Испытание (гет)

Сальникову и хотелось поверить в версию Мартуси, но... не верилось. Не складывалась мозаика, видел он и недостающие детали, и лишние, да и не привык отметать другие, более логичные и стройные версии только потому, что от них на душе кошки скребли. Но Марта ещё только-только приходила в себя после болезни, Римма была беременна, так что он точно не собирался мешать своим девочкам толковать предсказание так, как им нравится. Сам же он подгонять задачу под желанный ответ не хотел, не к лицу было. Хотел разобраться до конца, дойти до сути, как Мартуся в мороке, даже если свои выводы позже никому не получится озвучить. Уже понимал, что за выводами придётся ехать в Харьков к распрекрасному оракулу тёте Зине. Но это всё потом, позже, когда они покончат с чёртовым мороком, к которому тётя Зина точно непосредственного отношения не имела, потому что по сей день пребывала в добром здравии.

К семи вечера вернулись Платон с Ниной, а Валера опять задержался с Родницкими, которых, похоже, уже в полной мере считал своей семьёй. А четверть часа спустя приехал Яков — из управления не домой, а прямо к ним в коммуналку. Прибыл он в своей самой что ни на есть рабочей ипостаси, таким его особенно уважал молодняк и опасалось начальство, такого его Римма опять начинала называть на "вы" и по имени-отчеству. Штольман привёз целый ворох сведений о вожегодской знахарке Антонине Прохоровой и оказались эти сведения, мягко говоря, неожиданными. Обсуждали в очередной раз на кухне, куда вместе с детьми еле втиснулись, там у них теперь был "оперативный штаб".

— ...Следователь Кожевников выглядит человеком искренним и преданным делу. Да и незачем ему вводить меня в заблуждение и пытаться обелить память Прохоровой. Считаю, что рассказывает он, что думает, да и слова его во многом подтверждаются материалами дела. Но если верить ему, то получается, что была она человеком совсем иного склада, нежели Савёлова и Никитина, а потому совершенно непонятно, как она могла оказаться с ними в одной призрачной компании. Веди я дело обычным порядком, сейчас следовало бы тщательно проверить все связи этой троицы в поиске точек соприкосновения. Начать, к примеру, с того, что Прохорова и Никитина проживали в Вологодской области и так или иначе подвизались при медицине, во время войны мать Прохоровой и Никитина одновременно работали в эвакогоспиталях, и не исключено, что могли пересекаться. Необходимо было бы съездить в колонию, опросить заключённых из того самого барака. Ещё побеседовать с бывшим мужем Прохоровой и его нынешней женой. Но интуиция подсказывает, что у нас просто нет времени на рутинные следственные действия, и ещё, что по крайней мере часть искомых ответов лежит в мистической области. Нина Анатольевна, вы можете нам сказать, какое воздействие может оказать на Носителя Дара предательство его Хранителя?

— Какое угодно, — тяжело вздохнула Нина.

Но такой ответ Якова, конечно, устроить не мог.

— Будьте добры, уточните.

— Хорошо, я попробую. — Она помолчала, явно собираясь с мыслями. — Понимаете, Хранитель, Носитель и Дар во многом составляют единое целое. Дар много требует от связанных с ним людей, но и даёт им много, например, здоровье, выносливость, активное долголетие. Добавьте сюда глубокие эмоциональные связи между Носителем и Хранителем, которые обычно возникают помимо Дара, но со временем начинают поддерживаться в том числе и с его помощью, и получится гармоничная и очень жизнеспособная система. Однако половина цельного организма выживает редко. Тех, кто, как ящерица, может отбросить хвост и отрастить новый, единицы. Для остальных утрата Хранителя по любой причине — катастрофа. Если Хранитель... уходит, Дар может уйти вместе с ним — исчезнуть в одночасье или постепенно ослабнуть, оставив лишь воспоминание о себе. Уход Дара только усугубляет потерю Хранителя, потому что Носитель теряет не только близкого человека, но и значимую часть души. В этом случае следствием может стать его быстрая смерть, так, вероятно, было у родителей Антонины Прохоровой.

— И у моих прабабушки с прадедом, — добавил Платон, и Яков, помедлив, кивнул.

— Кроме того, без Хранителя Дар может странно, даже уродливо трансформироваться, что приводит к психическим расстройствам или, как раньше говорили, одержимости. И наконец, даже если Дар сохранится в первоначальном виде, его не получится использовать по-прежнему. В отсутствие Хранителя силы Носителя истощаются скорее, а на их восстановление, наоборот, уходит гораздо больше времени. В таких условиях Носитель почти неизбежно быстрее сжигает себя самого, сокращает отмеренный судьбой срок. Чтобы это остановить, нужно найти другого Хранителя, но на это может не хватить всей оставшейся жизни, даже если вообще останется желание искать.

— А не использовать Дар тоже нельзя, — тихо произнесла Римма. — Духи будут приходить, даже если их не звать.

Нина кивнула.

— Но ведь знахарь может и не лечить? — спросила Мартуся, которая слушала Нину, затаив дыхание.

— И да, и нет, — ответила та. — Пользоваться Даром — потребность, иногда острая. Он не любимое платье, которое, в принципе, можно повесить в шкаф и просто любоваться им время от времени. Дар... хочет, чтобы его использовали, искушает, даже требует этого. Категорический отказ от Дара — это конфликт с ним, то есть, по сути, конфликт с самим собой. Это больно. При зрелом и сильном Даре это противостояние, сравнимое с инициацией, с острой фазой "шаманской болезни". Если человеку хватит на это воли и решимости, Дар вынужденно покинет его, найдёт другого Носителя, оставив по себе... пустоту. Человек никогда уже не будет прежним.

— Другого Носителя по кровной линии? — уточнила Римма.

— Это проще всего. Но мне известны случаи, когда сильный шаманский род полностью иссякал и последний из шаманов просто брал себе подходящего ученика, к которому и уходил Дар...

Когда Нина закончила, все какое-то время молчали, похоже, собирались с мыслями. Вот и у Сальникова от них аж в голове гудело. Например, от того, что теперь хоть вообще не умирай. Потому что если — а, точнее, когда — угораздит, у Риммы хороших вариантов вообще не останется.

Штольман, конечно, первым нашёлся, что сказать:

— Благодарю, Нина Анатольевна. Классификация не исчерпывающая, но близкая к тому, полезная и во многом совпадающая с наблюдениями моего деда, хотя он и не пользовался вашей терминологией.

— Нина Анатольевна, конечно, молодец, — вступил Сальников, потому что распирало, — по теоретической части подкована так, что хоть конспект веди. Вот только пока всё в общем было сказано: уход Хранителя, утрата... Про предательство я так ничего и не услышал. А ведь если всё сказанное в расчёт принять, то поступок Прохорова выглядит так, будто хвост ящерицу ради жабы предал и самоотрубился. О последствиях не подумал, поскольку органа для этого не имел. "Ящерице" без него было очень плохо, хотя кровью и не истекла на первый взгляд, и Дар при ней остался, иначе эту тройную смерть в бараке не объяснить. Да, Антонина стала терять силы, болеть, но в то же время и практики лишилась, так что особо не на что стало эти силы тратить, разве что на бодание с Даром. А что с самим хвостом? Разве смог бы он так просто к выбранной молодой земноводной особи приклеиться? Разве не должна была ему от Дара ответка прилететь за то, что он учинил?

— Вы правы, Владимир Сергеевич, должна была, — подалась вперёд Нина. — Не могла не прилететь.

— Яков, что нам известно о судьбе Прохорова? — спросил Сальников.

— Кожевников сказал в числе прочего, что когда он только к своей любовнице ушёл, у него на работе начались серьёзные неприятности, и его должны были вот-вот снять с должности за аморалку. Поэтому, когда он дал показания против бывшей жены и снабдил следствие главным доказательством, в посёлке решили, что он сделал это нарочно, чтобы свой развод в другом свете представить: дескать, он о противоправной деятельности жены не знал, а как только узнал, так сразу он неё и ушёл, и следствию помог. По этому поводу страсти в посёлке только сильнее разгорелись. В доме Любцевой, где теперь жил Прохоров, и окна били, и ворота дёгтем мазали. И поначалу Прохоров отчаянно защищался и Любцеву защищал. Несколько заявлений в милицию написал, сам в засаде сидел, из двустволки в воздух стрелял, троих молодых ребят подловил за хулиганскими действиями и в райотдел отволок, их на пятнадцать суток посадили. А потом, после суда, вдруг внезапно сам написал заявление об уходе, отработал положенное по закону, и они уехали.

— Совесть замучила, что ли, когда жену на девять лет посадили? — удивился Сальников; Штольман пожал плечами. — А куда они подались, ты выяснил?

— Сейчас проживают в деревне Белогорка Гатчинского района Ленинградской области, где Прохоров работает начальником отдела на областной сельскохозяйственной опытной станции.

— Значит, не так плохо и устроился...

— Я сегодня даже звонил ему на работу, но не застал: он на больничном с ребёнком.

— Сам, не жена?

— Меня это тоже удивило. На соответствующий вопрос его сотрудница ответила, что такое уже не первый раз, но она не знает почему.

— Я б к нему съездил, — протянул Сальников. — Сколько тут может быть до Белогорки? Километров сто? За полдня управился бы...

— Вместе съездим, Володя, — вдруг сказала Римма и добавила, прежде чем он успел возразить: — Но сначала мне нужно поговорить с самой Антониной.

— Римма, нет, — отрезал он. — А если они всей троицей заявятся? Нет!

В глазах любимой жены немедленно появилось знакомое упрямое выражение.

— Если бы хотели, уже заявились бы. Но они не едины, Володя.

— Я могла бы подстрахавать... — добавила Нина; собственно, на её поддержку в данном вопросе Сальников особо и не рассчитывал.

— Мне тоже кажется, что она нам не враг, — тихонько добавила Мартуся.

Сальников прищурился.

— Девочки, вот честно, только яркого примера женской солидарности мне сейчас и не хватало.

— Владимир Сергеевич, я почти уверена, что у нас уже нет времени, так что придётся рисковать, — развела руками Нина.

— Насчёт времени вынужден согласиться, — вдруг сказал Штольман. — По ощущениям, счёт уже идёт даже не на дни, а на часы. Потому считаю вызов Прохоровой с учётом всех возможных мер предосторожности разумным и даже необходимым мероприятием, потому что перед началом боевых действий надо понимать, кто на чьей стороне.

— Значит, на часы? То есть всё может начаться уже сегодня ночью? — уточнил Сальников.

Яков и Нина на удивление синхронно кивнули.

— И Анна Викторовна сказала мне, что мороку осталось всего ничего и надо торопиться, — добавила Мартуся.

— То есть ты сегодня снова туда собираешься? — спросил Платон.

— Обязательно, — подтвердила Марта. — Я всё хотела рассказать, что сегодня расположила все эпизоды из морока в хронологическом порядке и поняла, что тот, с походом в аптеку, когда дядя Володя спас нас с Яшкой от наркоманов — самый последний, ну, то есть, дальше всего в будущем. Позже мне ничего не показывали, и мне кажется, я понимаю почему.

— И почему же? — спросил Платон заинтересованно.

— Потому что дальше всё стало налаживаться. После той ночи Риммочка поехала к дяде Володе и они... — Она вздохнула и смущённо улыбнулась. — Через некоторое время она и Яков Платонович вернулись в Ленинград насовсем, как и обсуждали. В общем, я решила в этом убедиться, заглянуть хотя бы на пару дней вперёд. Подумала, что Риммочка ни за что не улетела бы назад в Москву, не навестив нас, и они с дядей Володей наверняка пришли бы к нам вместе. Именно это я и хочу попробовать увидеть, и ещё...

— Что?

— Я всё думала, как выяснить, что же там случилось с нашей страной, что её не узнать? Если бы у меня было больше времени, я бы просто ходила по улицам и смотрела, смотрела... Но времени нет. И прямых вопросов я задавать близким не могу, потому что должна сама знать на них ответы. И тогда мне пришло в голову просто спросить Риммочку и дядю Володю, что бы они сделали иначе, если бы заранее знали, что надвигается. Может, я не всё пойму, что мне скажут, но постараюсь запомнить каждое слово.

Сальников посмотрел на Мартусю с восхищением:

— Солнце, это почти гениально.

— Согласен, — кивнул с мягкой улыбкой Штольман.

— Умница, — с чувством поддержал их Платон, притянул к себе своё радостно засиявшее сокровище и поцеловал в щёку.

— Что ж, раз план мероприятий составлен, то я, с вашего позволения, откланяюсь, — сказал Яков пару минут спустя. — Отпущу Валеру с дежурства и посплю хотя бы пару часов, чего и всем вам желаю...

Римма не хотела ни спать, ни ложиться, но Володя настаивал, что перед вызовом необходимо отдохнуть, обещал разбудить в полночь, а сон взял своё, стоило лишь коснуться головой подушки. Дух пришёл часа полтора спустя: не во сне, наяву, разбудив холодом и почти невыносимой душевной болью.

— Что... ты... хочешь?

Слабый, но отчётливый голос пробился сквозь пустоту, в которой Римма вдруг оказалась, не ощущая своего тела. Губ в ответ было не разомкнуть, они как будто смёрзлись, язык казался чужим и тяжёлым, но не ответить было нельзя.

— П-помочь...

Долгая пауза, потом вздох, похожий на всхлип.

— Ты не просишь помощи, а предлагаешь?

— Т-тебе нужнее...

— Добрая, глупая... Ты не сможешь помочь мне, как и я — тебе. У меня ничего не осталось, даже сил, чтобы совсем уйти. Дар держит... здесь. Как якорь, как камень на шее.

— Тебе нужен... преемник? — осенило Римму.

Она вдруг поняла, что сил прибавилось. Услышала в пустоте Володино прерывистое дыхание, ощутила, что его ладони щитом прикрыли её живот, почувствовала, как там, под его руками, пульсирует новая жизнь.

— С твоим Даром просто рождаются, мой — передают. Учат, объясняют, показывают, переливают по капле. Бабушка — маме, мама — мне, а теперь — некому. Я сама виновата. Не верила, что не тот. Не верила, что не судьба. Не тот мужчина — пустое чрево...

— Это ты?! — буквально взвилась Римма.

— Не я... — Голос стал ещё тише. — Они услышали и повторили. Но я виновата...

— В чём?

— Надеялась, тянула время. Всё равно не родила. Не взяла приёмыша. Даже выбрала, но не взяла, потому что Он хотел своего. И завёл своего — с чужой. Обманул... Убил...

Боль опять стала такой острой, что Римма почти застонала. Володя над ухом гневно выдохнул, и тут же знакомая ярко-алая вспышка отсекла боль. "Не надо, Володечка, — мысленно взмолилась Римма, — не гони её!"

— Ты ведь тоже выбрала... не того, кого сулили. И смогла. Любит, держит, собой заслоняет. Почему?!

Шёпот сорвался на крик так внезапно, что Римма вздрогнула всем телом. Подступившая горечь была уже её собственной. Как же это всё уже надоело!

— Володя — тот, и плевать на предсказание, что бы оно ни значило, — сказала она спокойно и убеждённо. — Дело тут не в ребёнке. Только в нас.

Последовавшее молчание было очень долгим, лишь никуда не девшийся холод давал понять, что дух по-прежнему здесь.

— Наверное, я верила как-то не так...

— Да не в тебе дело!

Теперь уже Римме хотелось кричать.

— Во мне. Я — виновата. Их привела. Что же ты не спросишь как?