Игры, в которые играют хладные (гет)

— Ты знаешь, что волки могут переговариваться мысленно?

— Да, знаю.

— Целая стая таких, как ты!

— Пожалуй, нет. Не совсем таких.

Я отвернулась к окну, пытаясь скрыть улыбку. Стоило пройти первому восторгу от того, что Эдвард дома, и Райли принялась щебетать о Сете. Она так увлеклась, что даже не затеяла спор о завтраке. Эдвард слушал. И молчал. В том смысле, что давал уместные ответы, но решение запретить ей дружить с Сетом так и не озвучил.

— Сет больше не ходит в школу, — медленно, понизив голос, сказала Райли, вычерчивая круги ложкой на поверхности своей каши. — Я сказала ему, что тоже не хожу, а он ответил, что терпеть школу не мог, но теперь, когда больше не может учиться, ему грустно.

— Почему?

— Потому что не может, даже если захочет. Сет хотел найти работу и помогать своему па, особенно сейчас, когда тот болеет. Но теперь вообще всё стало непонятно.

— Всем порой приходится чем-то жертвовать, — кивнул Эдвард. — Это плата за силу.

— Его мама говорит, что он должен гордиться. Что он должен занять своё место в стае. Но он не хочет, и поэтому они ссорятся.

— А ты что думаешь?

Райли помолчала, кроша пальчиками печенье. Эдвард склонил голову, прислушиваясь, сосредоточенно всматриваясь в её лицо.

— Что быть волком не очень весело, — ответила она.

Я написала Эмметту, что мы останемся дома, и получила грустный смайлик в ответ. Райли вызвалась помогать Эдварду с посудой, и пока я наблюдала со стороны, меня не покидало странное чувство, что она понимает, какой разговор её ждёт, и стремится продемонстрировать, как хорошо Сет на неё повлиял. Но я списала это на разыгравшееся воображение.

На улице заметно похолодало. Порывы ветра несли с собой брызги с горной реки. До настоящих форксовских морозов оставалось ещё далеко, и даже они не сравнились бы с пробирающей до костей стужей на вершине Денали, но мне было интересно исследовать ощущения. До какой отметки должна опуститься температура, чтобы холод значил больше, чем лёгкий дискомфорт?

В одной из индейских сказок говорилось, что в заливе Пассамакуоди живёт хладный, который прячется на глубине и утаскивает детей, ушедших на берег без взрослых. Поморщившись, я отступила на пару шагов подальше от воды. Уязвимое тело или нет, сухое тепло камина мне всё ещё нравилось больше.

— Покрути немного. Так.

Большой красный воздушный змей, поймав поток, постепенно взмывал вверх. Эдвард вложил катушку в ладони Райли и накрыл их своими. Ветер рванул ткань, выгнув её упругим парусом.

— Чувствуешь порыв? Не удерживай, отпусти немного. Когда слабеет — подбирай.

Змей дернулся, взмахнул хвостом, клюнул носом вниз, но поймал поток и резко взмыл, разматывая бечеву. Райли ахнула, вцепившись в катушку побелевшими пальцами.

— Держишь?

Кивок. Эдвард медленно убрал руки, но остался стоять за спиной. Ветер засвистел в ушах, нить вибрировала. Райли чуть ослабила хватку, и змей послушно ушёл выше.

— Не упусти катушку.

— Смотри, мама! — крикнула Райли через плечо, не отрывая взгляда от неба.

— Молодец, солнышко!

Эдвард подошёл ближе, сияя не меньше дочери. Я покосилась на него, пряча улыбку.

— И Райли тоже молодец, — сказала я.

— Круть, — улыбнувшись, ответил он.

— Что?

— Это слово крутится у неё в голове. Круть. Лаконично.

Змей нырнул вниз и закрутился по спирали. Эдвард подался вперёд, но Райли проворно подобрала нить, и он остался на месте.

— Как ты понимаешь, что правильно, а что продиктовано… хаосом? — спросил Эдвард, с небольшой паузой подбирая нужное слово.

Сложный вопрос. Как быть уверенной в правоте, если не можешь доверять интуиции и собственным суждениям?

— Боюсь, что никак. В половине случаев я почти не понимаю, что делаю. Просто думаю о том, что это может принести Райли и что — мне. И выбираю её. А потом лезу на стену от беспокойства и надеюсь на лучшее.

Я понимала, что только что сильно ослабила — если не разрушила совсем — собственную позицию во вчерашнем споре, но решила последовать тому же принципу, который озвучила. Чувство собственной правоты в споре — малая жертва, если вопрос упирается в честность между нами.

— И это работает? — после долгого молчания спросил он.

— Так я решила поехать с тобой в Рочестере. Хотя спокойнее было бы прятаться дальше.

Он больше ничего не сказал. Просто смотрел на Райли и змея на верёвочке. И думал.

После обеда они умчались в лес, а я осталась дописывать эссе. Университетский курс подходил к концу, и я даже сожалела, что записалась только на один. Было бы здорово рассуждать о Петрарке с другими студентами, понимая хотя бы немного его родной язык. Я заканчивала, когда дом сотряс первый удар грома. Дождь застучал по крыше, подгоняемые ветром капли ударили в окно.

Веранда оставалась сухой, но тучи обложили небо до самого горизонта, превращая день в сумерки. Я не стала звонить: уж дождь Эдвард и сам заметил. Только считала минуты и пыталась рассмотреть, не мелькнёт ли тень за деревьями. Снова громыхнуло где-то к югу, и вода хлынула с новой силой, мешая услышать что-либо, кроме стука капель и завывания ветра. Вернутся ли они домой или попытаются найти укрытие и переждать? Нет, слишком холодно. Эдвард принесёт её домой.

Оставив свой пост, я обошла дом, чтобы взять дров для камина. Разжигая огонь, подумала, что неплохо бы купить термометры в комнаты, чтобы точно не пропустить, если станет прохладно. Я как раз капнула пены в ванну, когда хлопнула входная дверь.

С Эдварда текла вода, из свёртка в его руках торчала пара детских кроссовок. Он присел, кроссовки встали на пол, свёрток приобрёл очертания маленькой девочки, закутанной в слишком большую для неё куртку.

— Замёрзла? — спросила я, разворачивая её, трогая нос и влажные волосы.

— Мы видели лис! — вместо ответа воскликнула она, распахнув глаза.

— У тебя зубы стучат.

— Слишком далеко ушли, — проворчал Эдвард, снимая с неё обувь и проверяя носки. Мокрые, судя по тому, как он поджал губы. — Я думал, успеем вернуться до ливня.

— Ничего, — ответила я. — Иди-ка сюда.

Я подняла Райли на руки, она привычно повисла на мне маленькой коалой.

— Я думала, у них будут щенки. Ты знала, что лисят правильно называть щенками? — продолжала щебетать она, пока я стягивала с неё мокрые вещи в ванной. — Но уже слишком поздно. Они стали взрослыми и теперь живут отдельно. У-у-х, — протянула она, погружаясь в воду и вздрагивая всем телом. Она замолкла и вся как-то обмякла, зубы снова начали отбивать дробь.

— Где вы только их нашли? В Олимпике лисы — редкость.

— Почему?

— Кажется, они не жили здесь раньше, люди их завезли недавно, поэтому их мало. Но лучше спросить у Эмметта.

— Нам пришлось всё время следить за ветром, чтобы нас не почуяли.

— Папа учил тебя этому?

— Да. Нужно, чтобы дул в лицо. Тогда запах приходит к тебе с той стороны, в которую ты смотришь, а не наоборот. А когда направление меняется — переходить на другую сторону. Похоже на воздушного змея, — она подняла ладошки вверх, изображая полёт, — когда ловишь ветер. Иначе — бух, — шлепок по воде, пена брызнула в разные стороны, кусочек повис у неё на носу, — он упадёт.

— И как? У тебя получалось?

Значит, Эдвард всё же готовит её к охоте, просто не называет это прямо, превращая всё в игру. Я не стала вмешиваться и объяснять ей, для чего может понадобиться этот навык.

Мне очень хотелось узнать, поговорил ли Эдвард с ней о Сете. Если бы разговор состоялся, Райли была бы расстроена, разве нет? Я не решилась спросить и ждала, когда она упомянет об этом сама. Так и случилось несколько позже, когда я сушила ей волосы, накручивая по небольшому локону на палец.

— А волки болеют? — вдруг поинтересовалась она. — Получается ведь, что Сет постоянно мокнет под дождём. И он говорил, что купаться в реке очень холодно.

Я отложила фен и наклонилась, чтобы увидеть её лицо. В мягком свете рождественских лампочек его черты казались особенно детскими — и жутко серьёзными одновременно. Я коснулась губами её лба.

— Насколько я знаю, не болеют.

— Наверное, плохо всё время оставаться в лесу. А скоро станет холодно.

Я помолчала, всё ещё перебирая её волосы. Она переживала, сидя дома в тепле, о другом — лишённом этого. Под рёбрами кольнуло так, что пришлось сжать зубы.

Чёрт, Эдвард. Ты ведь не переложил этот разговор на меня, правда?

— Что папа сказал тебе?

— Что Сету нельзя приходить к нам домой. Что во-олки опа-а-асны, — ответила она, растягивая гласные и качая головой из стороны в сторону. — Что они пло-охо себя контроли-ируют и могут даже случайно поранить того, кто рядом.

— И?

— И что ему нужно самому встретиться с Сетом, чтобы решить, можно ли мне дружить с ним или нужно подождать.

— Вот как…

Значит, всё-таки не полный запрет. Интересно, он услышал в её мыслях что-то, что переубедило его, или просто не смог отказать Райли, когда она попросила?

— Так это правда? — развернувшись всем телом, спросила она.

Пришлось быстро согнать улыбку с лица.

— Правда. Помнишь того чёрного волка? Какие борозды оставляли его когти на земле и деревьях?

Глаза Райли округлились, дыхание ускорилось. Да, такое зрелище непросто забыть.

— Если он заденет кого-то лапой, даже случайно, рана будет серьёзной. Им приходится очень постараться, чтобы научиться быть осторожными.

Она ничего не ответила, видимо, приняв новую информацию к размышлению.

— Но Сет не бездомный. Он может пойти домой, его любят и ждут там, да и Сэм готов ему помочь. Просто пока Сет предпочитает оставаться в лесу, лишь бы не подчиняться правилам. Это такой бунт против заведённых порядков. Для него это важно, даже если приходится мокнуть.

Райли посмотрела на меня — долгим, немигающим взглядом. Словно примеряла мои слова на себя. Понимала ли она это чувство — когда правила душат, а послушание стоит дороже, чем хочется платить? Лицо оставалось хмурым — что-то в её голове не складывалось, но она не спрашивала.

— А ещё у него толстая шкура, — добавила я, погладив её по голове, — как у медведя. Она убережёт его от холода, если он не будет купаться.

Она кивнула и прикрыла глаза, по-кошачьи прильнула к моей руке. Затем обратила внимание на свои волосы, пропустила прядь сквозь пальчики: она распрямилась, потом скрутилась обратно в пружинку.

— Розали не умеет так сушить кудряшки, — тихо заметила она.

— У неё не было опыта сражения с собственными.

Райли молча придвинулась ближе и прижалась щекой к моей груди. Я поцеловала её в макушку, чувствуя, как бьётся её сердце под ладонью. Такая маленькая. Такая тёплая. И такая необъяснимо взрослая. Сердце сжалось на мгновение — и отпустило.

Я нашла Эдварда в нашей спальне. Подкралась, пользуясь тем, что он отвернулся к шкафу. Прижалась к его спине, целуя. Кожа казалась тёплой после душа, единичные капли катились с волос.

— Я не разрешил, — тихо пробурчал он.

— Я знаю.

— Нужно больше информации, чтобы принять решение.

— Это справедливо.

— Она ведь не заболеет?

— Нет. Думаю, всё будет в порядке.

Он вздохнул, провёл пальцами по моим рукам, но так и не повернулся.

— Я не хочу раздвигать эти границы, — сказал он. — Я бы их ещё сузил. Дом. Особняк. Чарли. Всё.

Я улыбнулась, скользнув ладонями по его торсу, обняла крепче.

— В особняке прекрасный подвал. Можем запереть её там.

— Отлично, — с улыбкой в голосе ответил он. — Мне нравится.

Он наконец обернулся, ладони легли мне на плечи.

— Я посмотрю на парня, — приглушённо пообещал он. — Максимально придирчиво.

Я кивнула. Разумно. Надо было сразу это предложить — и не вышло бы вчерашнего спора.

— Но я постараюсь быть справедливым.

Привстав на цыпочки, я потянулась поцеловать его. Он мягко ответил, но тут же отстранился.

— Это не значит, что я точно соглашусь.

— Я поняла.

Я потянула его к себе, он на секунду поддался, но заговорил снова:

— И нужно будет установить правила.

— Угу.

— И…

— Помолчи.

Уголки его рта дрогнули. Он выдохнул, расслабляясь в моих руках. Я знала это ощущение. Знала, как меняется напряжение в его плечах, как теплеют губы. Ладони скользнули мне на спину, притягивая ближе. Тема закрыта.

По крайней мере на тот вечер мы не оставили ей места, жаря вместо этого зефир на огне камина и смотря «Хлеб и тюльпаны» в оригинале. Я честно старалась не подсматривать в субтитры, но герои сокращали слова, проглатывали часть звуков, вставляли идиомы. Приходилось останавливать видео, чтобы попросить объяснения. Например, вместо «queste⁽¹⁾» герой бодро бросил что-то вроде просто «стэ».

— Апокопа, — авторитетно заявил Эдвард. — Усечение слогов. В речи это норма.

— И как понять, что именно они усекли?

— Слушать, что остаётся. «Andiamo⁽²⁾» режут до ударного слога. «Andare⁽³⁾» — до «'ndà». «Aspetta⁽⁴⁾» — «'spetta». Со временем начинаешь слышать структуру.

— Это как «лады», — вмешалась Райли, снимая зефир с палки. — Или «слышь».

— Верно, — кивнул Эдвард.

Я уставилась на неё в немом изумлении, но она невозмутимо облизывала сладкие пальчики.

— Эмметт так говорит, — пожала плечами она. — И на итальянском тоже.

Мда. Видно, правду говорят: детям это даётся легче. Когда прозвучало «fargli un bidone⁽⁵⁾», я даже спрашивать не стала, просто нажала на паузу. В переводе получалось что-то вроде «сделать мусорное ведро». Эдвард улыбнулся:

— Подставить, обмануть, выставить дураком.

С остановками и пояснениями фильм растянулся на добрых три часа, до самого вечера. А это означало, что меня ждала книга и человек, которого Елеазар назвал Аресом. За предыдущий вечер я успела понять, кого он имел в виду, и теперь наконец закончила переводить фрагмент.

Категория: Ментальные таланты. Считывание.

Дар: Тактильная телепатия — при физическом контакте считывает полный объём мыслей и воспоминаний субъекта за всю его жизнь.

Уникальность дара в абсолютной глубине проникновения. Там, где другие видят поверхность, он видит дно. Ни один известный телепат не способен на подобное. При физическом контакте он получает доступ не к оперативной, а к долговременной памяти субъекта. Он считывает полный архив: каждое воспоминание, каждую автоматическую мысль, каждую эмоцию, каждый сенсорный образ — зрительный, слуховой, тактильный — за всю жизнь. Включая то, что сам субъект давно вытеснил, забыл или никогда не осознавал.

Арес довёл использование дара до совершенства — как виртуоз владеет любимым клинком, с той же точностью и лёгкостью, не требующей сознательного усилия. Но здесь возникает неизбежный вопрос инструмента и мастера: кто кем владеет?

Наблюдения позволяют предположить, что Арес частично утратил границы собственной личности, растворившись в отголосках чужих разумов. По сути, он несёт в себе полные копии субъективного опыта тысяч существ — без цензуры, без фильтров, без права на тайну. И этот опыт остаётся с ним навсегда.

Человеком он жаждал власти и контроля, не имея средств их достичь. Обращение дало ему совершенный инструмент: возможность знать о другом всё, ничего не раскрывая о себе. Он не просто слышит — он присваивает чужой внутренний мир целиком.

Единственное техническое ограничение — необходимость контакта. Но Арес превратил его в ритуал. Его привычка тянуться к собеседнику, касаться руки, класть ладонь на плечо — не дружелюбие. Это охота за секретами.

Здесь возникает фундаментальный парадокс: чем больше он знает, тем меньше способен доверять. Каждое прикосновение открывает новые тайны, новые страхи, новые угрозы. Автоматические, мимолётные мысли, забытые субъектом, кажутся ему тщательно сокрытой тайной. Каждый новый секрет требует нового прикосновения, чтобы убедиться в лояльности. Замкнутый круг, из которого он не может выйти.

Каждое прикосновение — сбор данных, жажда тотального контроля, параноидальный поиск малейших признаков опасности. В кульминации это выливается в полное поглощение разума другого — акт, который приносит Аресу почти эротическое наслаждение обладанием. (Примечание: исследовать природу этого феномена — является ли он следствием дара или его причиной?)

Его жизнерадостность, детская восторженность, неуёмное любопытство — не маска. Это аутентичное выражение его природы. Он искренне восхищается новыми талантами, искренне радуется открытиям. Он жаждет новизны, исследования мира — но всегда с конечной целью присвоения этого уникального знания.

Способен на привязанность, но она никогда не встанет выше интересов клана. Отсутствие эмпатии (или, точнее, её подчинённое положение) и раз навсегда расставленные приоритеты позволяют ему убивать даже любимых. Не в гневе, не в припадке жестокости. Рационально. Чтобы сохранить целостность структуры. Искренне веря, что это правильно. И горюя всем сердцем.

Арес — архитектор. Он выстраивает структуры, где каждый элемент служит целому. Изобретателен в инструментах и способах подчинения, расставляя детали по местам, чтобы собрать их в единую машину. Тысячи лет он оттачивает её работу, находя в этом процессе подтверждение собственной значимости.

Неутомимый разум редко пребывает в настоящем. Его взгляд всегда устремлён в будущее, где Арес видит новые угрозы и пути противостояния им. Одной из таких угроз стал технологический прогресс человечества — предсказанный им задолго до открытия атома. Выбранный путь — отступить в тень, издав Основной Закон.

Новые угрозы, реальные или мнимые, определят судьбу и людей, и тех, кто остаётся в тени.

Психопат. Боже, нами правит психопат. Я перечитала ещё раз.

«Отсутствие эмпатии (или, точнее, её подчинённое положение) и раз навсегда расставленные приоритеты позволяют ему убивать даже любимых. Не в гневе, не в припадке жестокости. Рационально. Чтобы сохранить целостность структуры. Искренне веря, что это правильно. И горюя всем сердцем».

Не похоже на теорию. Слишком конкретно для гипотезы. Значит, был прецедент. Кто-то из ближнего круга. Кто-то, кого он любил. Но кто? И почему его жизнь угрожала системе?

Но страшнее были другие слова: контроль над информацией, паранойя, неспособность доверять, рационализация, далеко уходящие расчёты. Как знакомо.

Тяжесть опустилась на плечи, и я вздрогнула, судорожно глотнув воздуха, прежде чем узнала это прикосновение.

— Эдвард, — выдохнула я.

Склонившись к столу, принялась тереть виски и глаза. Интересно, удастся ли стереть тень, что промелькнула перед ними?

— Захватывающий сюжет? — спросил Эдвард.

— Вроде того.

Я откинулась назад и, запрокинув голову, взглянула на его лицо — доброе, с мягкой улыбкой и нежным взглядом. Пальцы сжали мои плечи и осторожно размяли. Я накрыла его руку своей, останавливая, оставила поцелуй на тыльной стороне его ладони.

Значит ли это, что всех телепатов объединяет нечто общее в их взглядах на мир? Один инструмент — и такое разное применение. Но эта темнота, пронизывающая страницы, была мне знакома. Я видела её в глубине золотых глаз, когда страх подступал слишком близко. Быть может, и Аро был другим, пока его выдающийся разум не привёл его рациональными путями в глубины, откуда нет возврата?

— Белла?

Эдвард присел рядом и теперь обеспокоенно смотрел на меня снизу вверх. Я улыбнулась ему, коснулась щеки. Да, оно было там. Но как искра может стать пожаром или источником тепла в очаге, так и этой темноте форму придавала воля её обладателя. Путь Аро определил не талант — он сделал выбор, который затмил то светлое, что в нём было. Он проиграл это сражение, даже не пытаясь бороться.

Склонившись, я на пару мгновений прижалась губами к губам Эдварда и отстранилась. На его лице оставалась всё та же озадаченность.

«Делай, что можешь, — напомнила я себе. — В настоящий момент».

— Райли спит? — спросила я, вырывая страницу.

— Да, уже давно.

Щелчок зажигалки. Яркий свет и жар. Пятно сажи стремительно потекло по странице, будто пролитые чернила, пожирая текст. Я бросила лист догорать на почерневшее серебристое блюдо.

— Похоже, я увлеклась. Но на сегодня я закончила.

Дождавшись, когда почернеет последний кусочек бумаги, я накрыла пепел крышкой и закрыла книгу.

1) куэстэ/эти

Вернуться к тексту

2) андьямо/пойдем

Вернуться к тексту

3) андарэ/идти

Вернуться к тексту

4) аспэтта/подожди

Вернуться к тексту

5) фарльи ун бидонэ

Вернуться к тексту