проигрывают в снежки. Люциус тогда собирался доказать это на следующий день.

Следующего дня у них не случилось.

Он положил ладонь на перила.

Потребовалось лишь несколько шагов, чтобы подняться. Он мог увидеть её, спросить, как она себя чувствует. Мог рассказать, что произошло после её исчезновения. Сказать, что сохранил мантию, дневник и каждую вещь, которую она оставила. Что искал способ вернуть её даже тогда, когда все вокруг убеждали его смириться.

Но что он станет делать, если Гермиона посмотрит на него так же, как сегодня в книжном магазине?

Люциус убрал руку.

— Малфой-мэнор, — отчётливо произнёс он, бросив порох в камин.

Зелёное пламя поднялось вокруг него, и площадь Гриммо исчезла.

-

Когда за дверью стихли голоса, Гермиона наконец вышла из спальни.

Сапфировое платье осталось лежать на кровати. Джинни аккуратно расправила его, хотя мокрый бархат уже начал высыхать возле огня. В чужом светлом свитере и длинной тёмной юбке Гермиона снова выглядела почти привычно. Только волосы всё ещё были уложены для бала, а золотая заколка удерживала несколько растрепавшихся прядей.

— Ты точно не хочешь, чтобы я пошла с тобой? — спросила Джинни.

— Дамблдор собирался поговорить со мной.

— Я могу подождать за дверью.

— Вместе с Гарри и Роном?

— Они беспокоятся.

— Знаю. Но им же не терпится узнать, что произошло.

— Мне тоже, — призналась Джинни. — Просто я умею ждать лучше Рона.

Гермиона слабо улыбнулась.

— Спускайтесь. Я скоро приду.

Джинни обняла её. Крепко и неожиданно, не произнеся ни слова. Гермиона прижалась к подруге и на мгновение закрыла глаза.

Она так скучала.

Только несколько часов назад Гермиона смеялась вместе с Лили, держала её за руку перед входом в Большой зал, помогала поправлять волосы. Теперь Лили находилась где-то в прошлом, недостижимая, ещё не знающая, сколько боли ждёт впереди.

А Джинни была здесь.

— Я рада, что ты здесь, — прошептала она.

У Гермионы задрожали губы.

— Я тоже.

Это оказалось не совсем правдой.

Одна часть её действительно была счастлива вновь увидеть друзей, вернуться к семье и знакомой жизни. Другая словно осталась в той декабрьской ночи, в нескольких шагах от Люциуса, который ещё не успел понять, что происходит.

Джинни ушла, а Гермиона направилась в небольшую библиотеку, где её ждал директор.

Здесь горел камин. Пламя бросало тёплые отблески на тёмные шкафы, плотно заставленные книгами. Большинство томов принадлежало семейству Блэков и выглядело так, словно могло укусить человека за одно неосторожное прикосновение. На круглом столе стояли чайник, две чашки и тарелка с лимонными дольками.

Дамблдор сидел у огня. Увидев Гермиону, он поднялся.

— Проходите. Миссис Уизли настоятельно потребовала, чтобы вы выпили горячего чая. Я не решился спорить.

— Правильно сделали, — отозвалась Гермиона, садясь напротив.

— Рад, что в вопросах самосохранения наши мнения совпадают.

Директор разлил чай. Гермиона взяла чашку обеими руками, но пить не стала. Несколько секунд она молча рассматривала Дамблдора.

Гермиона знала его почти семь лет. Не раз приходила к нему в кабинет, одна или с друзьями, и выслушивала загадочные советы. Но только сейчас поняла, что во время каждой такой встречи директор видел перед собой не просто ученицу Гермиону Грейнджер. Он помнил девушку по фамилии Эвельсон, появившуюся в Хогвартсе восемнадцать лет назад.

— Вы узнали меня, — спросила она. — Еще тогда, на первом курсе?

— Да. Не каждый год в школу поступает одиннадцатилетняя девочка, которую директор уже встречал семнадцатилетней.

Гермиона опустила взгляд на чай.

— Но почему вы никогда не рассказывали мне?

— Потому что до сегодняшнего вечера для вас ничего ещё не случилось. — Дамблдор поставил чашку на блюдце. — Если бы я рассказал, вы подошли бы к старому торговцу в Косом переулке? Купили бы кулон? Надели его?

— Конечно, нет.

— Вот и ответ.

— Значит, вы знали, что кулон перенесёт меня.

— Я знал, что однажды это уже произошло. Но не знал, когда и каким образом начнётся путешествие. Первоартефакты не любят объяснять свои намерения даже тем, кто посвятил их изучению много лет.

Гермиона нахмурилась.

— А торговец?

— Полагаю, он имел к этому большее отношение, чем обычный продавец старинных украшений.

— Где его найти?

— Боюсь, если он не пожелает найтись сам, у нас ничего не получится.

— Очень удобно.

— Для него — несомненно.

Гермиона невольно улыбнулась, но улыбка почти сразу исчезла.

— Я не успела попрощаться.

Дамблдор не стал спрашивать с кем.

— Иногда судьба отличается удивительно дурными манерами.

— Она могла дать мне хотя бы минуту.

— Возможно, именно этой минуты у неё и не было.

Гермиона сжала чашку сильнее.

Перед глазами снова возник Люциус. Молодой, ещё не понимающий, что происходит. Он оборачивался к ней, а она уже исчезала.

— Что с ним стало? — тихо спросила Гермиона. — После моего исчезновения.

Дамблдор некоторое время молчал.

— Он искал вас.

Гермиона перестала дышать.

— Сначала сам. Вернулся на место вашего исчезновения, обошёл окрестности и до рассвета проверял все известные ему проходы в замок. Позднее пришёл ко мне и потребовал объяснить, куда вы исчезли и как вас вернуть.

— Вы рассказали ему?

— Я не мог. Вы доверили мне тайну своего происхождения. Кроме того, Люциус не должен был знать, из какого времени вы пришли. Я сказал лишь, что не знаю, куда вы исчезли, но, возможно, однажды судьба снова сведёт вас.

— Но он вам не поверил.

— Не сразу.

— И что было потом?

Дамблдор снял очки и медленно протёр их краем мантии.

— Вы видели его сегодня.

— Я видела взрослого Люциуса Малфоя. Холодного, высокомерного, женатого мужчину, который восемнадцать лет жил без меня. Я спрашиваю не об этом. Что произошло тогда?

Директор посмотрел на огонь.

— Сначала мистер Малфой злился. На меня, на школу, на тех, кто напал на вас. Думаю, в какой-то степени и на вас тоже. Вы исчезли, ничего не объяснив, а ему пришлось остаться со множеством вопросов, на которые никто не собирался отвечать.

Гермиона отвернулась к камину.

— Я знала, что причиню ему боль.

— Но не могли предотвратить этого.

— Я могла держаться подальше.

— Могли, — спокойно согласился Дамблдор.

Гермиона резко посмотрела на него.

Она ожидала утешения, привычного заверения, что ни в чём не виновата. Дамблдор лишь встретил её взгляд.

— Однако тогда всё сложилось бы иначе, — продолжил он. — Для вас, для Люциуса и, вероятно, для множества людей, которые никогда не узнают, что обязаны вам жизнью.

— О чём вы?

Директор снова надел очки.

— После вашего исчезновения Люциус вернулся к семье. Боль постепенно стала гневом, а гнев — удобным оружием для тех, кто умел им пользоваться. Его отец и сторонники Волдеморта предложили то, чего ему тогда не хватало: силу, влияние и возможность никогда больше не чувствовать себя беспомощным.

Гермиона почувствовала, как холодеют пальцы.

— Он принял Метку из-за меня?

— Нет, — твёрдо сказал Дамблдор. — Он принял её, потому что сделал собственный выбор. Нельзя приписывать себе чужие ошибки только потому, что вы были частью событий, которые им предшествовали.

— Но если бы я не появилась…

— Тогда Люциус мог принять Метку значительно раньше и никогда не усомниться в правильности этого решения. До встречи с вами он уже шёл по дороге, которую выбрала для него семья.

Гермиона вспомнила высокомерного слизеринца, впервые увиденного у озера. Его презрительную улыбку, холодные слова и убеждённость в собственном превосходстве. А потом — Люциуса, который приносил ей завтрак, смеялся, ревновал, защищал её и отказывался вступать в ряды Юных Пожирателей.

— Значит, я ничего не изменила.

— Напротив. Вы изменили слишком многое. Просто не сразу увидели результат.

Дамблдор взял со стола лимонную дольку и опустил её в чай.

— Люциус много лет служил Волдеморту. Иногда убеждённо, иногда по привычке, позднее — из страха за семью. Но даже в самые тёмные годы он помнил девушку, рядом с которой однажды сумел стать другим.

Гермиона опустила голову.

— Откуда вы знаете?

— Он рассказал мне. Не всё и не сразу. Люциус Малфой не относится к людям, охотно говорящим о собственных чувствах.

— Это я заметила.

— Мне пришлось проявить терпение.

— Вам?

— Порой даже мне приходится им пользоваться.

Гермиона тихо фыркнула и впервые отпила чай. Он был горячим, крепким и слишком сладким. Наверняка Молли лично насыпала сахар.

— Почему Люциус пришёл к вам? — спросила она.

— Из-за Драко. Волдеморт пожелал приблизить его сына к себе. Сначала это звучало как большая честь, позднее стало угрозой. Люциус понял, что всё, чего он добился при Тёмном Лорде, не защитит его семью. Наоборот, именно служба сделала Драко удобным заложником.

Гермиона вспомнила светловолосого юношу из книжного магазина. Насмешливого, избалованного и до смешного похожего на отца.

— Он любит сына.

— Очень. Хотя, полагаю, мистер Малфой предпочёл бы, чтобы это оставалось страшной семейной тайной.

— Драко и так знает.

— Дети часто понимают родителей лучше, чем тем хотелось бы.

Некоторое время они молчали.

— И тогда Люциус вспомнил меня? — спросила Гермиона.

— Он никогда вас не забывал. Но именно тогда воспоминание перестало быть только болью. Когда-то вы поверили, что он способен выбирать сам, даже если выбор противоречит ожиданиям семьи. Прошло много лет, прежде чем Люциус решился доказать, что вы не ошиблись.

— Он пришёл к вам со сведениями о Волдеморте.

— Сначала сведения передавал Северус. Люциус помогал ему осторожно, не называя своих намерений. Затем понял, что подобная осторожность может стоить слишком многих жизней, и пришёл сам.

— И вы ему поверили?

— Не сразу.

— Разумно.

— Он сказал приблизительно то же самое, только менее вежливо.

Гермиона улыбнулась поверх чашки.

Теперь многое вставало на свои места. Дамблдор спокойно встретил Люциуса на площади Гриммо. Не просто впустил в дом, а доверил ему говорить перед всем Орденом. Люциус и Снейп стояли в одной комнате, передавали сведения о Волдеморте и обсуждали, как помешать его планам.

Когда-то молодой Малфой заставил Снейпа рассказывать о собраниях Пожирателей, желая защитить себя и Гермиону. Спустя восемнадцать лет они оба оказались шпионами в стане врага.

— Значит, теперь у Ордена двое союзников рядом с Волдемортом, — сказала она.

— Да. Иногда боль потери уводит человека во тьму, а иногда заставляет искать дорогу из неё. Северус и Люциус пришли к нам разными путями, но обоих привела боль ураты.

— Профессор Снейп?

Дамблдор помолчал, глядя на огонь.

— Это не моя тайна, Гермиона.

Она хотела спросить, но выражение его лица остановило её.

— Люциус уже спасал людей?

— Сведения, переданные им и Северусом, позволили предотвратить несколько нападений. Кроме того, Люциус знает устройство внутреннего круга Волдеморта, его сторонников и принадлежащие им хранилища. Полагаю, однажды эти знания могут оказаться важнее, чем он сам предполагает.

Гермиона задумалась. В словах директора звучало нечто большее, но расспрашивать она не стала.

Сегодня ей хватало тайн.

— Получается, всё произошло не зря, — тихо произнесла она.

— Очень немногие события происходят зря. Просто иногда смысл обнаруживается значительно позднее.

— Через восемнадцать лет?

— В вашем случае судьба действительно не торопилась.

Гермиона покачала головой, а затем вдруг вспомнила:

— Профессор, я должна вам деньги.

Дамблдор удивлённо приподнял брови.

— Простите?

— Стипендия. Вы дали мне деньги на форму, учебники и всё необходимое. Я собиралась вернуть их, когда попаду домой.

Несколько секунд директор смотрел на неё совершенно серьёзно. Потом его глаза весело блеснули.

— Признаться, за восемнадцать лет я успел смириться с этой потерей.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Хогвартс редко требует вернуть средства, потраченные на обучение его учеников.

— Но часть я потратила не на обучение.

В глазах Дамблдора мелькнула улыбка.

— Не сомневаюсь, что и эта часть послужила своей цели.

— Вы всё обращаете в пользу судьбы?

— Только то, что она сама не успела обратить.

Улыбка постепенно исчезла с лица Гермионы.

— У Люциуса есть жена.

Дамблдор не стал притворяться, будто не понял, почему она произнесла это именно сейчас.

— Да.

— И сын.

— Да.

— А я несколько часов назад танцевала с ним. С другим ним. — Гермиона запнулась и прижала пальцы ко лбу. — Мерлин, это звучит безумно.

— После путешествия во времени безумие становится весьма относительным понятием.

— Я не знаю, что теперь делать.

— Сегодня вам и не нужно знать.

Гермиона посмотрела на директора.

— Он тот же человек?

Дамблдор задумался.

— Не совсем. Восемнадцать лет меняют любого человека. Люциус успел совершить поступки, которыми не гордится, пережить войну, стать мужем и отцом. Вы тоже уже не та девушка, которая впервые упала на него возле озера.

— Для него я именно та.

— Возможно. А возможно, сегодняшний вечер убедил его в обратном.

— Он ушёл?

— Несколько минут назад.

Она опустила взгляд на чашку.

— Значит, не захотел со мной разговаривать.

— Я бы не торопился с таким выводом. Он восемнадцать лет ждал встречи с вами и, вероятно, лишь сегодня понял, что возвращение может оказаться не менее сложным, чем ожидание.

— Он мог хотя бы остаться.

— Иногда человеку требуется уйти не потому, что он не хочет остаться.

За окнами библиотеки шумел ветер. Пламя в камине прогорело, стало ниже и спокойнее. Гермиона допила чай и поставила чашку на стол.

Внутри всё ещё болело, но теперь эта боль не казалась такой безысходной. Молодого Люциуса она потеряла. Этого нельзя было изменить.

Однако взрослый Люциус существовал.

Он помнил её. Любил сына. Рисковал жизнью, передавая Ордену сведения, и всё-таки сумел свернуть с дороги, которую когда-то выбрали для него другие.

Гермиона пока не знала, что делать с этой правдой.

— Возвращайтесь в Нору, — сказал Дамблдор. — Поспите, поговорите с друзьями и постарайтесь хотя бы один день не принимать решений, способных повлиять на следующие восемнадцать лет.

— Постараюсь.

— И готовьтесь к занятиям.

Гермиона недоверчиво посмотрела на него.

— К занятиям?

— До первого сентября осталось меньше недели. Путешествие во времени не освобождает от начала учебного года.

— Я только что закончила первое полугодие. — Хмыкнула Гермиона. Это было забавно.

— В 1977 году.

— Какая разница? Трансфигурация за восемнадцать лет не могла измениться настолько сильно.

— Предлагаю вам сообщить это профессору Макгонагалл.

Гермиона представила лицо декана и тяжело вздохнула.

— Конечно, я буду готовиться.

— Вот и замечательно.

Дамблдор поднялся и открыл перед ней дверь. Из нижней гостиной доносились голоса друзей. Рон с кем-то спорил, Джинни смеялась, а Гарри несколько раз попросил их говорить тише.

Гермиона остановилась на пороге.

— Профессор…

— Да?

— Спасибо. За всё. Тогда и сейчас.

Дамблдор улыбнулся.

— Не благодарите меня, Гермиона. Я лишь немного помог судьбе сделать то, что она задумала.

На этот раз его слова не вызвали раздражения.

Гермиона кивнула и направилась к лестнице, за которой ждали друзья.

* * *

Ужин в Норе получился на редкость шумным и суетливым. Молли несколько раз подкладывала всем еду, Артур рассказывал о новых распоряжениях Министерства, Рон спорил с Джинни из-за последнего куска пирога, а Гарри с преувеличенным интересом слушал рассуждения мистера Уизли о неправильно заколдованных маггловских чайниках.

Обсуждали всё, что угодно, кроме произошедшего на площади Гриммо.

Гермиона сидела между Джинни и Гарри, почти не чувствуя вкуса еды. Она отвечала невпопад, механически подносила вилку ко рту и несколько раз ловила на себе осторожные взгляды друзей. Рон то и дело собирался заговорить, но Молли всякий раз смотрела на него так выразительно, что он снова принимался за картофель.

Просьбу Дамблдора не наседать на Гермиону с вопросами все помнили. Правда, легче от этого не становилось. Невысказанное пряталось за слишком оживлёнными разговорами и заставляло каждый стук ножа о тарелку казаться громче обычного.

Наконец Гермиона отложила вилку.

— Пойдёмте наверх, — тихо произнесла она.

Рон вскочил так быстро, что едва не опрокинул стул. Джинни закатила глаза, Гарри попытался скрыть облегчение, а Молли обеспокоенно нахмурилась.

— Гермиона, милая, тебе необходимо отдохнуть.

— Я всё равно не усну, миссис Уизли.

Молли несколько мгновений вглядывалась в её лицо, затем вздохнула.

— Хорошо. Но если почувствуешь себя плохо, сразу ложись. И никаких разговоров до самого утра.

— Конечно, мам, — заверила Джинни.

Молли перевела взгляд на дочь, явно сомневаясь в ценности этого обещания, но удерживать их не стала.

Они поднялись в комнату, где ночевали Гермиона и Джинни. За распахнутым окном шелестели листья, и тёплый августовский воздух едва колебал занавески. Джинни зажгла несколько свечей и расставила их на подоконнике, тумбочке и сундуке. Комната сразу стала уютнее. Мягкий свет лёг на стены и золотом отразился в рыжих волосах девушки.

Все устроились на полу. Гарри прислонился спиной к кровати, Рон уселся напротив, скрестив ноги, а Джинни заняла место рядом с Гермионой.

Некоторое время никто не говорил.

Гермиона смотрела перед собой, пытаясь понять, с чего начать. Как можно уместить несколько месяцев в один рассказ? Как объяснить друзьям, что за те секунды, которые они провели в гостиной, она успела прожить целую отдельную жизнь?

Она глубоко вздохнула, провела ладонями по лицу и наконец заговорила:

— Всё произошло мгновенно. Я ещё видела гостиную, вас, Дамблдора… а в следующую секунду вывалилась из золотого света прямо на какого-то парня.

— Опять на кого-то упала? — не удержался Рон.

— В первый раз, Рон. Для меня это был первый раз.

— А. Точно.

Джинни толкнула брата локтем.

— Не перебивай.

— Когда свечение исчезло, первое, что я увидела, был Хогвартс. Я даже успела обрадоваться — решила, что кулон зачем-то перенёс меня прямо к школе. А потом услышала, как кто-то подо мной требует немедленно с него слезть.

Рон не удержался от смешка.

— Я попыталась подняться, опёрлась на руку и снова свалилась — запястье пронзило болью. А светловолосый парень окончательно столкнул меня с себя и вскочил. Поэтому я осталась сидеть на земле, а они втроём стояли рядом и смотрели на меня так, будто никогда прежде не видели людей, падающих с неба. — фыркнула Гермиона.

— Наверное, не видели, — заметила Джинни.

— Наверное. В первое мгновение я не понимала, кто передо мной, почему я в школе и почему ученики здесь в августе. Потом один из них улыбнулся, и меня как током ударило! Те школьные фотографии, которые Сириус показывал нам на площади Гриммо. На снимках он был совсем юным, но эту улыбку невозможно было не узнать.

Гарри подался вперёд.

— Это был Сириус?

— Да. Рядом с ним стоял взъерошенный парень в очках. Я посмотрела на него и увидела тебя. Только глаза были другими.

Гарри замер.

— Мой отец…

— Джеймс, — подтвердила Гермиона. — А блондином оказался Люциус Малфой. Молодой, но такой же высокомерный. С каждым узнанным лицом мне становилось всё страшнее. И вдруг я поняла: кулон перенёс меня не только в Хогвартс. Он перенёс меня в прошлое.

— Значит, сначала рядом были отец, Сириус и Малфой? — уточнил Гарри. — А мама?

— Лили и Ремуса мы встретили немного позже, когда Джеймс и Сириус повели меня в Больничное крыло.

— Ты действительно разговаривала с мамой? — спросил Гарри.

По щекам Гермионы неожиданно потекли слёзы.

— Гарри, они были невероятными, — прошептала она. — Твой отец, мама, Сириус… Все они. Такие живые, шумные, смешные. Иногда невыносимые. Они спорили, мирились, устраивали глупости, строили планы. Я провела рядом с ними несколько месяцев и всё время знала, что однажды…

Голос сорвался.

Гарри смотрел на неё, не шевелясь.

— Я знала, что с ними произойдёт, — продолжила Гермиона, уже не пытаясь сдержать слёзы. — Каждый день знала. Смотрела, как твой отец смеётся, как Лили злится на него, как Сириус придумывает очередную глупость. Видела Питера рядом с ними и знала, что он сделает. Я так хотела предупредить их, Гарри. Хотела рассказать всё, заставить их изменить Хранителя, бежать, спрятаться… Но я не могла. Дамблдор объяснил, что любое вмешательство может изменить будущее. Я могла разрушить всё, что уже произошло. Могла не вернуться. Могла сделать только хуже.

Слёзы текли по щекам, падали на сцепленные пальцы.

— Прости меня. Пожалуйста, прости. Я видела их живыми и ничего не сделала. Не спасла их. Не вернула тебе…

Гарри протянул руки и крепко сжал её ладони.

— Гермиона…

— Я должна была хотя бы попытаться.

— Нет.

— Но, Гарри…

— Нет, — повторил он твёрже.

По его щеке скатилась слеза. Гарри торопливо стёр её плечом, придвинулся ближе и обнял Гермиону.

Она уткнулась лицом ему в плечо, продолжая плакать. Гарри гладил её по волосам, сам едва сдерживая слёзы. Джинни и Рон молча наблюдали за ними, боясь нарушить этот момент даже движением.

— Ты не должна просить у меня прощения, — тихо сказал Гарри. — Ты оказалась там одна. Не знала, вернёшься ли домой, и всё равно должна была жить рядом с ними, зная, чем всё закончится. Я даже представить не могу, каково тебе было.

— Я могла спасти их…

— А что произошло бы потом? Что стало бы с тобой, со мной, со всеми нами? Ты не могла знать. Никто не мог.

Гермиона сжала ткань его рубашки.

— Я так хотела, чтобы они вернулись к тебе.

— Знаю.

Гарри ненадолго замолчал, собираясь с мыслями.

— Но ты можешь подарить мне другое. Ты была рядом с ними не на фотографии и не в чужих воспоминаниях. Ты знаешь, как они разговаривали, над чем смеялись, из-за чего спорили. Мне почти никто не рассказывал о таких вещах. Все говорят, что отец был храбрым, мама — доброй, а Сириус — преданным. Но это просто слова. А ты знала их живыми. Понимаешь?

Гермиона подняла заплаканное лицо.

— Понимаю.

— Расскажи мне о них. Всё, что помнишь. Это уже будет огромным подарком.

Она всматривалась в его лицо и снова видела Джеймса. Не точную копию, как показалось сначала, а сына, унаследовавшего от отца гораздо больше, чем волосы и очки.

— Хорошо, — прошептала Гермиона. — Я расскажу.

Гарри ещё раз крепко обнял её и только потом отпустил. Джинни молча протянула подруге платок, а Рон старательно разглядывал потолок, хотя глаза у него тоже покраснели.

— Только начни сначала, — попросил Гарри. — Как ты вообще смогла остаться в Хогвартсе?

Гермиона вытерла щёки.

Она рассказала, в каком шоке находилась, как едва не назвалась Грейнджер, но в последний момент остановилась на первом слоге и выпалила первую пришедшую в голову фамилию — Эвельсон. Позднее Дамблдор позволил ей остаться на седьмом курсе и превратил эту случайную выдумку в часть вполне убедительной истории об американской ученице, оказавшейся в Хогвартсе после неудачного магического эксперимента.

— И все поверили? — недоверчиво спросил Рон.

— Не совсем. Но Дамблдор посоветовал на вопросы неопределённо пожимать плечами.

— И это сработало?

— Ты удивишься, как быстро люди теряют интерес, если несколько раз подряд не получают нормального ответа.

— Надо будет попробовать с мамой, — задумчиво произнёс Рон.

— Даже не надейся, — отрезала Джинни. — Она решит, что ты что-то скрываешь, и будет спрашивать до следующего Рождества.

Рон помрачнел, а Гермиона улыбнулась.

Начинать во второй раз оказалось легче.

Она рассказывала о первых днях в Хогвартсе, о занятиях и гостиной Гриффиндора, о Лили, почти сразу принявшей её как подругу. Вспоминала, как быстро Мародёры решили, что новенькая теперь относится к их компании, и как трудно было хотя бы несколько минут побыть в одиночестве, если Сириус собирался её развеселить.

— А каким был отец? — спросил Гарри.

Гермиона задумалась.

— Очень похожим на тебя. Только шумнее и гораздо самоувереннее. Он любил Лили так открыто, что об этом, наверное, знал весь Хогвартс. Они могли поссориться утром, весь день делать вид, что больше никогда не заговорят друг с другом, а к вечеру уже сидели вместе.

— Из-за чего они ссорились?

— Из-за упрямства. И ревности. Особенно если перед этим Джеймс успевал сделать какую-нибудь глупость. Лили тогда могла нарочно улыбнуться другому парню, а твой отец сразу забывал, что собирался изображать равнодушие.

— Часто такое случалось? — спросил Рон.

— Достаточно часто.

— Звучит утомительно.

— Участвовать в этом, наверное, да. Наблюдать было очень весело.

Гермиона улыбнулась и продолжила.

Она вспоминала походы в Хогсмид, шумные вечера в гостиной, разговоры с Лили и разноцветные листья, которыми они однажды швырялись возле деревни. Рассказывала, как Сириус повалил её в кучу листвы и не собирался отпускать, а Джеймс с Ремусом тем временем вдвоём гонялись за Лили.

— Сириус всегда был таким? — спросил Гарри.

— Каким?

— Бессовестным.

— Всегда. И очень этим гордился.

— А Ремус?

— Ремус чаще остальных замечал, когда кому-нибудь становилось плохо. Он не лез с вопросами, просто оказывался рядом и старался отвлечь. Наверное, поэтому с ним было так спокойно.

— Теперь понятно, почему он так смотрел на тебя на площади Гриммо, — произнёс Гарри.

Гермиона вспомнила внимательный взгляд взрослого Ремуса.

— Возможно, он узнал во мне Эвельсон. Или заметил сходство со знакомой ему девушкой.

Некоторое время в комнате было тихо.

— А Питер? — спросил Гарри. — Каким он был?

Улыбка исчезла с лица Гермионы.

— Он почти всегда находился рядом с остальными. Смеялся вместе с ними, участвовал в разговорах. Если бы я не знала, что произойдёт потом, то, наверное, видела бы в нём только одного из друзей твоего отца. Но я знала. Поэтому каждый раз, когда смотрела на него, мне хотелось рассказать правду.

— Больше не будем о нём, — сказал Гарри.

— Хорошо.

Свечи становились всё ниже. На тумбочке расплывался воск, за окном постепенно стихал ветер, а они продолжали сидеть на полу, не замечая времени.

Гермиона рассказывала почти обо всём.

Но каждый раз, когда среди воспоминаний появлялись длинные светлые волосы и насмешливый серый взгляд, она осторожно переходила к другому событию. Не лгала, просто оставляла всё, что касалось Люциуса, при себе.

Она рассказала о ссорах со слизеринцами, о подготовке к Рождеству и праздничном бале, но не сказала, с кем танцевала и почему покинула зал.

О ночах в Выручай-комнате, поцелуях, ревности, подарках и планах на каникулы Гермиона молчала.

Возможно, позже она расскажет Джинни. Может быть, однажды сможет поговорить с Гарри. Но не сейчас.

Как объяснить друзьям, что она полюбила Люциуса Малфоя?

Не взрослого мужчину, которого они привыкли считать врагом, а невыносимого семнадцатилетнего слизеринца, способного одной фразой довести её до ярости, а через несколько минут заставить забыть обо всём?

Пока Гермиона не могла объяснить этого даже самой себе.

— А как ты вернулась? — спросила Джинни, когда рассказ добрался до рождественского бала.

Гермиона провела пальцами по тому месту, где прежде лежал кулон.

— После бала я вышла прогуляться. Было уже поздно. Когда я возвращалась к замку, из-за деревьев появились люди в тёмных плащах. Я почти ничего не успела понять — в меня сразу полетели заклинания.

— Ты узнала кого-нибудь? — спросил Гарри.

— Нет. Я только успевала ставить щиты. Одно заклинание ударило в защиту под углом, отскочило и попало прямо в кулон.

Гермиона коснулась царапины на шее.

— Я услышала треск и посмотрела вниз. Стекло раскололось, а из часов на платье посыпался золотой песок. Его становилось всё больше. Вокруг разгорался свет, а я не могла пошевелить даже пальцами. Потом всё исчезло — снег, деревья, ночь… В следующее мгновение я снова оказалась на площади Гриммо. Дальше вы видели сами.

— Значит, царапина осталась от кулона? — спросила Джинни.

— Наверное, расколотая оправа задела кожу. В тот момент я почти ничего не почувствовала.

— И всё это приключение продолжалось несколько месяцев, — проговорил Рон.

— Да.

— А для нас ты исчезла всего на несколько секунд.

Гермиона кивнула.

— За эти секунды прошло целое учебное полугодие.

Рон медленно покачал головой.

— Я бы после такого потребовал сразу выдать аттестат.

— Именно поэтому ты никогда не окажешься на моём месте, — ответила Гермиона.

Она схватила лежавшую рядом подушку и бросила в него. Рон поймал её и довольно усмехнулся.

Когда смех стих, друзья ещё долго задавали вопросы. Гарри хотел знать, какие предметы любила Лили, хорошо ли Джеймс играл в квиддич и правда ли Сириус пользовался таким успехом у девушек, как утверждал сам. Джинни расспрашивала о школьной форме, музыке и Хогвартсе семидесятых. Рона больше всего интересовало, изменились ли уроки и были ли тогда обеды вкуснее.

— Как ты можешь думать о еде? — возмутилась Джинни.

— Уже почти утро. Я снова голоден.

— Ты съел половину пирога.

— Именно поэтому вторую половину следовало взять с собой.

За окном уже посветлело. Сквозь занавески проникал ранний утренний свет, и огоньки почти догоревших свечей стали казаться совсем тусклыми.

Голоса постепенно стихали, вопросы звучали всё реже. Слава Мерлину, среди смеха, слёз и воспоминаний друзья, кажется, забыли о странных мгновениях после её возвращения.

Гермиона была благодарна им за это. О Малфое она пока не могла говорить.

— Завтра расскажешь ещё? — спросил Гарри, поднимаясь с пола.

— Расскажу.

— Обо всём?

Гермиона на мгновение замерла.

— Обо всём, что вспомню.

Гарри удовлетворился ответом. Он обнял её на прощание и направился к двери. Рон поднялся следом, но задержался, неловко переступая с ноги на ногу.

— Герм…

— Что?

— Спасибо что рассказала нам.

Он быстро обнял её, словно боялся, что кто-нибудь успеет прокомментировать этот порыв, и почти выбежал в коридор.

— Иногда он всё-таки бывает милым, — заметила Джинни.

— Никому не скажем.

Дверь за мальчиками закрылась.

Джинни погасила свечи, оставив лишь одну на подоконнике, и забралась в кровать.

Комната погрузилась в тишину.

Гермиона легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Но сон не приходил. Перед ней снова возникали лица людей, оставшихся в 1977 году, и среди них неизменно появлялось одно — бледное, растерянное, освещённое золотым светом разбивающегося кулона.

Она повернулась на бок и посмотрела на лежавшую у кровати одежду.

Что-то еще не давало покоя. И тогда Гермиона вспомнила.

Дневник.

Люциус подарил ей дневник в беседке, а она спрятала его во внутренний карман мантии. Мантия осталась на снегу.

— Мерлин… — едва слышно выдохнула она.

— Что? — сонно спросила Джинни.

— Ничего. Спи.

Гермиона закрыла глаза.

Дневник остался у Люциуса.

* * *

За окнами Малфой-мэнора занималось утро.

Люциус не ложился.

Он сидел в своём кабинете, не зажигая свечей. Первые лучи пробивались сквозь тяжёлые шторы и ложились на письменный стол, где рядом лежали две одинаковые книги в мягких чёрных переплётах.

Один дневник принадлежал ему.

Второй восемнадцать лет назад оказался в складках оставленной Гермионой мантии.

Люциус открыл её экземпляр. На первой кремовой странице всё ещё стояли выведенные серебряными чернилами слова:

«Люциус Малфой — вредина».

Чуть ниже сохранился его ответ:

«А Гермиона Эвельсон всё равно без ума от него».

Когда-то она прочитала эту фразу, возмущённо приподняла брови и назвала его самоуверенным слизеринцем. Люциус помнил её голос, улыбку и то, как бережно она провела пальцами по серебряному гербу.

Он медленно закрыл дневник, но руки с обложки не убрал.

За восемнадцать лет Люциус не раз открывал эту страницу. Иногда доставал перо, долго смотрел на чистый лист, собираясь написать хотя бы несколько слов, но так и не решался. Всё, что он хотел сказать Гермионе, казалось либо бессмысленным, либо слишком откровенным.

Сегодня он впервые знал, где она.

Так близко и так далеко одновременно.

P.S.: Если фанфик откликается вам, пожалуйста, уделите время на комментарии. Они очень помогают продолжать.