Игры, в которые играют хладные (гет)

Я оторвалась от окна, безуспешно пытаясь найти удобное положение на просторном сиденье. Сначала мелькающие за стеклом виды — суровые и величественные — служили неплохим отвлечением. Но прошло всего полчаса, и даже эта дикая, гордая красота стала наводить тоску.

Я опустила козырек и критически посмотрела на себя в маленькое зеркало, поправила и без того аккуратную прическу, нанесла на губы немного блеска. Не создаст ли это впечатление, что я слишком стараюсь? Вздохнув, стерла блеск салфеткой и посмотрела на Эдварда. Он не подавал виду, что замечает мою суетливость, не улыбался, не хмурился. Просто вел машину, время от времени посматривая на солнце, чтобы не сбиться с пути, и молчал, прекрасно зная, что я смотрю на него. На языке вертелись колючие жалящие слова, ожидая, когда он заговорит, чтобы полететь в его сторону. Не важно, что он скажет. Даже замечание о погоде сгодилось бы. Но нет, он был для этого слишком умен. Его пальцы слегка постукивали по пластику руля — единственный признак нетерпения, который он себе позволял. Интересно, если я прикушу основание его большого пальца, сдержит ли он тогда этот ровный ритм? Скомкав салфетку, я бросила ее себе под ноги, к непрактичным, но красивым ботильонам, выбранным Элис. Он промолчал и на это.

— Я точно нормально выгляжу? — не выдержав, спросила я.

— Ты очень красива, — спокойно ответил Эдвард, — и с косметикой, и без.

Отражение скептически уставилось на меня, выгнув бровь. Я откинула козырек, и он негромко стукнул о потолок.

— Не хочу выглядеть простушкой рядом с твоей бывшей, — вполголоса буркнула я.

— Она не моя бывшая, — его голос прозвучал ровно и бесцветно, как заученная мантра.

— Почему тогда ты сразу не рассказал мне о ней?

— Потому что не о чем рассказывать.

— Она была неравнодушна к тебе, и живя в ее доме, ты все время слышал это в ее мыслях, чувствовал ее желание, ее влечение. Это совсем не ничего.

Эдвард прочистил горло и потер шею, будто воротник внезапно сковал ему горло.

— Именно потому, что я это слышал, я точно знаю, что говорить здесь не о чем. Таня не была влюблена в меня, она коллекционирует мужчин, и ее расстроило, что я не стал очередной зарубкой на кровати. Она не привыкла слышать отказ.

— На Эмметта же она не посягала.

— Эмметт не был одинок. К тому же я был, вроде как, ее типаж.

— Это какой?

— Унылый, — поморщившись ответил он, — страдающий. Таня обожает спасать таких, видеть, как свет снова появляется в их глазах.

— А потом сжирать их в собственной постели.

— Сейчас она больше так не делает. Но, в общем, да, она считала, что позволяет им умереть счастливыми.

— Извращенка, — покачала головой я.

Эдвард засмеялся. Что за странный разум у этой женщины? В моем воображении Таня походила на демона-паучиху из готического романа, облаченную в черное, с томным взглядом и острыми зубами. Как ядовитый цветок, чьему аромату невозможно сопротивляться. Несчастная жертва понимает, что для нее все кончено, только увязнув в сладко пахнущем нектаре, но она так опьянена, что даже не пытается вырваться, когда смыкаются плотоядные челюсти. Холодок неприятно кольнул между лопатками, и я вздрогнула. А Каллены считают ее практически членом семьи. Все шутки про «тех самых родственников» вдруг обрели смысл.

— Это означает, — прервал мои раздумья Эдвард, — что даже в этой ее странной склонности я очень далек от области ее интересов.

— Какой интересный выбор слов, — невольно улыбнувшись, заметила я.

— Я имел в виду, что счастлив. А счастливые ей не нравятся.

— Я поняла, что ты имел в виду. Я лишь отметила твою склонность к витиеватым высказываниям, до грани потери содержащегося смысла, проявляющуюся, когда тебе неловко что-то обсуждать.

Эдвард поджал губы и ничего не ответил, даже не отметил моих стараний.

— Что, правда? Она смущала тебя?

Снова молчание.

— Я думала, это лестно для мужчины.

— Я был очень молод. И быть объектом Таниного внимания… — Он сделал паузу, брови сошлись над переносицей. — Нет, это не лестно. За тысячу лет, что она живет…

— Очень старая извращенка.

— Таня собрала такую коллекцию мужчин в своей памяти, что хватило бы заселить небольшое островное государство, но кроме лиц от этих людей не осталось ничего. Она играла с ними, а потом ломала. И когда смотришь на себя ее глазами, начинаешь видеть нити, за которые она может дергать.

— Жутковато.

— Но при этом она верный друг, сильный лидер и мудрый глава клана. Просто у всех свои слабости.

Я фыркнула, и он продолжил:

— Я заговорил об этом только потому, что не хотел, чтобы ты узнала от других домысленную и искаженную версию. Тебя бы это наверняка расстроило.

— Еще как! Но ладно, сейчас мне тебя скорее жаль, как тех несчастных, которых в метро облапали.

— Большое тебе спасибо, — проворчал Эдвард.

— Прости, — сказала я, потянувшись, чтобы провести пальцами по его волосам, совсем забыв, что они теперь коротко острижены. Хотелось прикоснуться к нему, поэтому я просто опустила ладонь Эдварду на бедро. — Я сама не своя последние дни.

Он вздрогнул от прикосновения, едва заметно, но я уловила. Его улыбка стала немного напряженной, а взгляд на секунду уперся в дорогу с новым, обостренным вниманием.

Короткая стрижка делала черты его лица жестче, обнажала линию скул и шеи. Было непривычно и... откровенно. Иногда я ловила себя на том, что рассматриваю его профиль, как впервые. И каждый раз замечала его быстрый взгляд в ответ — он всегда чувствовал, когда на него смотрят. Но теперь в его взгляде читалось не только знание, но и вопрос. Ему было интересно, нравится ли мне то, что я вижу. Молчаливое любопытство с его стороны было волнующим не меньше улыбки.

— Ты даже позволила Элис собрать твой чемодан.

— Боже, не напоминай. Сглупила и сама себя наказала.

— Тебе совсем не нравится? Обновлять гардероб будет негде.

Элис нарядила меня, словно куклу, в узкое облегающее платье, сдавливающее со всех сторон, как смирительная рубашка, и заставляющее делать короткие шаги. И хотя выглядело оно красиво, пришлось постараться, чтобы забраться в машину и сохранить его целым.

— Неудобно. Кажется, сделаю неловкое движение, и где-нибудь шов разойдется.

Взгляд Эдварда скользнул по моим ногам к разрезу немного выше колена и, будто гладя, двинулся дальше.

— Я бы не был очень против, — задумчиво протянул он.

— Серьезно? Тебе нравится?

— Я не прочь поискать, где оно расстегивается, — улыбнулся он, и я машинально закусила губу. — Точно знаю, что без него вид еще лучше.

— Что же ты раньше не сказал? Поехала бы вообще без одежды. Сэкономили бы место в багажнике, и точно удивили бы твою бывшую.

На сей раз он не стал опровергать мои слова. Только взглянул, вскинув бровь. На щеке проступила ямочка.

— Знаешь, здесь много мест, где мы могли бы воплотить твою маленькую фантазию, — вместо этого обронил он.

— Тогда тебе тоже придется раздеться.

— А ты не сдрейфишь, мисс Свон?

— Приходи, и узнаешь.

Клан паучихи-Тани выбрал для своей резиденции уединенный уголок, недалеко от горы Денали. Они вели почти отшельнический образ жизни, и дикие скалистые пустоши Аляски подходили для этих целей настолько хорошо, что семье даже не приходилось переезжать время от времени, как Калленам. Чтобы добраться до них, нам пришлось пересечь Канаду, воспользоваться паромом от Хейнса до Анкориджа, дальше — примерно двести миль трассы, после чего дорога просто заканчивалась. Внутри парка Денали проходило несколько грунтовых троп, но движение на них строго контролировалось охраной заповедника, и ни одна из них не вела прямо к горе Мак-Кинли, поэтому приходилось практически проламываться через лес и голые скалы. Эдвард хорошо ориентировался в этом бездорожье, но даже ему приходилось временами разворачиваться или выходить из машины, чтобы расчистить путь. Огромный внедорожник Эмметта справлялся неплохо, со временем я даже приноровилась к тряске и перестала беспокоиться о натужном реве мотора. Чтобы позже одолеть обратный путь, нам пришлось везти с собой дополнительные канистры с топливом и запасные колеса. А ведь стояло лето. С наступлением осени, которая опускается на эти места вопреки календарю уже в августе, одолеть путь можно только по воздуху или пешком. Набрести на убежище Аляскинских хладных случайно было практически невозможно.

Здесь все было другое. Солнце — робкое и нежное, крадучись, ступало по земле на мягких лапах, согревая ароматные травы, цветущие во всю силу в короткое лето, чтобы успеть прожить целую жизнь до наступления долгого сна. Воздух казался плотным от запахов влажной земли, кипрея и древесной смолы. Склоны пестрели брызгами маков, лютиков и камнеломок, растущих практически на голых скалах. Казалось, даже камни дышат в унисон с этим праздником жизни. Когда мы поднялись выше, воздух наполнили запахи талой воды и снега, сотни ручьев разбавили тишину звоном. А потом звуки пропали, стекла затянуло морозными узорами.

Деревья исчезли, не видно было даже стелющегося по земле кустарника, свет стал золотистым, затем — розовым, и наконец — сиренево-синим, позволяющим видеть редкие звезды и их многократное отражение в голубоватом снегу.

— Ого! — вырвалось у меня.

— Да. Давай остановимся на минутку.

Эдвард заглушил мотор и вышел наружу. Раньше, чем я придумала, как спрыгнуть, не порвав платье, он оказался с моей стороны и протянул руки, предлагая помощь. Благодарно улыбнувшись, я подалась ему навстречу, и через мгновение уже стояла на земле. Зернистый нетающий снег хрустел под ногами. В воздухе не было ни пыли, ни влаги, только острая, режущая обоняние чистота. Должно быть, так пахнет само звездное небо.

Отойдя немного от машины, мы остановились.

— Слушай, — сказал Эдвард.

Я прислушалась, но не различила практически никаких звуков.

— Я ничего…

— Шшш, — перебил он.

Эдвард стоял, закрыв глаза, и блаженно улыбался. Пожав плечами, я последовала его примеру и вскоре поняла, что он имел в виду. Громкую, оглушающую тишину, в которой даже наше дыхание звучало набатом. Не просто отсутствие шума, плотная, живая материя самого покоя. Удивленно распахнув глаза, я встретилась с ним взглядом, он улыбнулся шире, и показалось, я бы могла услышать само его движение. Подул ветер, зашуршали мелкие кристаллы по тонкой корке льда, зашелестели волосы, воздух свистел, обтекая нас. Впервые с момента перерождения я поежилась от холода. Мы провели прошлую зиму в Канаде, но здесь холод был иным — острым, колким, легко проникающим сквозь одежду и кожу.

— Замерзла? — забеспокоился Эдвард.

— Нет. То есть, разве я могу мерзнуть?

— Карлайл впервые привез меня сюда зимой, — начал рассказывать Эдвард, снимая куртку и набрасывая ее мне на плечи. — Я тогда и не подозревал, что где-то может быть настолько холодно. Думал, просто заледенею и разобьюсь на части. Но этого, конечно, не случилось.

Он улыбался и держался совершенно расслабленно, а я старалась сжаться, чтобы спрятаться от пронизывающего ветра. Губы слипались, пальцы мелко дрожали, воздух обжигал легкие при каждом вдохе.

— А сейчас ты холода совсем не чувствуешь? — спросила я, сбитая с толку.

Эдвард спрятал мои руки в своих ладонях и попытался согреть их дыханием, облачко пара окутало его лицо. Температура была настолько низкой, что его кожа казалась почти по-человечески теплой.

— Чувствую, но он не имеет значения. Тепло или холодно, я могу отметить разницу, но не обращать внимание. Твое тело еще помнит, что холод опасен, и реагирует по привычке. Скоро это пройдет. Пойдем.

— Еще минуту.

Я подняла голову, стараясь охватить взглядом бескрайнее небо.

Эдвард сделал то же. До чего странно: ни звуков, ни запахов, ни ощущения времени. И наш земной мир вдруг показался таким маленьким. Должно быть, так чувствуешь себя, оказавшись в открытом космосе. Или в вечности.

— Райли бы понравилось.

Эдвард согласно кивнул.

— Далеко еще?

— Уже почти приехали.

Проехав дальше по отвесной дороге, мы нашли петляющий коридор между скалами, настолько узкий, что пришлось сложить боковые зеркала, чтобы не задевать ими каменные стены. Вскоре мы оказались по другую сторону склона и начали спуск. По обе стороны снова выросли вековые ели.

Внезапно прямо перед машиной возникла светлая, почти призрачная фигура. Эдвард резко ударил по тормозам, и я смогла рассмотреть белокурую женщину с поистине ангельским лицом. Она улыбнулась, взглянув сначала на Эдварда, а потом на меня, золотистые глаза искрились, разливая слабое свечение в темноте. Так тепло и искренне, как улыбаются любимым после долгой разлуки, будто нежное согревающее объятие. Когда я поняла, что улыбаюсь в ответ, она уже исчезла. Я решила, что это была Ирина — средняя из сестер, и самая мягкая по характеру.

— Куда она делась?

— Ушла предупредить остальных.

Шале выросло прямо посреди леса, перед ним не было ни лужайки, ни подъездной дорожки. Первый этаж, сложенный из камней того же цвета, что и местные скалы, выглядел продолжением ландшафта. Второй этаж был бревенчатым, с панорамными окнами, а крутую двускатную крышу пронзал ствол огромного дерева, будто дом был выстроен вокруг него.

На крыльце нас ждала еще одна блондинка. Хотя она тоже улыбалась, впечатление производила совсем другое — взгляд, прямой и оценивающий, был лишен приветливости. Каждая линия ее тела, от гордой осанки до расслабленной, но собранной позы, говорила о хищной натуре. Таня.

— Вылезай и объяснись, Эдвард Каллен, — спокойно сказала она.

— Понеслось, — вздохнув, сказал Эдвард. — Не удивляйся ничему.

Едва я открыла дверь, как на меня обрушился водоворот запахов и движений. Кто-то стремительно прижал меня к себе, утопив мое лицо в облаке мягких, пахнущих цветами кудряшек.

— Это она?— прозвучал звонкий голос Ирины. Она отстранилась, чтобы посмотреть на меня, и ее пальцы по-детски потрепали меня по щеке. — Ну конечно! Кто же еще? Какая прелесть! Будешь моей подругой?

Ее глаза, огромные и искренние, светились таким неподдельным восторгом, что у меня не осталось иного выбора.

— Конечно, — выдохнула я.

Она снова улыбнулась, расцеловала меня в обе щеки и наконец отпустила. Обвила руками шею Эдварда, для чего ей даже не пришлось подниматься на цыпочки.

— Ну надо же, — сказала она, погладив его по коротким волосам и капризно надув губы. — Ты выглядишь совсем другим. Что это? Символ начала новой жизни? Мне не нравится.

— Это скорее стечение обстоятельств.

За это время к нам подошла Таня, и я подавила желание отступить ближе к Эдварду.

— Так вот кого ты так долго прятал от нас? — спросила его Таня. — Здравствуй, — добавила она, уже обращаясь ко мне и протягивая руки, я сжала ее ладони, удивившись нежности жеста. — Добро пожаловать в семью, дорогая.

Она, как и Ирина, поцеловала меня и обернулась к Эдварду. Он смерил взглядом ее руки, вскинул бровь, но все же пожал ее ладони.

— О, Эдвард, — пропела она. — Милый. Просто поверить не могу, что ты не позвал нас на свадьбу.

Мгновение, и Эдвард рухнул на колени, как подкошенный. Кейт! Раньше, чем поняла, что делаю, я рванулась вперед, схватила ее за руки и оттолкнула что было сил. Та еще не упала, а чья-то стальная хватка уже сомкнулась у меня на шее.

— М-м, горячая, — промурлыкал на ухо голос Ирины.

Я резко оттолкнулась назад, используя ее же захват как точку опоры, повалила нас и, перекувырнувшись через ее плечо, как учил Джаспер, встала на колени. Шов на ноге с треском лопнул. В то же мгновение Эдвард обхватил меня за талию и, развернув, поставил на ноги. Прямо перед лицом, задевая ресницы, промелькнуло размытое пятно. Воздух взволновался и принес запах Кейт, но сама она меня не задела. Она и Ирина весело переглянулись и, оскалившись, стали окружать нас. Я сделала шаг влево, поворачиваясь, чтобы не терять Кейт из поля зрения, и ощутила зеркальное движение Эдварда позади; плечом на долю секунды коснулась его спины, давая нам обоим лучшее понимание относительно положения второго.

— Dio mio⁽¹⁾! — воскликнул новый голос где-то в стороне. — Ma che diavolo fate⁽²⁾!

Чтобы узнать, кто это, пришлось бы отвести взгляд, а на это я пока была не согласна. Эдвард мог одолеть в бою нескольких противников, но только если те не обладали ментальными талантами, как Кейт, вызывающая иллюзию жуткой боли одним прикосновением. Разбираться с такими было моей задачей.

— Эти невоспитанные дети! — продолжал голос. — Что вы устроили? Кто станет навещать нас после такого?

Маленькая женщина с угольно-черными волосами и оливковой кожей принялась отряхивать мою одежду, тараторя что-то на итальянском и размахивая руками, пришлось обратить на нее внимание.

— E questo è il modo di salutare⁽³⁾?! — выкрикнула она с явно вопросительной интонацией и остановилась, будто ждала от меня ответа. Моих скромных познаний итальянского хватило, чтобы понять только слово «это».

— Простите, я не понимаю, — пробормотала я.

— Не переживай, — рассмеялась Ирина, незаметно подкравшись и обняв меня за плечи. — Большая часть того, что говорит Кармен — «непереводимый фольклор».

Кармен возобновила свою тираду, обращаясь теперь к Ирине и указывая на мое платье. Я различала только отдельные слова, вроде «мадонна» или «порка мизэрия», но суть была ясна.

— Да мы же просто пошутили, — вмешалась Кейт.

Махнув на них рукой, Кармен быстро чмокнула меня, ущипнула за щеку.

— Edward, mio caro, ma che cavolo fai? Lascia che le ragazze si azzuffino come gatte⁽⁴⁾?

— A volte, Carmen, è meglio lasciare che tutti sentano la lama degli artigli⁽⁵⁾,— немного устало, ответил Эдвард.

Она наконец смягчилась, улыбнулась и стала подталкивать нас к дому. Эдвард поднял руку к горлу, чтобы поправить воротник рубашки, и на секунду выпрямил пальцы, раскрывая ладонь, будто отпуская бабочку: «прости». Я покачала головой и, нащупав тепло его дара, постаралась мысленно протолкнуть к нему, словно горошину сквозь соломинку, одно-единственное слово — «ненормальные». Он тихо фыркнул.

— Я не верю, что ты не в обиде, Кармен! — всплеснула руками Кейт. — Я бы поняла, почему вы не стали приглашать ее, — добавила она, кивнув в сторону Ирины.

— Эй! — откликнулась та.

— Но проигнорировать всю семью! Это так грубо!

Она ткнула Эдварда пальцем в плечо, он дернулся и машинально растер это место ладонью.

— Розали никогда бы так не поступила.

— Розали любит пышные торжества. Ты сможешь станцевать на следующей ее свадьбе.

— Но это не то! Новая бессмертная пара — ты представляешь, как редко такое случается?

— Да разве можно так навязываться, ragazza⁽⁶⁾? Vergogna⁽⁷⁾!

— А что? Мы не чужие.

Я переводила взгляд с одного лица на другое, и вопросы только множились. Почему Кейт использует дар против своих же? Как это, Розали снова собирается замуж? Почему бы мы не захотели видеть Ирину на свадьбе? Или…

Я обернулась к обнимающей меня прекрасной женщине, чья улыбка околдовала меня еще на дороге. Она ответила искрящимся весельем взглядом. Я с трудом сдержалась, чтобы не сбросить ее руку с моего плеча.

— Нас ведь так и не представили, — с улыбкой сказала она. — Похоже, манеры он растерял вместе с волосами, а ведь всегда был таким учтивым мальчиком.

Она больше ничего не добавила, только наблюдала за моей реакцией, мягкое объятие теперь больше напоминало липкую сеть паутины. Картинка перед глазами зарябила, приобретая резкую контрастную четкость, горло запершило от зарождающегося рыка.

— Белла, это Таня, — подтвердил мою догадку Эдвард.

— Я уже поняла.

— О, так ты обо мне слышала? — широко улыбнулась она. — Я так ждала нашей встречи.

Хотелось бы мне ответить ей что-то колкое или остроумное, может быть, даже слегка грубое или просто хотя бы что-нибудь. Однако ничего не шло на ум. Разум был слишком занят острым желанием стереть с красивого лица эту ухмылку. Самообладания хватило только на то, чтобы сохранить видимость спокойствия и улыбнуться, как я надеялась, снисходительно.

— Ну, что ж, — пробормотала я и позволила Тане проводить меня к крыльцу, где ждал еще один хладный.

Обманчиво юный и даже хрупкий внешне, но с глубокими проницательными глазами. Человек, ради которого мы проделали столь далекий путь — Елеазар Вольтури.

1) Боже мой!

Вернуться к тексту

2) Да какого дьяволы вы творите?

Вернуться к тексту

3) Разве так здороваются?!

Вернуться к тексту

4) Эдвард, дорогой мой, какого чёрта ты творишь? Позволяешь девчонкам драться, как кошкам?

Вернуться к тексту

5) Иногда, Кармен, лучше позволить всем почувствовать остроту твоих когтей.

Вернуться к тексту

6) девочка

Вернуться к тексту

7) Как не стыдно!

Вернуться к тексту

Нам пришлось потратить время, чтобы выгрузить из машины «подарки с Большой земли», как назвала их Кейт. Джаспер уложил в бардачок небольшую коробку с ничего не значащей для меня надписью Thuraya. Половину багажника заняли провода и какие-то трубки. Насколько я поняла, это должно было решить проблему нестабильной связи в горах, особенно долгой снежной зимой. На крыше к специальным креплениям были привязаны новенькие солнечные панели — подарок Эмметта. О прочем содержимом я лишь догадывалась, но существенный вклад внесла Элис, так что это было явно что-то менее практичное. Я вздохнула, стараясь незаметно поправить платье — после стычки разрез на ноге опасно балансировал на грани приличия и вульгарности.

— Бог ты мой, вы хотите совсем нас изнежить? — спросила Таня, обводя взглядом растущую стопку ящиков. — Интернет и электричество — без сомнения, вещи приятные, но не хотелось бы слишком привыкнуть к ним.

— Говори за себя, — ответила ей Кейт.

— Эмметт говорит, это экологичнее, чем генератор, — пожала плечами я.

— Да и способ связываться с миром может пригодиться, — добавил Эдвард.

— Надеюсь, нет, — взмахнула рукой Кармен. — Пусть мир занимается своими делами и не вмешивается в наши.

Елеазар молча склонил голову. Я рассматривала его, пользуясь тем, что он занят. Подобно Карлайлу, Елеазара привела в Вольтеру жажда познания, но в другой области. Его пленяли таланты хладных и жгучее желание изучить их природу. Карлайл считал, что именно продолжением врожденной тяги к исследованию сути вещей и стал полученный Елеазаром при перерождении дар — чувствовать других одаренных. Вольтури приняли столь ценное пополнение в свои ряды с распростертыми объятиями и предоставили ему неисчерпаемое поле деятельности для удовлетворения любознательности. Впоследствии именно Елеазар помог многим членам правящего клана развить свои таланты, именно Елеазар обнаружил и привел в замок одаренных людей, которые, получив бессмертие, многократно увеличили мощь личной гвардии Аро. И именно Елеазар разжигал алчный огонь в глазах Аро, рассказывая, сколь удивительные таланты были обнаружены им в других кланах. По стечению обстоятельств вскоре этими кланами были совершены непростительные преступления. И лишь искренне раскаявшиеся получали право заслужить прощение верной службой. Совершенно случайно ими оказывались именно одаренные.

Мне была известна не вся история, но Карлайл рассказывал, что, впервые встретив Елеазара, он удивился, сколь мало жизни может быть в бессмертном, особенно при столь живом уме. Он посчитал это следствием экзистенциональной тоски бессмертного, но все же обрел в лице Елеазара приятного собеседника, а позже — и друга. Карлайл поделился с ним своим взглядом на новую ипостась, тем, каким он видел свой путь в ней — без насилия и жестокости, через усмирение зверя волей и служение созиданию. Для других Карлайл был в лучшем случае чудаком, в худшем — еретиком и предателем. Для Елеазара он стал спасителем. Елеазар и его жена Кармен покинули Вольтеру. После долгих скитаний они наконец обрели покой, когда Таня и ее сестры приняли их в семью — еще один оплот ереси и милосердия. Или вегетарианства, как в шутку они сами это называли. И судя по золотистым радужкам глаз итальянцев, этого пути они и продолжали держаться.

Как ни иронично, но мы рассчитывали, что именно Елеазар поможет нам при необходимости защититься от взращённых им «питомцев» Аро, наиболее опасными из которых были близнецы — Джейн и Алек. Под взглядом Джейн падали, корчась в агонии, могучие воины, а Алек лишал любого зрения, слуха, обоняния и осязания, погружая разум в непреодолимую темноту. Целая армия не могла бы выстоять против этих двоих. А я, возможно, могла бы. Мы считали шуткой судьбы, что Эдвард не мог слышать мои мысли, пока не столкнулись с другим одаренным хладным, чей талант тоже не смог воздействовать на мой разум. После перерождения я начала лучше чувствовать эту защиту, училась управлять ею, и даже могла, сильно сосредоточившись, приоткрывать ее, чтобы послать сообщение Эдварду. Но получалось слишком медленно, слишком мало контроля.

Мы предполагали, что таланты Кейт и Джейн схожи по своему действию. Если бы Елеазар подтвердил это, осталось бы только испытать на моей защите прикосновение Кейт, расспросить Елеазара о других дарах и попросить научить меня управляться с моим. Но Елеазар проявлял ко мне не более чем вежливый интерес, пока мы делились новостями в просторной, во весь первый этаж, гостиной паучихи-Тани, и это заставляло меня сомневаться, не ошиблись ли мы. Ведь страстный исследователь, описанный Карлайлом, проявлял бы любопытство, почувствовав что-то необычное, верно?

Поймав взгляд Эдварда, я вопросительно приподняла бровь, он ответил едва заметным поворотом головы: «ничего». Может быть, это не дар, а со мной просто что-то не так?

— Лоран все еще здесь? — удивленно спросил Эдвард.

Знакомое имя привлекло внимание и заставило прислушаться к разговору.

— Да, он в итоге остался, — лениво протянула Таня. — Белла, ты помнишь Лорана?

Лоран был спутником двух чокнутых хладных, которые едва не убили меня и добавили шрамов Эдварду. Из-за них мы неделями ходили с ощущением мишени на спине. Да, что-то такое я припоминала.

— Не думала, что он проникнется идеей вегетарианства, — ответила я.

Кармен выразительно фыркнула и откинулась назад, раздраженно качая ногой. Она сидела на подлокотнике кресла, где разместился ее муж. И, пока разговор не затронул Лорана, пребывала в прекрасном настроении.

— È la donna che fa l'uomo, — изрек Елеазар и коснулся губами пальцев Кармен.

— Что это значит? — не поняла я.

— Лораном завладело иное чувство, юная Белла, — ответил он. — Имеющее мало общего с милосердием.

— Бесстыдство? — подсказала Кейт с ухмылкой.

— В таком случае оно заразно, — проворчала Таня. — Ангелов среди нас нет, но нам пришлось установить правила для них с Ириной. Теперь они временами пропадают на день-другой.

Эдвард нахмурился.

— Как он справляется с диетой? — спросил он.

Таня поджала губы, пальцы принялись отбивать нервную дробь по колену.

— С переменным успехом. Скажем так, он старается не расстраивать Ирину, но у каждого свой путь, верно? Если он проживет здесь достаточно долго, может быть, власть человеческой крови над ним ослабнет. Или наоборот. По крайней мере, сейчас он лишен соблазнов.

— Здесь безопасное место, Белла, — неожиданно обратилась ко мне Кейт. — Территории к северу совсем безлюдны, но дичи в избытке. Эмметт тоже жил здесь какое-то время, в самом начале.

Я не сразу поняла, что она имеет в виду и, должно быть, выглядела глупо, молча смотря в ответ, пока меня не осенило.

— О, с этим все в порядке, спасибо.

— Вы здесь не поэтому?

— У нас вроде свадебного путешествия, — улыбнувшись, ответил Эдвард.

— Свадебное путешествие! — повторила Кармен. — И ты привез молодую жену в вечную мерзлоту? Что с тобой не так, ragazzo?

Взглянув на Эдварда, я уже готова была сказать что-то банальное о здешней красоте, но мой взгляд наткнулся на Танин. Она наблюдала за нами с пристальным, неумолимым вниманием. Она не могла не заметить наш быстрый молчаливый диалог. В ответ на затянувшуюся паузу ее глаза чуть сузились, а в уголках губ дрогнула тень улыбки. Прямо кошка, следящая, как шепчутся две мышки.

— Мы столкнулись с аномалией, — в итоге призналась я. — И надеялись получить совет.

Елеазар заинтересованно склонил голову, жестом предлагая продолжать. Я растерялась. Спросить ли его прямо? Выпалить свои предположения? А вдруг это все же ошибка? Я посмотрела на Эдварда, он понял мое затруднение.

— Ты встречал хладных, на которых не действовали бы таланты других? — спросил он.

— Хладные, — вместо ответа повторил Елеазар, будто пробуя произнести незнакомое слово. — Замечательное слово. Такое емкое. Это интересный вопрос, мой мальчик. Простым ответом будет «нет», не встречал. Но в вопросах, связанных с талантами, не бывает просто, верно?

— Что вы имеете в виду?

— Я выражу непопулярное мнение, что природа таланта, моя дорогая, — наше наследие из смертной жизни. Взять, к примеру, Эдварда — необычайно проницательный молодой человек, не правда ли? Наблюдательный, обладающий аналитическим умом, тонким пониманием человеческой натуры. Полагаю, при жизни он обладал умением слышать то, что не сказано вслух. И что же принесло обращение, многократно усиливающее врожденные способности? Буквальное чтение мыслей. Оно не дало ему ничего нового — лишь довело до совершенства то, что уже было заложено. Прекрасная Кейт avere il coltello facile, — продолжил он, но заметив, что я не понимаю, остановился и пощелкал пальцами, будто пытаясь нащупать верную аналогию.

— Легко хваталась за нож, — подсказала ему Таня. Елеазар благодарно ей кивнул.

— Словом, обидеть ее было легко и весьма опасно. И скажем прямо, ей не чуждо удовольствие от чужой боли.

Я подумала, что такая характеристика сама по себе звучит обидно, и взглянула на Кейт. Та улыбалась, поймав мой взгляд, она подмигнула.

— То, что ты назвал меня прекрасной, не отменяет ярлык садистки, который ты на меня повесил, — посмеиваясь, заметила она.

— Я не оцениваю, mia cara, только объясняю природу. А что же сказать о носителе дара, который вы упомянули? — задумчиво спросил он, сложив пальцы домиком и прикоснувшись ими к губам. — Подобный дар не поможет атаковать, он не воздействует на других, только обороняется. Полагаю, такой человек инстинктивно избегает конфликтов, не стремится к битве и всеми силами уходит от всеобщего внимания. Он возводит незримые стены, чтобы обрести покой. Скорее всего это замкнутый одиночка, но с мощным, нерастраченным инстинктом защищать тех, кого он пустил за свою стену. А теперь подумаем, какова вероятность, что такой, — он сделал небольшую паузу перед непривычным названием, — хладный захочет оказаться в Вольтере — ядре нашего общества? Или захочет ярко проявить себя?

— Практически нулевая, — ответила я.

— Мы называли таких одаренных «щитами» — защитниками. Но эта категория талантов — самая малоизученная именно в силу их особенностей. Их чрезвычайно сложно разыскать и еще сложнее — убедить сотрудничать. Они применят все способности, чтобы этого избежать.

Я невольно сглотнула, описание получалось пугающе близким к истине. Елеазар при чисто гипотетическом рассуждении понял так много!

— Что ж, — заметно оживившись продолжил он. — Полагаю, я заслужил небольшую награду за свою теорию? Простите, любопытство — порок, который мне придется нести до конца вечности. Где вы встретили такую аномалию?

— Похоже, это я.

Мой голос прозвучал сдавленно, под прицелом стольких взглядов захотелось залезть под стол. Елеазар подался вперед, оказавшись на самом краешке кресла.

— Разум Беллы закрыт от меня, — сказал Эдвард. — Абсолютная тишина. Примерно то же сказал о ней хладный с даром ищейки.

— Абсолютная тишина, — повторил Елеазар, вперив в меня пристальный немигающий взгляд.

Я снова поправила платье, стараясь прикрыть слишком оголенную ногу.

— Либо вы ошибаетесь, и юная Изабелла обделена даром, — не меняя положения и не отводя глаз сказал Елеазар, — либо она одарена настолько, что полностью блокирует меня. Che interessante! E che mi dici degli altri talenti?

Он медленно поднялся с кресла, по-змеиному плавно и беззвучно приблизился и остановился прямо предо мной. Пришлось сильно задрать голову, чтобы видеть его лицо. Мышцы сами собой напряглись, как перед прыжком. Я подумала, не встать ли мне, чтобы он прекратил так нависать, но ограничилась тем, что откинулась назад, хотя бы немного увеличивая расстояние.

— Елеазар, — окликнула его Таня. — Ты пугаешь нашу гостью.

Он удивленно моргнул и отступил назад.

— Прости, моя дорогая, — Елеазар забеспокоился, на мгновение растерянно оглядев комнату, но вместо того, чтобы вернуться на свое место, он опустился на край низкого столика прямо передо мной, еще больше сокращая дистанцию.

— Я пытался... trovare al tocco... нащупать его. Позволите? — его рука замерла в воздухе в вопросительном жесте.

Я молча кивнула. Его ладонь, прохладная и легкая, коснулась моей макушки. Я замерла в ожидании, но ничего не последовало — ни вспышки, ни покалывания, ни малейшего изменения в моем восприятии. Я подумала, как нелепо, должно быть, это выглядит со стороны, скосила глаза на Эдварда, но его внимание было приковано к Елеазару, отпускавшему мне грехи, взгляд выдавал сосредоточенность. Кейт прятала улыбку, прикрывая часть лица ладонью, Кармен наблюдала за нами спокойно, но без явного интереса. Таня же пристально разглядывала Эдварда, водя тонкими когтистыми пальцами по обивке дивана.

— Абсолютная тишина, — снова повторил Елеазар, наконец убирая руку. — Да, точнее и не скажешь. Так на тебя совсем не действуют таланты?

— Не все, — покачала головой я. — Джаспер чувствует меня. И действует так же, как и на остальных.

— Ага, вот оно что. Значит, защита только ментальная.

— Разве то, что делает Джаспер, не относится к ментальной сфере?

— Совсем наоборот, mia cara, работа Джаспера очень физиологична. В какой-то степени более осязаемая. Ни разум, ни душа ему не доступны, тело — его инструмент. И играет он виртуозно. Представьте, что нервная система — это клавиатура рояля. Большинство из нас бьют по ней кулаком. Джаспер же — виртуозный пианист. Он знает, какая нота отвечает за страх, какой аккорд пробудит ярость, а какая гармония погрузит в блаженство. Он не создает эмоции из ничего, он лишь нажимает на нужные клавиши, которые уже есть в каждом из нас. Активировать механизмы выживания, высвободить природную агрессию, заглушить естественную систему торможения, остановить работу зеркальных нейронов — и ты получишь идеальное оружие, не знающее ни страха, ни жалости. И, скажем прямо, весьма туго соображающее, опьяненное. Просто комок импульсов. Если воздействие будет длительным, оно изменит саму нервную систему, приучив мозг к такому функционированию. Как у людей, долго находящихся в зоне боевых действий. Современные технологии позволяют буквально увидеть эти изменения, на экране, — воодушевлённо пояснил Елеазар, расставив ладони, будто удерживал в них невидимый шар. Я вздрогнула, представив какой образ возник перед его глазами. — Чрезвычайно одаренный молодой человек!

И чрезвычайно жуткий. Я начинала понимать, почему Эдварду так не нравилось, когда Джаспер использовал свой талант на других.

— То есть, он мог бы действовать и наоборот? — спросила я. — Исправить того, чей мозг работает неправильно?

— Великолепная гипотеза, — мечтательно улыбнулся Елеазар. — Жаль, наш друг едва ли согласится ее проверить. Но давай вернемся к тебе, выходит, твой разум нельзя считать. Но можно ли обмануть? Хочешь выяснить?

Я взглянула на Кейт и машинально сглотнула, вспомнив, как упал Эдвард. Такой сильный и решительный в бою, он просто обмяк, едва она коснулась его. Момент истины. Или наши предположения оправдаются, или рассыплются в пыль.

— Да, — твердо ответила я. За этим мы и приехали.

Кейт соскользнула со своего места, тягуче, будто подкрадываясь, опустилась на пол рядом, как нарочито ленивый охотник, затаившийся в укрытии. Мягкая улыбка на ее губах, наверное, должна была выглядеть ободряюще, но действовала совсем наоборот. Она протянула ко мне раскрытую ладонь, не нападая, приглашая самой коснуться ее.

С легким дуновением ветра рядом возник Эдвард и положил руку ей на плечо.

— Минимальным зарядом, — потребовал он.

Кейт закатила глаза.

— Да за кого ты меня принимаешь, в самом деле? Я не садистка, что бы ни говорил этот итальянец, — возмутилась она, но плотоядная улыбка не позволяла поверить в искренность заявления. — Смелее, Белла. Я буду нежной. По крайней мере, поначалу.

Моя ладонь встретилась с ее ладонью. Пальцы Кейт сомкнулись вокруг моих с силой капкана, и я невольно вздрогнула — не от боли, а от резкости движения. Эдвард застыл рядом, напряженный, как струна. Но ничего не происходило. Ни волны агонии, ни призрачного жара — лишь холодное касание и ее цепкая хватка. Я встретилась с Эдвардом взглядом и покачала головой.

— Сейчас попробуем посильнее, — предупредила Кейт.

И снова ничего. Я вздохнула, рядом заметно расслабился Эдвард, его плечи опустились, лицо разгладилось. Я улыбнулась Кейт, она на мгновение сильнее сжала мою ладонь, но ощущения остались теми же.

— Вы представляете? — засмеялась она. — Видели такое когда-нибудь? Совсем ничего?

— Совсем.

Последнее слово я открыто адресовала Эдварду, видя в его глазах отражение собственного облегчения и надежды. Работает.

— Favoloso! — почти прошептал Елеазар. — Ты уверена, что что-то делаешь?

— О, даже не знаю, — ответила она, наивно взмахнув ресницами. — Давай проверим на тебе. Чтобы удостовериться.

Кейт протянула вторую ладонь Елеазару, но тот отшатнулся, как от оголенного провода.

— Мы слишком давно знакомы, чтобы я так попался, mia cara. Полагаю, мы получили ответ. Закрыт и для считывания, и для внушения. Замечательный дар!

— Вы сказали, — подала голос Таня. — Что Беллу не мог считать ищейка. Разве эта история случилась не при жизни Беллы? Лоран говорил, что ее пытались съесть.

— Все верно.

— Значит, будучи смертной, ты уже владела даром, — заметил Елеазар. — Да, теперь понимаю, почему так случилось, — посмеиваясь, сказал он. — Не было ни шанса, чтобы ты, Эдвард, не заметил такую загадку. Не смог расколоть орешек, верно? Кто знает, какие всходы он даст, посаженный на плодородном поле бессмертия.

— Можно как-то ускорить его рост? — не удержалась я.

— Ускорить? — переспросила Кармен. — Куда спешить, ragazza? В твоем распоряжении будет много времени, не торопи его, насладись моментом!

— Кармен права, — подтвердил Елеазар. — Лучше всего позволить дару развиваться самому по себе. Это позволит тебе лучше его понять и изучить. Тут я, увы, не могу тебе помочь, для меня он полностью непроницаем.

— А для других? Как понять, на кого сработает, а на кого — нет?

— Полагаю, только экспериментальным путем.

— Никто не знаком с талантами лучше тебя, Елеазар, — подхватил Эдвард, он слегка улыбался, будто вел легкую светскую беседу, но взгляд выдавал сосредоточенность. — Если бы ты мог предположить…

— Каждый талант уникален, друг мой, но некоторые закономерности предположить можно. Телепатия и внушение — это зона когнитивных процессов, с высокой долей вероятности, все таланты такого плана действовать не будут.

А многие ли из его учеников действовали в «зоне когнитивных процессов». Обманывала ли Джейн разум или, подобно Джасперу, вызывала настоящую боль? Мы не могли спросить прямо, наша настойчивость, должно быть, уже выглядела подозрительно, но ответ был так близок! Раздумывая, я отвела взгляд и заметила, как внимательно рассматривает меня Таня, снова постукивая пальцами по колену. Я тронула Эдварда за руку, он будто очнулся, перестал буравить Елеазара взглядом.

Когда Эдвард включал свой дар на полную мощность, пытаясь прочесть мои мысли, у меня начинала кружиться голова, картинка перед глазами слегка расплывалась, а позже я научилась чувствовать его почти как прикосновение. Интересно, ощущал ли что-то подобное Елеазар? Как бы то ни было, выглядел он куда менее настороженным, чем Таня.

— И впрямь очень увлекательно, — улыбнувшись, сказала я.

Разговор свернул к более безопасным темам и стал больше походить на обычную милую болтовню старых знакомых, где не обязательно следить за каждым словом. Но за ней чувствовалась какая-то недосказанность. Было ясно, что провести Таню нам не удалось, но она молчала, позволяя нам сохранить свои тайны или просто не желая в них вмешиваться.

Распорядок хладных не подчиняется обычным правилам. Нет времени чая, не нужно готовить ужин, нет необходимости разбредаться по комнатам с наступлением ночи, чтобы поспать. Но даже в приятной компании наступает момент, когда беседа становится утомительной. Приличия соблюдены, роли сыграны, и каждому хочется получить свой глоток уединения. Чтобы помолчать, расслабиться, отдохнуть или, например, вымыть грязь из волос после «теплого приема».

В клане Денали, очевидно, ценили личное пространство, и хотя большая часть времени проводилась в главном особняке, у Кармен и Елеазара был свой дом, а Каллены выстроили небольшой коттедж, расположенный достаточно близко к шале, чтобы считаться соседним, но достаточно далеко, чтобы оба дома сохраняли приватность своих сверхчувствительных обитателей. Кому бы ни принадлежала эта идея, я была готова расцеловать ее автора.

Воздух в коттедже, сложенном из кедровых бревен, был густым и неподвижным, пропахшим смолой, пылью и временем. Когда дверь захлопнулась, наступила благословенная тишина. Она обрушилась на меня, как волна, смывая назойливый гул чужих голосов и тяжесть оценивающих взглядов. Я прислонилась спиной к прохладной деревянной стене, позволяя телу наконец расслабиться, и закрыла глаза. Эдвард ушел за чемоданами, а я, скинув обувь, ступила босиком на отполированный пол, нашла выключатель. Что бы ни говорила Таня, а электричество тут явно уважали: по всему дому было проведено освещение, в гостиной стояла большая плазма, дополненная любимыми игрушками Эмметта.

Я машинально отметила прохладу внутри — не тот холод, что доставлял бы дискомфорт, но будь здесь Райли, стоило бы затопить камин. Дом хранил отголоски запахов Карлайла и Эсми, сладких духов Розали. В углу притаилась гитара Джаспера.

Доверившись обонянию, я легко нашла комнату Эдварда. Она была такой же, как он сам — сдержанной, упорядоченной, но с проблесками неожиданной теплоты. Стены из темного дерева, простая деревянная мебель, застеленная чем-то мягким и тяжелым кровать. Никаких лишних деталей. Но на прикроватной тумбе лежала стопка книг, корешок одной из них я узнала — это был томик Диккенса, протянуть руку, чтобы повернуть остальные, пока виделось слишком большим усилием. На стене висела одна-единственная картина: не пейзаж и не портрет, а абстрактное переплетение серебряных и черных линий, напоминающее то ли нотные станы, то ли схему движения звезд. Она будто вибрировала в такт неуслышанной музыке.

Здесь пахло им. Не просто его уникальным ароматом амбры и дождя, а тем, как этот запах впитался в дерево и ткани, смешался с запахом воска для дерева и старой бумаги. Это был запах его уединения. Запах места, где он мог быть собой, без масок, без необходимости читать чужие мысли. И теперь этот запах стал и моим.

Я рухнула на кровать, прижав ладони к лицу. Закрыв глаза, позволила себе просто чувствовать. Прохлада покрывала под спиной. Давление собственного веса на матрас. Тишина, которая на самом деле была полна звуков: скрип дерева, едва слышный шелест где-то за стеной (мыши? ветер?), собственное ровное дыхание. Тело ощущалось привычно сильным и гибким, усталость, что я чувствовала, была не физической. Это была скорее перегруженность впечатлениями, напряжение от непрерывного контроля каждого слова или жеста, сочетаемого с постоянным анализом происходящего вокруг. Это изматывало.

Сейчас, в этой комнате, контроль наконец можно было ослабить. Здесь не на кого было производить впечатление. Нечего было скрывать.

Я слышала, как Эдвард вернулся с чемоданами, открылась и закрылась дверь. Сосчитала тихие шаги, пока они не замерли у входа в спальню, отметила шелест одежды о косяк.

— Ну, — немного помолчав, начал Эдвард. — По-моему, все прошло хорошо.

Убрав одну руку, я взглянула на него, скептически выгнув бровь. И он засмеялся. Его улыбка снова была мягкой, искренне-теплой, как обычно, когда мы оставались одни, хотя глаза оставались усталыми.

— По крайней мере, худшее позади.

Отлепившись от стены, он подошел ближе, сел на кровать рядом, нашел мою ладонь и ненадолго сжал, взглянул за запачканные рукава и принялся расстегивать манжеты.

— Тебе удалось что-то расслышать?

— Не намного больше сказанного вслух, — покачал головой Эдвард. — Елеазар легко увлекается, скачет с одной мысли на другую, много рассуждений о причинах рождения одаренных людей, о том, какую роль они играют для человечества в целом и какой вред наносится эволюции вида, когда человека забирают хладные. Его это чрезвычайно печалит, потому что обрывается генетическая цепочка. Поколениями формируемый дар не будет передан потомкам. Все в таком ключе.

— А о Вольтури ничего?

— Ничего из того, что было бы нам полезно. Он вспоминал некоторых, но думал больше о взаимосвязи характера и генетической предрасположенности, условиях, чтобы дар проявился. Ну и о том, влияет ли это на выбор партнера. Он находит занимательным наш союз.

— Да, что-то такое он говорил, — я нахмурилась, понимая теперь, к чему клонил Елеазар. И мне не нравилось его предположение.

— А ты бы полюбил меня, не будь у меня этого «щита»?

Эдвард обернулся.

— Если бы дело было в этом, — сказал он серьезно, хотя тонкие морщинки у глаз выдавали скрытую улыбку, — я бы женился на Чарли. С ним мы дольше знакомы.

Раздраженно цыкнув, я слегка шлепнула его по спине, на секунду ощутив твердость мышц под пальцами. Эдвард тихо засмеялся. Он знал, что на самом деле мне не нужно подтверждение, но я была не готова шутить о столь серьезной вещи.

— Против Кейт сработало, — пробормотала я.

— Да, это отличный результат, но нам нужно знать больше.

— Придется спросить прямо?

— Не хотелось бы. Мы поставим их в очень затруднительное положение. Нужно оставить им возможность честно сказать, что ничего не подозревали и ничего не говорили нам.

Приподнявшись, я придвинулась ближе, сев на колени, положила руки Эдварду на плечи. Большие пальцы уперлись в твердые узлы напряжения у него в основании черепа, и он издал тихий, почти стонущий звук, склонился вперед, подставляя шею моим пальцам.

— Сильно она тебя?

— Мм? — протянул Эдвард.

— Кейт. Ты упал. Господи, это было так страшно!

— Правда? А мне запомнилось только то, как ты бросилась на нее. Мгновенно. Без тени сомнения. Это было великолепно, — восхищенно похвалил он.

— Я думала, она тебя ранила.

— Это не по-настоящему. Всего лишь иллюзия.

Пальцы Эдварда мягко сжали мои, все еще лежащие у него на плечах. Я кивнула, но где-то глубоко внутри все еще холодело при воспоминании о том, как его тело обмякло. Он повернул голову из стороны в сторону, как кот, потерся о мои руки, безмолвно прося продолжать.

— На самом деле я нравлюсь Кейт, она рассчитала силу, чтобы только дезориентировать. Это было не нападение, просто провокация.

Сейчас, оценивая прошедшие события, я стала лучше понимать, что же на самом деле там случилось. Провокация, шутка, игра. Игра бессмертных, для которых драка — лишь забава, а сила — важный критерий для определения роли в группе. Таня и Кейт не просто забавлялись, получив новую игрушку в моем лице, они устроили ей испытание. Физическое, эмоциональное. Постарались выбить почву у нас из-под ног, как ребенок тыкает палкой в гусеницу, чтобы посмотреть, что будет. Я вспомнила, как они переглянулись, увидев нашу слаженность, и испытала прилив гордости — мы определенно не ударили в грязь лицом перед такими сильными и опытными бойцами. С удивлением я поймала себя на мысли, что такая проверка кажется мне эффективной и даже вполне оправданной. Социальные нормы в этом мире лежали в совсем иной плоскости. Но это не мешало мне жалеть, что лишь толкнула Кейт, а не отгрызла ей руку. Внутренний зверь и сейчас продолжал недовольно ворчать где-то в темном уголке моей души.

И все же, пусть с диковатыми повадками, но они скорее напоминали чудаковатую родню, чем тех готических монстров, что рисовало мое воображение.

— Они не такие, как я представляла.

— Разочарована? — хмыкнул Эдвард.

— Они до странного человечны. Просто еще одна безумная семейка хладных, вроде нашей.

— А кого ты ожидала увидеть?

— Мефистофеля, — подумав, ответила я, — и Вельзевула в окружении полуобнаженных суккубиц.

— Суккубицы, значит, — Таня с сестрами?

— Нет, Таня — это Вельзевул. — Эдвард улыбнулся, не открывая глаз. Скованность постепенно покидала его, плечи понемногу расслаблялись. — Ты видел, как она наблюдала за нами?

— Таня умна. Когда разговор обрел серьезность, она почти не участвовала, выдвинула на первый план Кейт и Елеазара, чтобы иметь возможность наблюдать. Для нее ты — новая интересная фигура на доске, но в своем воображении она окрасила тебя в тот же цвет, что и свою семью.

— Я должна этому радоваться? — проворчала я. — Можно подумать, были другие варианты.

— Хм.

— Что?

— С Лораном иначе. Он все еще серый. Ему не нравятся наложенные ограничения, он подчиняется им только из-за Ирины. Любовь — сильный мотиватор, но ее может оказаться недостаточно. И как тогда поступит Ирина? Тут все непросто.

— Похоже, Кармен это тоже не нравится.

— Уверен, Лорану это известно. Мы видели, как Кармен выражает свое недовольство.

При мысли о Кармен было сложно не улыбнуться. Такая обеспокоенная, яркая, как фейерверк, будто темпераментная тетушка, отчитывающая глупых детей. Совсем ничего похожего на древнего могущественного демона, много лет проведшего в эпицентре интриг и политических игр.

— Не думала, что кто-то, проживший так долго с Вольтури, может быть таким нормальным.

Эдвард распрямился, пошевелил плечами, сведя лопатки вместе, и повалился на спину. Прямо воплощенное умиротворение. Рука просто и естественно легла мне на бедро, тяжелая и теплая, а потом пальцы начали медленно, почти лениво водить по коже, отвлекая.

— Думаю, они всегда слегка не вписывались, — ответил он. — Поэтому и ухватились за первую возможность жить иначе. К тому же Вольтури — не абсолютное зло. Те же пороки, что и у остальных, просто власти больше. А она портит почти всех.

— Но не Кармен.

— Определенно не ее. И не Елеазара, но они к власти никогда и не стремились. В маленьком доме на краю земли эти двое куда счастливее.

Это я легко могла понять. Но с другой стороны, может быть, мир был бы иным, если бы решения о его устройстве принимали именно такие люди — для которых в этом нет эгоистичного интереса и нездоровых амбиций. А случись кому-то плохо себя вести, Кармен просто устроила бы ему взбучку.

— Что она говорила? Когда появилась. «Свинья — путана»? Я ничего не поняла.

Эдвард улыбнулся, почти по-мальчишески озорно. Мои губы сами собой растянулись в ответной улыбке.

— Porca puttana! — воскликнул он, взмахнув рукой. — Ты перевела правильно.

— Но это же бессмыслица какая-то.

— Если переводить — да. Если итальянца что-то расстраивает, он просто добавляет к этому слову «porca» — «свинья». А «puttana» — практически универсальное ругательство.

— И что это значит?

— Вроде «какого черта?».

— Porca puttana, — повторила я.

— Нет, это не говорят вполголоса.

— Porca puttana!

Эдвард засмеялся, его пальцы слегка сжали мое бедро, от чего по телу пробежали знакомые мурашки.

— Хорошо. И широкий взмах рукой. Porca miseria!

— Porca miseria! — со смехом повторила я. — А что еще?

— Sei un po' fuori come un balcone! — бегло произнес Эдвард, собрав пальцы в щепоть.

У него получалось очень естественно, голос звучал как-то по-новому, распевно, со звонкими рычащими согласными. Я попыталась повторить, но получилось неточно. Пока я сражалась с твердым четким звучанием, его рука скользнула на талию, мягко притягивая меня ближе, так что наши бедра соприкоснулись. Эдвард поправил мое произношение, и я почувствовала, как вибрация его голоса отдается у меня в груди.

— Означает «ты не в себе?» или «ты из ума выжил?».

— А почему «балкон»?

— Дословно переводится как «ты немного снаружи, как балкон».

— Это прекрасно! —со смехом заметила я. Боже, Кармен представлялась мне просто сокровищем.

Мой смех постепенно стих, растворившись в тишине комнаты, которую теперь нарушало только мое дыхание и почти беззвучное скольжение его пальцев по моему боку.

— Еще было что-то с капустой, — спросила я уже более приглушенно.

— Ma che cavolo fai, — произнес он. — Это… покрепче.

— В каком смысле?

— Дословно — «какую капусту ты делаешь». Но «cavolo» здесь заменяет другое, куда менее благозвучное слово. Кармен спросила, какого черта я допустил драку.

— Конструкция знакомая. Какое слово она заменила?

— «Cazzo».

— Что ты ей ответил?

— Что иногда лучше сразу расставить точки над «и». Что еще там было? — спросил он сам себя и тут же сам ответил: — «È la donna che fa l'uomo» — мужчину делает женщина. Это пословица.

— È la donna che fa l'uomo.

Он сел, и теперь его глаза оказались совсем близко, в них плескалась почти осязаемая ласка. Пальцы мягко прошлись по щеке, запутались в волосах. Легкая дрожь побежала по шее. Я наклонила голову навстречу прикосновению, погружаясь в это ощущение.

— «Toccare» — прикасаться.

— Toccare.

— Giusto, mia cara.

Это я поняла. Не дословно, может быть, но нежность, с которой Эдвард произнес последние слова, позволяла уловить смысл. Я знала совсем не много, но могла предположить, как изменить слово, чтобы оно приобрело мужской род:

— Mio caro?

— Sì, mia bella. Sono orgoglioso di te, — медленно проговорил Эдвард. Я не отрываясь следила за движением его губ, как срываются с них непривычные слова, будто заклинание.

— Что это значит? — судорожно сглотнув, сумела спросить я, хотя соображать становилось трудно.

— Я горжусь тобой, — перевел Эдвард.

От этих слов что-то ёкнуло в груди — не больно, а сладко и остро. Я машинально отстранилась, распахнув глаза, прислушиваясь. Эдвард улыбнулся, а у меня внутри будто свет зажегся, родившись в груди, он все рос, пока не затопил меня всю, согревая. Это чувство было таким ярким и хрупким, что я испугалась, как бы оно не ускользнуло, не потерялось среди ощущений. Закрыв глаза, я сделала то, что до сих пор удавалось с трудом, — собрала это теплое, щемящее чувство в плотный комок и, приоткрыв щит, как дверь на сильном ветру, протолкнула его к нему. Не слово, не образ, а саму суть той гордости, что он только что подарил мне своим признанием. «Вот, смотри, это все ты». Получилось всего на секунду.

Эдвард замер. Пальцы на моей талии сжались. Он резко вдохнул, и по его лицу промчалась тень того самого изумления, что было в его глазах, когда он впервые услышал мои мысли.

— Sono orgoglioso di te, — проговорила я, касаясь его лица кончиками пальцев.

Улыбка так и не добралась до его глаз — они оставались темными и серьезными. Его дыхание, достигавшее моего лица, было неровным, сбитым, будто он пробежал спринт. Подавшись вперед, я задела кончик его носа своим, скользнула пальцами по шее к затылку, скребя ногтями короткие волосы. Так близко, почти невыносимо, внутри все сжалось. Я слышала, его тяжелые неглубокие вдохи, но не спешила преодолевать последние миллиметры, наполненные его запахом, его теплом, им самим. В этой почти болезненной близости таяли последние отголоски изнуряющего дня, сменяясь острым предвкушением.

— Voglio baciarti, — сказал он, чуть надавив мне на затылок, притягивая ближе.

Я увернулась, и его губы обожгли щеку не поцелуем, а горячим прикосновением, прижались к чувствительному месту под ухом. Жарко. Пальцы ног непроизвольно поджались. Он не стал преследовать, только глубже вдохнул, где-то у моей шеи. Руки напряглись, не притягивая, а просто удерживая.

— Перевод, per favore.

— Хочу поцеловать тебя, — хрипло прошептал Эдвард мне на ухо. Пальцы заскользили по позвоночнику. Щекотно. Я непроизвольно выгнулась, вжимаясь в его руку.

— Voglio baciarti, — повторила я и наконец ощутила его губы на своих.

Твердые. Требующие. Ответила им без колебаний. Глоток. Еще. Мир сузился до этого — до вкуса, до воющего ветра внутри меня. До жажды. Дыхание превратилось в стон. Мало. Ближе. Сейчас. Пальцы сами собой впились в его плечи, ища опору, чтобы перебросить через него ногу, ткань противно заскрипела. Он отозвался рыком. Вибрирующим. Глухим. Победным.

— Эдвард, — позвала я. Он был так близко, что губы мои касались его. — Это… porca платье. Порви его, пожалуйста.

Я не увидела его улыбки — лишь ощутила, как его губы изгибаются под моими от беззвучного смеха.

Чертова Элис! В очередной раз перебрав чемодан, я просто сдалась. Одежда укрывала кровать тройным слоем, но мне все еще нечего было надеть. Среди тонких тканей, изящных платьев и вороха аксессуаров не нашлось ни одной вещи, в которой я могла бы чувствовать себя расслабленно, чувствовать себя собой. Не отвлекаться в и без того нервной обстановке на вырез, открывающий лопатки, или пучок тонких кожаных ремешков. Вздохнув, я уселась на пол, скрестив ноги.

— Все еще ничего? — спросил, заходя, Эдвард.

Он принял душ, достал первые попавшиеся джемпер и брюки из своего багажа, и теперь пах и выглядел абсолютно цивилизованно — хоть сейчас на собеседование в университет или брать ссуду в банке. А лучшее, что удалось найти мне — его рубашка, поднятая с пола. Он подал мне сухое полотенце, и я принялась отжимать им волосы, вытащив их из-за ворота.

— Я просто не понимаю, — жаловалась я. — Она ведь хорошо меня знает. Почему она решила, что мне нужно именно это?

Эдвард осмотрел мой новый гардероб и поднял что-то вроде топа из цепочек — такая странная полупрозрачная кольчуга. Можно было представить что-то подобное на какой-нибудь моднице в ночном клубе, но я даже не представляла, как и с чем это можно надеть. Зная Элис, скорее всего топ был частью составленного комплекта, остальные элементы которого были здесь же, но я их не видела.

Эдвард вскинул бровь, приложив топ к груди, но, видя мой взгляд, бросил его обратно, скрыв улыбку потиранием носа.

— Элис наверняка действовала из лучших побуждений, — сказал он. — Но, видишь ли, рассуждая, она обычно думает, как поступила бы она, окажись в той или иной ситуации, а не что бы она делала, будь она другим человеком. Попробуй это.

Он вытащил что-то вроде джинсов, но они были такими узкими, будто шились на маленькую девочку или, возможно, цаплю.

— Это спортивный бренд, — добавил он, явно заметив мой скепсис. — Должны быть практичными.

— К следующей своей бывшей подружке поедешь один, — проворчала я, вставая и забирая их.

Криво усмехнувшись, он занял позицию зрителя на кровати, полулежа, опираясь на локоть. Ткань оказалась на удивление эластичной и пахла не похоже на деним, но выглядела именно так. Джинсы налезли, но облегали так, что больше показывали, чем скрывали.

— Что будешь делать сегодня? — спросила я, прыгая на месте, чтобы застегнуть болты, и отмечая, что могу свободно двигаться — материал тянулся не хуже треников.

— Попробую увести Елеазара из дома, — серьезно ответил он, не отрывая взгляда от моих пальцев, занятых пуговицами на рубашке. — Будем настраивать оборудование Джаспера, а в процессе, думаю, он сам поднимет нужную тему. Его очень интересует вопрос наследственности, поддержу его рассуждения. Может быть, удастся выяснить, известно ли ему что-то о полукровках. В такой момент лучше, чтобы остальных рядом не было.

Глаза сами собой опустились от возникновения в комнате невидимого призрака Саши — основательницы клана Денали, когда-то вопреки запрету обратившей ребенка. Когда Вольтури об этом узнали, она не стала прятаться, а добровольно вручила его жизнь карателям вместе с собственной, чтобы спасти оставшуюся семью. Таня и ее сестры до сих пор оплакивали эту потерю.

— А ты? — спросил Эдвард, возвращая меня к настоящему.

Я принялась снова перебирать вещи, беря небольшую паузу, чтобы вытеснить из воображения мертвого ребенка и отчаянное мужество матери семейства в ситуации без выхода, сжала в руках отвергнутый ранее бесформенный свитер со слишком большим вырезом, все время норовивший сползти с одного плеча.

— Отвлекать, — постаралась улыбнуться я. — Постараюсь почувствовать дар Кейт. Поиграю в «шахматы» с Таней.

— Ты не против остаться с ними одна?

— От девчачьей болтовни меня защищать не нужно.

Я подошла ближе, в одно плавное движение он поднялся, руки опустились ему на плечи, теплое прикосновение заскользило по ногам сзади.

— Никак не привыкну, — тихо призналась я, поймав себя на машинальном импульсе запустить пальцы в его волосы.

— Это не навсегда.

— Ну, может быть, я выработаю новую привычку.

Проведя ногтями по шее, я нашла тонкую впадинку, бегущую к кадыку, и почти ощутила вкус его кожи на языке. Эдвард всегда вздрагивал, когда я касалась этого места губами. Его дыхание на миг замерло.

— Знаешь…

— М? — отозвался он, притягивая меня ближе, его глаза озорно посмеивались.

— Похоже, мне нравятся эти джинсы. С ними придется обращаться аккуратно.

— Если выяснишь, как сказать это по-итальянски, — с лукавой улыбкой ответил он.

— И как, по-твоему, я должна спросить о таком?

— Не знаю, но твоя способность к импровизации иногда меня просто пугает.

Я прыснула от смеха, признавая капитуляцию. Погладила прорезанную ямочкой щеку и наклонилась поцеловать его улыбку, прижалась губами к виску, отчего он довольно зажмурился, на пару мгновений обнял крепче и отпустил: «пора».

— Какое лицо она покажет сегодня? — спросила я Эдварда, пока мы, не спеша, шли через лес.

— С Таней никогда не угадаешь, но проверки боем, скорее всего, больше не будет.

— Будут другие?

— Боюсь, что так.

— Супер.

— Тебе не обязательно играть в ее игры, — сказал он, поглаживая мое запястье пальцем. — Просто будь собой. Может быть, вы поладите. Может быть, нет. Мы закончим свои дела здесь и уедем.

Я молчала, обдумывая его слова. Нам приходилось скрывать свои истинные мотивы, и выходило, что мы и сами играем, но где заканчивалось одно и начиналось другое? Трудно быть искренней, думая о конкретной цели. А как бы я поступала, если бы мы приехали просто в гости?

Первой мы увидели Кармен. Она осторожно ступала по коньку крыши, протягивая за собой толстый кабель и подключая к нему солнечные панели. Кейт наблюдала за ней, расслабленно лежа в садовом кресле перед костровой ямой.

— Привет, — поздоровалась она. — Это, конечно, очень мило, но вы ведь знаете, что не обязаны проводить каждый день с нами, старыми, скучными и одинокими? Насладитесь путешествием, уделите время друг другу.

Мне почудился скрытый смысл в ее словах, но Эдвард улыбнулся и не стал ничего отвечать. Либо Кейт имела в виду именно то, что сказала, либо ее слова не значили ровным счетом ничего, а потому и не нуждались в ответе.

— Криво! — крикнула она, приложив ладонь ко рту.

Кармен ответила ей потоком рычащей тарабарщины, и Кейт послала ей воздушный поцелуй.

— А здесь достаточно солнца для них? — спросила я.

Раскидистое дерево, чей ствол, окруженный стеклянными стенами, рос прямо посреди гостиной, уходя сквозь крышу высоко к небу, укрывало крышу шале ветвями, хотя тень и получалась менее густой, чем на земле, свет наверняка был неровный. Из дома вышла Таня и направилась в нашу сторону.

— Часть крыши почти всегда на солнце. Если дотянуть кабели до блока аккумуляторов, будет резерв, не зависящий от ветряков и генераторов. Проблема не в том, чтобы добыть энергию, Белла. А в том, чтобы источник был стабильный и не требовал постоянного топлива.

— Или в том, что мы слишком полагаемся на электричество, хотя на самом деле не нуждаемся в нем, — добавила Таня. — И если увлечься, можно стать слишком заметными. Панели бликуют на солнце, с высоты их хорошо видно.

— Ой, да брось, — возразила Кейт. — Кому есть дело до одного дома в этой глуши?

Эдвард сжал мою ладонь и отпустил, очевидно, отправившись искать Елеазара. Помня, как вчера Таня ловила наши взгляды, я сделала над собой усилие, чтобы не посмотреть ему вслед.

— А кто построил этот дом? — спросила я, перетягивая на себя внимание.

Таня взглянула в сторону, куда ушел Эдвард, и с легкой усмешкой обернулась ко мне. Черт! Было бы ведь естественно, если бы я проводила его взглядом. А теперь я наверняка выглядела подозрительно в своей попытке не выглядеть подозрительно.

А, черт с ним. Оглянувшись, я успела увидеть, как Эдвард скрывается за углом. Прошла вперед и опустилась в кресло рядом с Кейт. Таня села напротив.

— Смотря, что иметь в виду под домом, — ответила Кейт. — Каменую часть мы возвели, когда только поселились здесь. Не совсем дом, скорее крепость или убежище. Потом его неоднократно перестраивали.

— Вы построили его вокруг дерева?

— О, нет, что ты, глупенькая, — засмеялась Таня. — Этому дереву всего лет двести.

Ну, что ж, определять возраст деревьев я не умела, подловила. Да и «двести лет» для меня звучало странно в одном предложении со словом «всего».

— Росток как-то сам пробился прямо сквозь плиты пола, можешь представить? — сказала Кейт, слегка приглушенно. — Настоящее чудо. А нам тогда очень нужно было чудо.

Двести лет. Я сразу не догадалась сопоставить события с этой цифрой. Значит, эта пихта появилась, когда они потеряли мать. Я подняла глаза к идеально симметричной верхушке, покрытой мягкой хвоей, подумав, что сестры сейчас не хотели бы вторжения в их воспоминания, даже взглядом. С крыши спрыгнула Кармен и присоединилась к нам, заняв кресло ровно посередине между мной и Таней. Ветер принес запах талой воды и диких цветов, согретых солнцем. Не хватало только клетчатых пледов и кружек с чаем для идиллической картины уютных посиделок с тихими разговорами.

— Мы разобрали крышу, чтобы впустить свет, — продолжила Таня. — Расчистили землю. Все боялись, что оно погибнет. Когда дерево окрепло, мы возвели новые стены, оставив колодец посередине. Потом появился второй этаж. А осовременила его уже Эсми, сделав колодец стеклянным, а заодно и половину стен.

— Похоже, это часть ее фирменного стиля, — улыбнулась я, припомнив особняк Калленов.

— Да. И теперь эта сохраненная жизнь — часть дома. Символично, не правда ли? Смерть ничего не стоит, но жизнь бесценна. Эсми это понимала. И Эдвард тоже. Так как же вышло, что он забрал твою жизнь? — неожиданно сменив тему, спросила Таня.

Я не сразу нашлась с ответом. Правда была сложнее и опаснее, чем я могла бы рассказать им. Немигающий вопрошающий взгляд Тани на обманчиво благодушном лице требовал ответа.

— Это было непростое решение, — в итоге сказала я.

— Эдвард всегда был противником обращений. И никогда не был лицемером, так что же изменилось?

Какая отвратительная постановка вопроса! Получалось, либо он пересмотрел свои убеждения, либо просто оказался двуличным, когда дело коснулось его самого. Внутри заклокотало от гнева.

— Ну, о лицемерии ты знаешь больше моего.

Таня не изменилась в лице, даже взгляда не отвела, она продолжала рассматривать меня с вальяжным сытым видом крокодила, греющегося на камнях.

— Мя-я-яу, — протянула Кейт. — Эта киса кусается.

Кармен просто улыбалась, как мне казалось, одобрительно. Хотя кто ее разберет, что в ее понимании хорошо, а что — нет.

— Да, это мы видели, — с легкой улыбкой сказала Таня.

— Кто учит тебя, Белла? — спросила Кейт. — Драться.

— Все понемногу.

— Мужчины, — констатировала, не спросила, Кармен.

Я кивнула, и она фыркнула, а Кейт поджала губы.

— А что?

— В этом ничего плохого, — с улыбкой сказала Таня. Наверное, это должно было меня приободрить, но снисходительный тон свел все ее старания на нет. — Учитывая это, ты большая молодец. К тому же ты ведь совсем молода.

Вот, вроде, похвалила, а ощущение совсем другое. Я нахмурилась, хотя, наверное, правильнее было постараться выдавить благодарную улыбку. Но испытывала я совсем не благодарность. Эдвард уделял огромное количество времени моим тренировкам, я могла ранить Эмметта в бою, и даже Джаспер хвалил меня. Впрочем, приходилось признать, что то была похвала наставника новичку. Не говоря уже о том, как тяжело оказалось обратиться к животной природе хладного, что у большинства получалось само собой. Это как с талантом: у кого-то получается легко и естественно, а другим приходится работать даже ради весьма среднего результата. Я была вторым вариантом. Черт, получалось, что крокодилица права.

Привстав, Кармен обернулась к дому, высматривая кого-то.

— Но все-таки, Кармен, — поспешно обратилась к ней я. — Почему плохо учиться у мужчин? Честно говоря, совет мне бы пригодился.

Она снова посмотрела на меня и опустилась обратно в кресло. Я сосредоточилась на ней, чтобы не бросить взгляд на Таню, на которую я и без того пялилась слишком много. И она наверняка это заметила.

— Это не плохо, mia cara! Каллены — отличные воины, но их взгляд ограничен их собственным опытом.

— Когда тебя учит здоровый мужик, вроде Эмметта или Джаспера, — подхватила Кейт, — они смотрят на тебя с высоты своего роста. Видят, что для чего-то тебе может просто не хватить веса или размаха, и считают это недостатком, который нужно компенсировать.

— А это не так?

— Конечно, нет, маленькая Белла, — улыбнулась Таня. — Просто ты не молот, ты — клинок. А наточенному клинку нужен не вес, а твердая рука и точная цель.

— Я не понимаю.

— Твой центр тяжести низко. А это значит, тебе проще резко менять направление, сохранив равновесие. Ты маленькая, нужен совсем небольшой зазор в обороне, чтобы ты могла проскочить. Например, прямо на ходу упасть на землю, и бегущий тебе навстречу просто пролетит мимо.

— Или прошмыгнуть между ног противника и подсечь ему сухожилия сзади. Можешь представить, чтобы Эмметт совершил такой маневр?

— Это должны быть очень длинные ноги.

Кейт засмеялась, даже в Таниных глазах мелькнула искорка веселья.

— Эмметт просто снесет его, как кеглю! — взмахнула рукой Кармен. — Эффективный, но не единственный путь.

— Не обязательно отрывать голову, твоя роль другая, — Кейт пошевелила пальцами перед лицом, и память тут же подкинула картинку с Эдвардом, стоящим на коленях перед ней. Я сжала подлокотник, и он тихо заскрипел. — Выведи из строя стольких, скольких успеешь, и оставь мужчинам добивать.

— Как это сделать?

— Использовать бреши в доспехах. Per esempio, разрезать связки под мышкой, и рука повиснет плетью.

— Ослепить.

— Вырвать гортань.

— Вонзить ногти в пах. Такому мужчины тебя не учили?

— Конечно, нет, — засмеялась Кармен. — Вдруг она бы решила отработать прием на практике.

— Когда сражаешься за свою жизнь, — подвела итог Таня, — запрещенных приемов нет.

Ее слова звучали с чистотой правдивости, и все же… Что-то было не так с этой логикой, Эдвард тоже говорил подобное насчет запрещенных приемов, но у него звучало иначе. Но понять разницу мне не удавалось. Эти женщины давали эффективные дельные советы, и я ловила каждое слово, но с параноидальной ясностью ощущала подвох, будто очередная проверка. Вот только в чем ее суть?

Я промолчала, и Кармен сменила тему. Таня обернулась к ней и включилась в разговор. Пока она со мной закончила, оставила переваривать услышанное. Сложно. Вздохнув, я оттеснила эти мысли подальше, чтобы вернуться к ним позже.

Я воспользовалась паузой, чтобы немного выдохнуть, пока на меня больше не были устремлены все взгляды. Следовать совету Эдварда просто быть собой оказалось довольно просто. Мозг был загружен до предела, и ни на что другое его бы просто не хватило. Интересно, как справлялась Таня, успевая не только вести свою партию, но еще и менять маски на ходу?

Что-то за моей спиной привлекло ее внимание, и остальные, как по немой команде, обернулись в ту же сторону. Сначала послышался смех, и только потом они вышли из-за деревьев. Женщина — на сей раз абсолютно точно Ирина, и мужчина — Лоран.

Его лицо я почти не помнила, но тут же узнала повадки — резковатые, слишком четкие движения, подрагивающий, как у собаки на охоте, нос. Отрекшись от своих спутников — Джеймса и Виктории, Лоран предупредил нас об охоте и отправился на Аляску в надежде примерить более цивилизованный образ жизни, но и сейчас оставался диковатым. Старые привычки выдавали в нем хладного, никогда не пытавшегося жить среди людей.

— Чую Эдварда, — с улыбкой сказала Ирина. — Мы бы не ушли так далеко, если бы знали, что у нас гости. Ты, должно быть, Белла? Я Ирина.

Я думала, должна ли встать, чтобы поздороваться, но Ирина меня опередила — подскочила ближе и, положив руку на плечо, удержала на месте — не повелительно, а мягко, как бы говоря «не волнуйся, это глупости», — и поцеловала в щеку.

— А это Лоран.

Лоран сделал шаг вперед. Его движение было бесшумным, но настолько резким, что я инстинктивно отклонилась назад. Запах — сухой, пыльный, с едва уловимыми нотами старой крови и чего-то чужого, нездешнего — ударил в ноздри.

— Да, мы знакомы, — ответила я.

— Белла, — наклонил голову Лоран, остановив на мне немигающий взгляд. Радужки были почти золотистыми, лишь с небольшим оранжевым оттенком, но в нем узнавалось свечение человеческой крови. Он протянул руку, и мне пришлось заставить себя прикоснуться к его холодным пальцам. — Рад видеть, что ты в порядке.

— Мне жаль, что пришлось так поступить с твоими друзьями.

— О, не беспокойся, — засмеялся он. — Я не буду скучать по ним. Джеймс был, как стихия — можно получать выгоды от ее силы, но никогда не знаешь, когда она обратится против тебя.

— Мы так удивились, услышав, что Эдвард нашел себе пару, — снова заговорила Ирина. — Все гадали, какая ты, раз смогла расшевелить этот камень. Ой, прости, странно прозвучало. Просто он так долго был один и…

Она взглянула на Таню и практически оборвала себя на полуслове. Недосказанность повисла в воздухе, будто слон в комнате, которого все игнорировали, вдруг пошевелился.

— Бывают вещи, которые стоят ожидания, — сказал Лоран, и Ирина благодарно улыбнулась ему. — И прочих жертв, верно Белла?

Я подумала, он говорит об обращении, но это слегка не вязалось с тем, что я знала о нем. Едва ли для Лорана бессмертие было ношей.

— Ты о чем? — все же переспросила я.

— О правилах, дорогая Белла. Тебе, должно быть, тяжело. Поверь, я понимаю.

Вот уж вряд ли.

Ирина перешагнула с ноги на ногу, оказавшись ближе к нему, Лоран тут же развернулся к ней всем телом, будто один магнит, попавший в поле другого. Напускное сочувствие на его лице растворилось и перетекло в легкую мечтательную улыбку.

— Если ты об охоте на людей, — ответила я, — то для меня это не жертва, это мой выбор.

Он взглянул на меня все еще улыбаясь, но с легким удивлением, будто и не ждал ответа или позабыл, что мы говорили о чем-то. Ирина потянула его за руку, и он охотно последовал за ней к дому, как шарик за ребенком. В моей памяти образ Лорана мало походил на то, что я видела. До чего необычно.

Я проводила их взглядом, и в тот момент, когда он был уже в нескольких шагах, Лоран обернулся. Не всем телом, а лишь скользнув взглядом через плечо. Его глаза встретились с моими на долю секунды — и в них не было ни покорности, ни мечтательности. Там была холодная оценка. Взгляд, который сканировал угрозы, искал слабости. Затем он так же быстро отвернулся, и маска влюбленного последователя вернулась на место, но в груди у меня защемило.

Я попыталась почувствовать Эдварда, предупредить его, что этих двоих мне уже рядом не удержать, не затеяв драку или другую глупость. Но ничего не получилось. Или он был слишком далеко, или щит решил мне не поддаваться. Осталось только надеяться, что он заметит их сам. И что ему хватило времени.

— Какие милые, — вяло буркнула Кейт. — Даже противно. Кто бы подумал, что и Ирину это настигнет. Заставляет беспокоиться о себе, правда? — спросила она Таню.

— Не у всех случается Вели-и-икая любовь, — грустно улыбаясь, доверительно ответила та. Голос звучал мягко, вкрадчиво. — Некоторые просто другие. Но можно сделать разумный выбор, вы так не считаете? Выбрать. Кого-то доброго, кого-то храброго, сильного, того, кто разделяет твои ценности и того, кого принимает твое сердце. Как близкого, почти совсем родного. Эдвард — хороший выбор, согласны?

Взгляд, обманчиво добрый, остановился на мне. Я улыбнулась, поняв, какую западню построила для меня Таня своими рассуждениями. Они звучали мудро, вызванное одиночеством сочувствие взывало к доброте, а не к жалости. И описанный ею союз действительно мог стать живым и крепким.

Что я могла ответить? Ее логика была неоспорима, и Эдвард — очевидно же, — лучший выбор. Мне оставалось только согласиться, едва ли не благословляя ее посягательства на него. Или броситься метить территорию — дать жесткий агрессивный ответ, атаковать, уязвить, защититься. Оба варианта означали мой проигрыш. Как и молчание. Но, как сказал Эдвард, я могла отказаться играть.

— Я не осуждаю, — ответила я. — И вкус у тебя есть, признаю. Мне жаль, что ты выбрала именно его.

Таня удивленно вскинула брови и вдруг расхохоталась. Не зло, искренне и весело. Наверное, так звучал бы смех самой весны, спускающейся на землю. Кармен поймала мой взгляд и с улыбкой кивнула.

— Мне кажется, мы с тобой подружимся, Белла, — отсмеявшись, сказала Таня.

Боже, эта женщина ужасала. И все же она была великолепна.

Эдвард и Елеазар вернулись, когда Кейт разожгла костер, и к звукам леса добавилось потрескивание поленьев в огне. Поймав мой взгляд, Эдвард улыбнулся. Он что-то узнал.

— Не поверите, что они сделали! — воскликнула Ирина, запрыгивая в кресло с ноутбуком на коленях.

Кейт тут же подскочила к ней, заглядывая через плечо, и Эдвард занял ее место рядом со мной.

— В общем, эта штука, что прислал Джаспер — это вроде мини-вышки, так?

— Спутниковый терминал, — поправил Эдвард.

— У нас есть спутниковый телефон, — скучающе протянула Таня, подпирая голову кулаком.

— Это интернет, — сказала Кейт удивленно, будто не до конца веря. — Здесь?

— Сигнал подается на эту штуку в доме, а она раздает его устройства поблизости.

— Дай-ка, — Кейт забрала у Ирины компьютер и принялась что-то печатать.

— Удивительно, как стремительно развиваются технологии, не правда ли? Мы просто соединили несколько частей, повернули в нужную сторону, и открылось окно в остальной мир. Прямо отсюда!

Таня не разделяла восторга Елеазара. Она закатила глаза и бросила укоризненный взгляд на Эдварда. Кармен выглядела скорее напряженно. Она хмурилась, держа мужа за руку, и смотрела в пустоту. Он погладил ее руку и что-то мягко заговорил на итальянском. Ноутбук «забулькал» сигналом звонка в Скайпе.

— Полагаю, теперь ваш счёт за связь будет чуть больше нуля? — вместо приветствия сказал голос Эмметта.

Я машинально подобралась, напрягая слух, стараясь расслышать шорохи или, может быть, голоса, окружающие Эмметта. Пришлось сдерживать себя, чтобы не выхватить ноутбук у Кейт. Где-то по ту сторону экрана была Райли.

— И кто-то вот-вот потеряет свой титул Короля Железного Кулака, — улыбаясь, ответила Кейт.

— Ха, встань в очередь.

Таня тяжело вздохнула.

— Что? — повернулась к ней Кейт. — Тут бывает просто до одури скучно.

Я ничего не поняла, но просить объяснений не стала. Все это было совершенно неважно. Я сидела, вцепившись пальцами в край сиденья, чувствуя, как по мне ползут невидимые иголки. Райли. Я сглотнула комок в горле, заставляя себя дышать ровно. Сейчас нельзя выдавать себя.

— Скажи нашим молодоженам, чтобы выключали зануд и веселились. Мы тут по ним не скучаем, — прогудел Эмметт.

Я протяжно выдохнула, усилием расслабляя руки, опуская плечи, заставляя себя обмякнуть в кресле. Мир на секунду поплыл перед глазами. У них все в порядке. Эмметт нашел способ сказать достаточно, чтобы мы могли делать, что требуется. Даже если это означало дольше оставаться вдали.

Убедившись, что все остальные отвлеклись, я обернулась к Эдварду. Не в состоянии ждать, когда появится возможность подробно расспросить его, я вопросительно вскинула брови. Не поднимая руки, он медленно постучал пальцами по колену: раз, два, три. Три — это Аро, Кай и Марк — правители Вольтури. Я поднесла руку к губам, будто целуя кончики пальцев: «Райли?». Движение глазами в сторону: «нет».

Что ж, раз Эдвард улыбался, значит, новости о Вольтури хорошие. Щит будет работать, может быть, не против всех, но от него будет польза. А вот о детях Елеазару не было известно, иначе Эдвард вытащил бы это из его мыслей. Не сказать, что новость плохая. Просто в этом вопросе мы остались там же, где и были.

Когда стихли последние шутки Эмметта, завершился обмен подначиваниями и теплыми прощаниями, осталась только тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня и редкими фразами вполголоса.

Молчание наполнилось ожиданием, оно читалось во взглядах, остановившихся на Тане.

Таня не отвечала им, она смотрела на Эдварда, задумчиво, немного грустно улыбаясь. Он делал вид, что не замечает. Не моргнув, она резко перевела взгляд на меня, я подавила импульс отшатнуться или опустить глаза, сосредоточилась на том, чтобы дышать ровно, не моргать и не двигаться. В золотистых глазах Тани мелькнуло веселье. Кивнув сама себе, она медленно, с невероятной грацией поднялась. Все замерли. Даже костер, казалось, сжался, скромно опустился ниже к поленьям.

Эдвард обернулся ко мне и стал вставать, я машинально двинулась синхронно с ним.

— Мы приготовили для вас подарок, — голос Тани прозвучал тихо, но чеканил каждое слово в звенящей тишине.

Двумя руками она протянула нам над костром маленький деревянный ларец, медленно и даже как-то торжественно подняла крышку. Внутри на обивке из тонкой оленьей шкуры лежала пара колец из странного, будто живого материала, гладкого, как камень. По матовой поверхности цвета топленых сливок бежали нежные охристые прожилки. Кольцо Эдварда — широкое, но аккуратное. Мое — тоньше, и такое же лаконичное. Оба украшены выгравированным изображением горы с двойным пиком. Эдвард потянулся за своим кольцом, и Таня коротко рыкнула на него, улыбнувшись, он взял второе. Обручальное кольцо занимало свое место на левой руке, поэтому я протянула Эдварду правую. Он сделал то же. Покрутив шинку на пальце, я ощутила плотность материала, но сквозь полированную поверхность угадывалась глубокая, живая текстура и тепло, не свойственное ни камню, ни металлу. И тут я поняла:

— Это кость.

— Мамонта, — подтвердила Таня. — Окаменелая жизнь, сохраненная на века. Неплохо, правда?

Я молча уставилась на нее, не в состоянии найти нужных слов. В голове не осталось ни одной мысли. Ничего себе, подарок. Эдвард тоже молчал.

— Они сделаны из одного фрагмента бивня, — добавила Кармен. — Вы принимаете их?

— Конечно, — тут же откликнулась я.

— Да, — просто ответил Эдвард.

— Così sia.

Снова опустилась тишина, тяжелая, наполненная значением, будто печать. Эдвард сжал мою руку и осторожно провёл подушечкой большого пальца по моему новому кольцу, словно проверяя его реальность. Его взгляд встретился с моим, и в нём читалась твердость. Мы скрепили сделку, о которой не было сказано вслух ни слова. Таня медленно обвела взглядом нашу с Эдвардом соединённые руки, и на её губах дрогнула тень улыбки — не насмешливой, а удовлетворённой, почти что ободряющей. Взгляд упал на лицо Кармен, на одобрительную улыбку Елеазара.

— А теперь можно и отпраздновать! — воскликнула Ирина, и ее голос прозвучал как глоток свежего воздуха после долгого удушья.

— Как?

— Охотой, конечно! — засмеялась Кейт.

Её восторг был таким заразительным, что я невольно улыбнулась. Все вдруг пришли в движение, вскочили с мест и, крича, побежали к лесу, не дав даже поблагодарить за такой щедрый дар. Эдвард потянул меня за руку вслед за остальными. Движение, в которое мы все погрузились, было плавным, стремительным и целенаправленным. Это был не побег от чего-то, а будто прыжок со скалы в бурлящую реку.

— Сможешь добыть Старого раньше меня, маленькая Белла? — послышался голос Тани.

— Старого кого?

В ответ снова послышался смех, но уже с разных сторон. Я пыталась понять, кто где, но быстро сдалась. Они бежали беспорядочно, пересекая путь друг другу, будто пытались оставить запутанный вьющийся след на земле, кричали, свистели и улюлюкали. Эдвард бежал рядом, как всегда, бесшумно и легко, едва касаясь земли. Мышцы налились жаром, запружинили при каждом шаге. Ветер наполнил легкие, принеся новые запахи, увлекая за собой, чтобы найти их источник. Я обернулась к Эдварду и, улыбнувшись, отпустила его руку.

Зверь внутри довольно заурчал, требуя больше скорости, больше крови, полного слияния с погоней, и лес заиграл новыми красками. Я не просто бежала — я чувствовала упругость мха под ногами как собственную кожу, дрожь земли от шагов сородичей как биение сердца. Взгляд выхватил медленно, будто тонущий в сиропе, падающий лист, идеально симметричную паутину с дрожащими каплями на ней, взлетающую белую сову, чье движение я уловила раньше, чем до меня донеслось хлопанье ее крыльев. Крики стихли, и теперь я слышала, как капает вода, где-то катятся камни с вершины, стучат маленькие сердца обитателей леса, но сквозь физический шум проступал другой — шелковый шепот страха от всего живого, что чуяло в нас смерть.

С востока донесся рык, и я свернула к нему, ветер принес запах мокрой шкуры. Язык защипало от металлического вкуса яда, а горло сковало огнем. Больно. Инстинкт толкнул меня вперед, навстречу горячей жизни, ровными ударами, отбивающей ритм пульсирующей жажды в горле.

Белой вспышкой перед глазами мелькнули светлые волосы. Раздался хруст, и огромное сердце остановилось. В воздухе разлился запах крови. Из груди вырвался рык. Кейт, склонившаяся над тушей, ответила шипением сквозь оскаленные окровавленные зубы. Зверь рванул меня вперёд, к добыче, к схватке, к праву сильного. Но я вцепилась в этот инстинкт с той же яростью, с какой он вцепился в меня. «Он не твой,» — прошипела я внутреннему зверю, заставляя мышцы скрутиться в развороте. Найти снова, выследить, поймать. Опьяненный азартом, он быстро забыл о потерянном медведе. Хороший зверь.

Новый след я нашла в нескольких милях к северу. Ослабив контроль я позволила ему вести меня. Запах стал гуще, превратившись в плотную, зовущую струю. Еще один судорожный вздох — и я увидела его. Массивный силуэт, проступающий сквозь чащу. Мышцы сжались в тугой пружине. Запах лося был скорее неприятным, особенно после упущенного медведя, но под зловонной шерстью пылал тот же жар. Я усилием удержала себя на месте, чувствуя желание спугнуть его, заставить бежать, загнать, чтобы когда зубы погрузятся в плоть, кровь хлынула потоком, отдавая трепещущую жизнь и разнося по венам яд, превращая последние минуты животного в агонию.

Нет, мы так не охотимся. Закрыв глаза, я глубоко вздохнула, прочищая голову. Убедившись, что могу двигаться спокойно, подкралась ближе, следя, чтобы ветер дул в лицо. Прыжок. Один точный удар по голове. И дело сделано. Он даже не понял, что что-то случилось. Тепло полилось в горло, наполнило изнутри, и я едва не застонала от чувства, что боль отступает. Говорили, что кровь человека снимает ее полностью. Я не проверяла и была благодарна, что большую часть времени боль просто оставалась достаточно терпимой, чтобы ее можно было игнорировать.

Я не стала выпивать его до конца, позволила крови запачкать землю вокруг, чтобы привлечь хищников. Поскольку лось умер до укуса, его мясо не будет отравлено, и может послужить пищей кому-то еще. Кому-то достаточно голодному, чтобы пересилить страх перед запахом хладного.

Я пыталась избавиться от шерсти на языке, когда Кейт вышла из-за деревьев. Она запустила пальцы в рану на шее животного, а потом провела ими по моей щеке, оставив теплый влажный след. Повторила это с другой щекой. Я гордилась, что наконец научилась охотиться аккуратно, не вываливаясь в грязи и крови с головы до ног, но возражать не стала. Было что-то торжественное в ее жесте.

— Это дань уважения, — объяснила она. — И благодарность. Одна жизнь прервана, чтобы продолжилась другая. Не запятнай его жертву бесчестием.

— Эм, хорошо. — Что на такое вообще нужно отвечать? Я на секунду закрыла глаза. Теплая кровь на щеках пахла жизнью и смертью одновременно, сладковато-металлический аромат, как ничто другое ярко иллюстрирующий двойственность самой сути нашего существования.

Внезапно с севера донесся протяжный, полный боли визг — не оленя или медведя, а чего-то меньшего, может быть, рыси. Он был коротким и оборвался так резко, что стало ясно: смерть была мгновенной, но не милосердной.

Кейт закатила глаза, ее губы сложились в брезгливую гримасу.

— Лоран, — произнесла она, и в этом одном слове было все: раздражение, презрение и усталость. — Он не может иначе. Ирине приходится за ним постоянно следить, как за щенком, который тайком гоняет соседских кошек.

Меня передернуло. Образ был слишком точен, слишком людской и оттого еще более жуткий. Я представила, как он, с его аристократичной внешностью, гоняется за испуганным животным, и по спине пробежали мурашки. Захотелось срочно помыться, избавиться от запаха крови на своей коже.

— А долго это… нельзя смывать?

— Пошли, — ухмыльнувшись, сказала Кейт.

Мы умылись в ледяном ручье неподалеку. Я подумала о словах Эдварда насчет холода и заметила, что не испытываю дискомфорта от низкой температуры воды — мурашки не бегут, пальцы не сводит. Как если бы это была теплая ванна. Интересно, когда же я смогу так же реагировать на пронизывающий ветер в горах?

Кейт сидела рядом, но теперь ее присутствие не вызывало напряжения. По крайней мере, ее близость была достаточно комфортной, чтобы не концентрироваться на ней, на собственном поведении, словах и мыслях. Молчание не казалось неловким, тишина будто приглашала задать вопрос.

— Кто такой Старый? — спросила я Кейт.

— Медведь. Но в вашем соревновании все равно выиграла я.

— Почему нельзя просто назвать его медведем?

— Удачу спугнешь, и вся охота насмарку.

— Много у вас правил.

— У вас они тоже есть.

— М?

— Не драться за добычу, не причинять страданий. Это против нашей природы, а ты… Сколько тебе? Год-полтора?

Да, мне полагалось еще быть полубезумной, но из-за способа обращения я получила поблажку, которой были лишены остальные. И любая похвала в таком случае была бы незаслуженной. Объяснить же истинную причину своего спокойствия я не могла, поэтому постаралась сместить фокус с себя.

— Ты тоже сначала убила его. Я думала, ты любишь… ну…

— Мучить! — рыкнула в мою сторону Кейт, щелкнув зубами перед лицом, и засмеялась.

— Ну, в общем, да.

— Не тех, кто слабее. Побеждать в драке с равным и истязать беззащитного — вещи разного порядка.

Я смутилась, поняв, как это прозвучало.

— Прости.

— Не извиняйся. Мне нравится, что ты говоришь прямо.

Где-то вдали послышался ликующий крик. Эхо подхватило его и повторило с разных сторон, будто несколько хладных настигли добычу один за другим в разных частях леса.

— Как ты это делаешь? — спросила я. — Твой дар. Ты ведь не все время создаешь эту иллюзию, ты можешь прикасаться, не причиняя боли? Ты управляешь им.

— О, ну, полагаю, здесь мы разные. Твой щит всегда включен, и управление значит выключить его. А у меня наоборот: ударить — это сделать мысленное усилие, понимаешь?

— Иногда у меня получается.

— Что? Выключить?

— Не совсем. Скорее проделать дыру в нем, чтобы передать что-то Эдварду. Если мне удается его почувствовать.

— Ты чувствуешь его дар?

— Если очень сосредоточиться.

— А как насчет меня?

Кейт положила ладонь мне на руку, но снова ничего не произошло. Я покачала головой, она задумчиво нахмурилась.

— Интересно, — она не убирала руку, вглядываясь в место соприкосновения с видом ученого, рассматривающего редкий экспонат.

Она наконец отпустила мою руку и откинулась назад, упираясь ладонями в землю.

— А как ты его чувствуешь? Щит — что он такое? В случае со мной, — пояснила она, видя, что я не понимаю, — это было похоже на очень плотные перчатки, нашпигованные иголками. Что бы ни говорил Елеазар, ни про какие ментальные зоны я не думала, просто при желании могла вонзить эти иглы в противника, как дикобраз. Когда я осознала их такими, смогла увидеть четкую границу, где они заканчиваются, а потом начать постепенно растягивать. По миллиметру, но теперь я добилась того, что иглы покрывают все мое тело. Хотя на это ушли годы.

Ее объяснение было таким простым, почти физическим. Плотные перчатки из эластичного материала — это нечто совсем привычное, знакомое.

— Ты предлагаешь создать какой-то визуальный образ? — спросила я. — У меня нет никаких «перчаток». Только... тишина, она просто существует.

— Тебе надо с ним как-то взаимодействовать. А это трудно, когда имеешь дело с чем-то невидимым и неосязаемым. Ты же как-то проделываешь дыру для Эдварда? — Кейт приподняла бровь. — Как это происходит? Опиши.

Если подумать, сам по себе этот щит я никак не ощущала. Он был просто частью меня, частью характера, если верить Елеазару. Как можно увидеть образ собственного разума? Но я могла чувствовать нечто за его пределами. Когда Эдвард мысленно тянулся ко мне, это походило на прикосновение, остановленное за секунду до того, как оно случилось. Что, если щит — и есть то, что лежало в этой секунде между мной и им. Тонкая невидимая граница, как оболочка. Для дара Эдварда я была невидимой, если не приложить усилие, чтобы это изменить.

— Это как мутное стекло, — в итоге сказала я. — Или затянутое морозом. Но я могу отогреть его со своей стороны, растопить иней на каком-то участке, и тогда оно ненадолго становится прозрачным. Но это требует дикой концентрации.

— Давай посмотрим, разглядишь ли меня?

Кейт протянула руку, и я спокойно вложила в нее свою ладонь. Закрыв глаза, я сосредоточилась, постаралась мысленно ощупать это придуманное стекло в поисках тепла, света, мелькнувшей тени, вибрации, хоть чего-то. Но ничего не вышло.

— Нет? — спросила Кейт, когда я открыла глаза. Она внимательно посмотрела на нашу соединённые ладони.

— Когда пытаюсь «разглядеть» Эдварда, я сначала должна его найти. Услышать его... ну, не мысли, а сам факт его присутствия в моей голове. Это как луч света в тумане. Я иду на этот свет и тащу его за собой.

Кейт засмеялась — коротко и одобрительно.

— Идешь на свет... Звучит романтично. Выходит, к Эдварду ты тянешься. Он любим, безопасен. Он — свой. А я — угроза. Я нападаю. Может, когда я касаюсь тебя, твоё стекло не тает, а наоборот, становится толще? Оно защищает. — Кейт встала и стряхнула хвойные иголки с ладоней. — Положи на меня руку. Куда-нибудь. Попробуем ударить в несколько точек.

Сама она разместила вторую ладонь на моей шее в смущающем, почти ласковом жесте. Ее прикосновение было прохладным и абсолютно безобидным, но под ним кожа будто натянулась, готовясь к удару, который не приходил. Я опустила глаза, чувствуя себя неловко от этой странной близости. Мой взгляд скользнул вниз, ища нейтральное место для ответного жеста, и зацепился за необычный кулон на ее груди — слегка желтоватый, немного темнее наших колец клык, выточенный из того же материала. С высеченным на нем двойным пиком горы Денали. Кейт явно заметила мой взгляд, но лишь усмехнулась, никак не комментируя.

Тряхнув головой, я отогнала любопытство. Сейчас нужно было сосредоточиться. Я положила ладонь ей на талию, чувствуя под пальцами упругие мышцы и тонкую ткань ее футболки.

— Готова? — спросила Кейт, в ее глазах вспыхнул уже знакомый озорной огонек. — Я ударю изо всех сил.

Я снова закрыла глаза, отсекая все лишнее. Ничего. Приоткрыла один глаз посмотреть, не разыгрывает ли меня Кейт, и наткнулась на ее сосредоточенное лицо. Зубы сжаты, брови сведены. Глубоко вздохнув, попробовала снова. Сосредоточилась на ладонях и шее, где ко мне прикасалась Кейт. Барьер между мной и ней должен был затвердеть там. Я чувствовала ее кожу, гладкую и прохладную. Чувствовала, как ветер обходит эти участки, не задевая. Чувствовала исходящий от нее аромат горных трав и шкуры медведя, еле заметный запах крови. Слышала ее дыхание. Но все было не то, будто не те органы чувств, а дотянуться до нужного не получалось.

И вдруг... не тепло. Не вспышка. Скорее, сдвиг. Будто где-то в отдалении дрогнула невидимая струна, и едва уловимая вибрация докатилась до меня через все слои защиты. Это было не физическое ощущение, а что-то иное — чистое узнавание. Я распахнула глаза.

— Получилось? — Кейт смотрела на меня с нескрываемым интересом, ее сосредоточенность сменилась живым любопытством. — Да это бы и гору свалило!

— Нет… Это больше похоже на…

Ветер подул с севера, но нужного запаха он не принес. На юге? Я оглядывалась по сторонам, пытаясь увидеть, не мелькнет ли силуэт за деревьями. Да, вот он. Я скорее ощутила, как растягиваются в улыбке губы, чем намеренно улыбнулась. Кейт проследила за моим взглядом и, увидев Эдварда, фыркнула.

— Серьезно? Даже на расстоянии? А меня ты совсем не почувствовала?

— Прости.

Эдвард был уже рядом. Его взгляд скользнул по нашей с Кейт все еще близкой стойке, по ее руке у моей шеи, и он едва заметно вскинул бровь. Я машинально отступила на шаг.

— Мы тестировали щит, — зачем-то я решила объяснить.

— Я понял, — его губы тронула улыбка. Он подошел ближе, и его пальцы коснулись моего лица — легко, почти вопросительно.

Рука встретила его ладонь, машинально, но безошибочно двинувшись навстречу. Его глаза стали очень светлыми, почти прозрачными, с легким золотистым оттенком, круги под ними совсем исчезли, а щеки даже немного порозовели после охоты. Он выглядел совсем живым.

— Боже, только посмотри на себя, — проворчала Кейт. — Прирученный лев. Променял свободу на кольцо.

— Наоборот, — ответил Эдвард. — Сейчас я впервые по-настоящему свободен. Думаю, и Ирина…

— Не продолжай, моя прелесть, — закатила глаза Кейт. — Я не покупаю.

Кейт будто надулась, ощетинилась. Резко развернулась, взмахнув волосами, и пошла прочь. Уж не обидели ли мы ее? Я посмотрела на Эдварда, он качнул головой, сморщив нос: «не обращай внимания».

Его руки медленно поднялись к моему лицу. Большие пальцы легли под скулы. Мы впервые остались наедине после того, как покинули коттедж. Он не целовал меня. Просто смотрел. Я скользнула ладонями по его телу — идеальному, знакомому рельефу.

— Ну вы идете или нет? — прокричала Кейт.

Эдвард на секунду поднял глаза к небу, но тут же вернулся ко мне. Его пальцы провели по щекам, к вискам, затем скользнули назад, в волосы. Он наклонился и прижался губами к моему лбу. Такая простая ласка, а я затрепетала от восторга близости. Когда он отстранился, я на мгновение уткнулась в его плечо, вдыхая его запах, нашла его руку, и мы пошли догонять Кейт.

Она успела исчезнуть из поля зрения, неслышно ступая по мягкой земле. Вдохнув, я почуяла ее след, но не стала концентрироваться на нем, позволив Эдварду вести нас. Кольцо на его руке притягивало внимание новизной ощущения под пальцами, напоминая, о чем я так и не спросила.

Мы шли в тишине, нарушаемой только звучанием жизни леса. Гибкая фигура Кейт мелькала впереди, не удаляясь, но выдерживая дистанцию. Она шла, отсекая ветки, попадавшиеся на пути, резкими, как бросок змеи, движениями. До появления Эдварда она светилась энтузиазмом и доброжелательностью, но все резко изменилось, стоило ему упомянуть Ирину.

— Что вы узнали? — отвлек меня Эдвард. — О щите.

— Только то, что снаружи его не пробить. По крайней мере, у Кейт не получилось.

— Как и у меня. Вероятно, не выйдет и у других.

— Других?

Бросив взгляд на спину Кейт, я неслышно, только губами спросила: «Джейн?». Эдвард кивнул.

— Елеазар говорит, что большая часть атакующих талантов ментальны. Тех, кто воздействует физически, как Джаспер, меньше. И они не так ценны.

— Почему?

— Принято думать, что от них можно защититься, противопоставив физическую силу или численный перевес. А атакующие разум — практически абсолютное оружие, если нет щита.

— Похоже, все слегка… зациклены.

—Да. Елеазар тоже считает это очень ограниченным взглядом. Он встречал женщину, от одного присутствия которой выздоравливало больное растение. Но какое нам дело до растений? В Египте есть парень, способный остановить цунами. Потрясающий потенциал! Но развивать его никому особенно не интересно. Если составить иерархию, в глазах большинства способность временно ослепить противника будет цениться несоразмерно выше.

Значит, и Алек — тоже. Я сделала пару глубоких вдохов, чтобы унять волнение. Мы ведь, вроде как, вели обычную легкую беседу, помогающую новичку лучше понять этот мир, ничего важного. Просто болтовня. Как хорошо, что Кейт на нас не смотрела!

С другой стороны, остановить цунами — по сравнению с победой в драке, это же просто невероятно! А способность Джаспера ведь могла бы излечить патологию, как у того психа, на которого недавно охотились Эдвард и Чарли. Но это никому не было интересно.

— Получается, если у дара нет стратегической пользы, до него никому нет дела?

— Возможно, это даже к лучшему. Больше шансов, что такой одаренный останется смертным, передаст способность потомкам, и та естественным образом разовьется во что-то выдающееся.

— Во что например?

— Кто знает. Елеазар надеется когда-нибудь это выяснить.

— Подожди, не понимаю, как он это выяснит? — Для этого ему ведь понадобилось бы наблюдать за новыми и новыми поколениями людей. А для этого нужно быть… бессмертным. — Оу!

До меня наконец дошло и Эдвард улыбнулся, подтверждая мою догадку.

— Он следит за ними, да? За людьми, чьи таланты признали бесполезными и не стали обращать!

— Скорее за их пра-пра-пра-пра-внуками.

— Поэтому он так рад интернету!

Теперь Елеазар мог продолжать вести свой отшельнический образ жизни, но не прерывать научных изысканий. Если Таня смотрела на развитие технологий как на угрозу, для Елеазара в этом была возможность. Посвещать века исследованиям… А мне казалось, старшая школа никогда не закончится.

— Никак не привыкну к тому, что сотня лет для вас — пустяковый срок, — покачала головой я. — Целые поколения людей, а для вас — одна страница.

Пока мы разговаривали, расстояние между нами и Кейт незаметно сократилось, она немного замедлилась, то ли уняв гнев, то ли заинтересовавшись беседой.

— Ну, ты навсегда связала себя с таким же занудой, как Елеазар, — проворчала она. — Так что на быстротечность времени на твоем месте я бы не надеялась. В плохой компании бессмертие вполне может обернуться мукой.

Ее слова повисли в воздухе, горькая шутка без доли юмора. Я посмотрела на ее ссутулившиеся плечи, на пальцы, сжимающие кулон на груди. Накануне она обиделась, что ее не позвали на свадьбу — событие, явно заслуживающее в ее глазах хлопот и времени, чтобы участвовать в нем в роли зрителя. А сегодня, когда вернулись Ирина и Лоран, выказала совсем другое отношение.

Я почувствовала, как Эдвард слегка сжимает мою руку, словно предостерегая, но было уже поздно.

— Ты из-за Лорана расстроена? — спросила вполголоса я. Было жаль терять чувство общности, возникшее между нами после охоты.

— С чего такой вопрос? — не оборачиваясь, спросила она, схватив и обломав тонкую ветку, попавшуюся под руку.

— Вчера ты была другого мнения о браках бессмертных.

Кейт остановилась и посмотрела на меня. В ее глазах вспыхнула враждебность, но быстро погасла, сменившись серой, неприкрытой усталостью.

— А ты все замечаешь, да? — усмехнулась она. — Нет, маленькая Белла. Я расстроена из-за Ирины и ее душеспасительной миссии. Ты прав, Эдвард, я не понимаю. Что там происходит с нашими окаменелыми мозгами? У нас вообще есть выбор? Или любовь просто бьет по голове и делает тебя заложником, не спастись?

Интересная постановка вопроса. Можно ли спастись из бессмертной любви, если очень захотеть? Наверное, вопрос в том, почему ты стал бы этого желать. И стал бы вообще?

— И то, и другое, я полагаю, — ответил Эдвард, пока я размышляла. — По голове бьет сильно, но это вовсе не плен.

— Это альтернативный вопрос, Эдвард. Нельзя выбрать оба варианта.

— Формулировка вопроса некорректна.

— Я думаю, — вмешалась я, пытаясь подобрать слова, — это не выбор любить или не любить. Это скорее следствие всех выборов, ты которые когда-либо делала. То, кем ты стала. А потом ты встречаешь другого человека, выборы которого привели его в ту же самую точку, сделали его тем, кто нужен тебе, как ты нужна ему. Не идеальные, а какие есть, со всеми темными пятнами, потому что вы готовы их принять. Готовы доверить свои слабости, потому что получите поддержку, а когда поддержка нужна другому, вы становитесь очень сильными. И после ты уже не можешь представить себя без этого. Ты просто продолжаешь выбирать его, день за днем. Потому что обретаешь не просто партнера, а дом, построенный для вас двоих вашими же руками. А разве можно добровольно отказаться от своего дома? Ты просто остаешься в нем. Навсегда.

Поняв, что нагородила больше и сложнее, чем собиралась, я обернулась к Эдварду, чувствуя призрачное эхо жара, который раньше залил бы щеки. Он не кивнул, не улыбнулся, просто смотрел в ответ, но было в его взгляде что-то весомое, почти ощущаемое физически — глубинное понимание, значащее больше устного согласия. Пальцы переплелись с моими.

Кейт промолчала, не согласилась, но и не высмеяла мои слова. Она задумчиво гоняла «клык» на шнурке, прикрыв вырезанный на нем символ пальцами.

— Дом, говоришь? — глухо переспросила она. — Да, хорошо бы, если так. Только дома бывают с приведениями и противной плесенью в подвале. И что тогда? Ты будешь сметать сор под ковёр, прикрывать дыры картинами и делать вид, что не слышишь шагов на чердаке? Потому что альтернатива — остаться на улице. Или сжечь всё к чертям и начать сначала, пока он не рухнул, погребая тебя под обломками.

— Даже дом с привидениями может быть кому-то дорог.

— И что, в таком случае так этому кому-то и надо?

— Нет. Конечно, нет.

Я машинально протянула руку, собираясь коснуться ее плеча, но замерла в нерешительности, не зная, будет ли это уместным.

— Вот и получается, либо остаться бездомным, либо самому стать привидением.

Что тут скажешь? Такое случается. Людям порой удается преодолеть это, с кровью, по живому отрезать эту часть себя, и потом постепенно залечить рану. Но сердце бессмертного никогда не заживает. Интересно, расстаются ли хладные, понимая, что их союз губителен, и они не справляются? Ведь это не принять решение и жить дальше, это значило бы каждый день вечности, снова и снова, выбирать одиночество. Мы как-то пробовали, и эта ошибка все еще всплывала в памяти время от времени, заставляя яростнее цепляться друг за друга в страхе, что такое может повториться. Нет, они наверняка не сдаются, стараются сохранить его до последнего, пока в этой борьбе не сгорает их сердце или они сами. Вопрос только в том, что случится раньше.

Я посмотрела на Кейт, понимая наконец глубину трагедии, которую она переживала. Она встретила мой взгляд, и привычная усмешка вернулась на ее лицо.

— Не смотри так, — с улыбкой сказала она. — Это не то, что можно исправить парой слов. Поэтому твой телепат молчит. Потому что нет того, что мы могли бы тут поделать. Верно?

— Боюсь, что так, — подтвердил Эдвард. — Но с тобой так не будет. Ты из другого камня.

— Ты плохо утешаешь для телепата, — заявила она, ткнув его в плечо.

Эдвард фыркнул, слегка задев ее локтем в ответ, и улыбка на лице Кейт потеплела. Я немного позавидовала легкости между ними. Сама я все еще чувствовала себя неуклюжим слоном, когда нужно было поддерживать разговор с малознакомыми людьми.

— Солги я тебе что-то утешительное, тебе бы лучше не стало.

— Но тогда я тебя ударила бы, и, быть может, от этого мне бы полегчало.

— С каких пор тебе нужен повод?

— Считай, сам напросился.

Кейт протянула к нему руку, и я перехватила ее, шагнув вперед. И тут ощутила что-то. Будто камушек ударил в окно и отскочил от того места, где я все еще чувствовала тепло Эдварда. Я так и не поняла, успела ли остановить ее, или она все-таки коснулась его.

— Боже, ну как это мило! — с улыбкой сказала Кейт, потрепав меня по щеке. — Особенно при том, что ты такая маленькая.

— Не обманывайся внешним видом, — ответил ей Эдвард.

Он не морщился, похоже, совсем не заметил ничего необычного. Выходит, я успела. Но почему ощутить это удалось именно сейчас? Ведь Кейт явно не ударила бы его так сильно, как мы пробовали раньше. Может быть, мне показалось? Однако просить Кейт повторить я не стала. Просто осталась между ними, когда мы двинулись дальше.

К Кейт наконец вернулось хорошее настроение. Она перестала теребить клык на груди, выдохнула, провела рукой по волосам, плечи расслабились. У нас не было ответа, который помог бы ей. Все, что мы могли предложить — простое участие, и их почти братская перебранка с Эдвардом. Но отчасти это сработало. Воздух между нами снова стал легким, и я могла задать еще один беспокоящий меня вопрос.

— На что мы подписались? — спросила я, поднося кольцо к глазам и поворачивая его большим пальцем.

— А, это, — вскинула глаза Кейт. — Ты не поняла? Подарком были не кольца.

Она остановилась, заставив и нас замедлить шаг.

— Подарок — это мы. Мы не могли вручить его, пока не вернулась Ирина. — Она ткнула пальцем в кольцо на моей руке. — Это не безделушка. Мы не раздаем такие вещи просто так.

Ветер донес до нас приглушенные голоса со стороны дома — слишком далекие, чтобы разобрать слова, но с различимыми интонациями Кармен.

— Считай, ты теперь своя, — Кейт пожала плечами, но в её голосе прозвучала спокойная убежденность, как констатация факта. — Так что поздравляю.

Она повернулась и пошла дальше, оставив нас на опушке. Я сжала пальцы Эдварда, чувствуя под подушечками гладкую, тёплую кость кольца. Не украшение. Ответственность. Признание.

Эдвард поднёс мою руку к губам, коснувшись костяшек едва ощутимым, почти воздушным поцелуем.

— Ничего не изменилось, — тихо сказал он, угадав ход моих мыслей. — Денали и раньше были нам почти семьей. Они просто хотели показать, что принимают тебя. Не просто как еще одного Каллена, а именно тебя.

Я посмотрела на его руку, на идентичное моему кольцо, и оно вдруг показалось тяжелым.

— Это ведь и обязательство тоже. Они предлагают свою поддержку, защиту?

— Да, при необходимости и их тоже.

— Такие вещи должны быть взаимны, — покачала головой я, чувствуя себя гадкой, даже хуже паучихи-Тани.

— Так и есть. Послушай, — добавил он, видя мой скептический взгляд. — Мы держимся вместе. Если Тане нужна будет помощь, она обратится к нам, и мы поможем. Это всегда было так.

— Нам ведь нельзя высовываться.

— Это временно, а в ближайшие пару столетний может ничего не случиться. Но если будет нужно, мы поддержим их всеми доступными нам средствами. Это вовсе не обязательно означает участие в конфликте. Элис присматривает за ними, Джаспер помогает с документами, наша земля и недвижимость в разных странах в их распоряжении. Как и их двери всегда открыты для нас. И наше имя. Оба клана считаются большими — многочисленнее только правящий — и в обоих сильные бойцы. Нас больше, но в Денали двое Вольтури. Даже просто иметь такую силу на своей стороне — это немало.

— То есть, даже ничего не делая мы помогаем?

— Верно, — улыбнулся Эдвард.

— Тогда какой смысл в этом жесте, если они все равно поддерживают нас как клан? — я снова посмотрела на кольцо, но разгадки на нем не было. — Это ведь не просто символ, они пригласили нас в семью…

Я ощутила, что Эдвард замер и почти не дышит. Его пальцы чуть сжали мои, на сей раз не предостерегающе, с другим чувством. Он опустил взгляд и просто ждал, слегка удивленная улыбка застыла на его лице, смешавшись со странным смирением.

И тут я поняла. Все кусочки вдруг сложились в единую пугающую картинку — его молчание, кажущаяся безучастность, усталость от обычного вечера с близкими, знакомыми людьми. Этот подарок, о котором он наверняка знал заранее во всем его значении. И даже то, как он хотел, чтобы я получила свое кольцо из рук самой Тани, вопреки ее замыслу. Он плел свою сеть.

— Опять!

— Что?

Выражение нарочитой невинности на его лице только подтвердило мою догадку.

— Ты вербуешь союзников! — прошипела я, опасаясь, что в такой близости к дому нас могут услышать.

— Я ничего не делал специально. Но я предполагал, что они полюбят тебя, если узнают по-настоящему. Я просто не мешал этому случиться.

— Чтобы они пришли на помощь, услышав зов, не разбираясь.

— Это будет только их решение.

— Ты невозможен!

Вырвав руку из его пальцев, я зашагала к дому. Эдвард шел следом, но не останавливал меня. Это же надо! Эти их провокации — они присматривались, чтобы понять, заслуживаю ли я быть частью их семьи. А я чувствовала себя первоклашкой, которую дергают за косички, даже не подозревая, какой ответственный экзамен держала. Эдвард ведь слышал это в их мыслях и ничего не сказал! Впрочем, если бы сказал, я бы наверняка провалила все их тесты. Что он там советовал? Будь собой и не играй в игры. Как умно, черт бы его побрал! Я обернулась, не зная, хочу ли поцеловать его или укусить. Эдвард улыбнулся.

— Принимая со всеми темными пятнами, помнишь? — сказал он.

Все-таки укусить.

Он не отшатнулся, не попытался защититься. Доверчиво склонился, когда я потянула его к себе за ворот, с покорной готовностью принимая мой гнев. Будто знал, что так будет. Черт, ну разумеется он знал. Я вздохнула, отпустила его джемпер, но обхватила голову ладонями, чтобы он не отстранился.

— Люди — не фигуры на доске, Эдвард. Не поступай так с ними.

— Даже ради Райли?

— Именно ради нее. Это сложный мир, но и в нем можно жить по совести, а научить ее этому мы можем только примером.

Он помолчал, его взгляд стал отстраненным, будто он смотрел сквозь меня.

— Хотел бы я, чтобы это было так, — тихо ответил он.

И в тот миг я с ужасом поняла, что наш спор — это не просто размолвка. Это столкновение веры и опыта. Его стратегический ум, столько лет защищавший семью от реальных угроз, видевший худшие проявления людских душ и знающий цену излишней щепетильности, не мог просто так принять мою идеалистичную мораль. Ладонь скользнула мне на шею, большой палец мягко погладил щеку.

— Что ты хочешь, Белла?

«Тебя, — хотелось ответить мне. — Сохранить твою душу такой, какой ее знаю я. Преданной и благородной. Никогда больше не видеть в твоем взгляде тень того отвращения к себе, что сквозила в нем раньше. Наследие, которое мы передадим дочери, должно быть большим, чем простое выживание. Да, нам придется принести жертвы, но не так».

Я закусила губу, понимая, что это не сработает. Ради себя он не станет ничего менять. Можно было попросить, тогда он прислушался бы, но только сейчас, в этой ситуации. Потому что я прошу, а не потому что сам верит в это. Тогда остается требование. Правило, которое ему придется принять.

— Честности, — выдохнула я. — Каждый, кто будет втянут…

— Если будет втянут, — поправил Эдвард.

— Если придется, — согласилась я. — Каждый будет понимать, на что идет. Без недомолвок.

Снова молчание. Я видела напряженную работу мысли в его взгляде, оценку последствий, взвешивание новых рисков. Это было именно то, чего он всегда старался избегать, — полная прозрачность, лишавшая его главного тактического преимущества: контроля над информацией. Волки, не знавшие расстановку сил, бросились бы в бой. Денали, если мы позовем их, примчатся и получат выбор без выбора — увидев бессмертного ребенка своими глазами, им придется или сражаться, или донести на нас. После встречи с ними, я могла предположить, что они выберут. Эдвард сам решил поступить честно со стаей, но они не дрогнули. Так почему не дать возможность Тане и ее семье решить, насколько далеко они готовы зайти?

— Обещаю, — тихо, с решимостью сказал он. Мы оба знали, что это значит: кто-то откажется, и нам не за что будет их винить. — Но у меня есть встречное условие. Если кто-то будет готов заглянуть за твои стены, узнать и полюбить тебя, сражаться рядом с тобой, ты позволишь им это.

Не отгораживаться, открываться, привлекать людей на нашу сторону и не только чтобы отвлечь внимание от Эдварда. Просить о помощи, если придется, зная, какова цена такой просьбы.

— Компромисс, — хрипло протолкнула я сквозь ком в горле.

— Компромисс.

Я обвила руками шею Эдварда, чувствуя, как укрывают меня его большие руки, уткнулась лицом в изгиб его плеча.

— Спасибо.

Он не ответил, только сжал сильнее. Пока я разбиралась со своими неправильными мозгами, гардеробом и сомнениями, Эдвард строил для нас вторую крепость. Он подарил мне союзников, которые встанут на мою сторону в случае беды, даже если его не будет рядом. Он не сказал, чего ожидать, не пытался защищать, отошел в тень, оставив мне собственное поле битвы, чтобы я сама прошла испытания и заслужила уважение. А тем временем вытаскивал знания из Елеазара. Сколько зайцев он убил одним выстрелом? И сделал это так уверенно! А если бы я не справилась? Хотя я и злилась, но за веру в меня, я любила его со всей силой своего каменного сердца. И пока он строил оборонительные сооружения вокруг нашей семьи, моей задачей оставалось уберечь его от него самого.

Облака плыли по небу с неспешной, почти оскорбительной безмятежностью. Они были не белыми, а какими-то перламутрово-седыми, будто припорошенные пеплом. Я следила за одним, самым кудрявым, ожидая, когда же оно наконец упрется в невидимую стену и растечется, но оно просто таяло, растворялось в синеве, уступая место другому.

Небо здесь не темнело. Оно выцветало.

Лазурь над головой густела, наливалась чернильной синевой у самого зенита, но по краям, там, где оно цеплялось за зубчатый гребень гор, все еще тлела полоска цвета абрикосовой мякоти. И эта полоска не гасла. Солнце просто опускалось к горизонту и дальше двигалось вдоль, окрашивая золотом изнанку облаков.

Воздух был таким прозрачным, что можно было разглядеть каждую пылинку в нем. При каждом вдохе легкие обжигало инопланетно-космической чистотой, как в операционной.

Я лежала на спине, чувствуя под затылком твердость бедра Эдварда, иногда ощущая напряжение в нем, когда Эдвард принимался качать ногой над пропастью. Мы больше не разговаривали, даже почти не прикасались. Услышав голоса, мы просто сбежали, не сговариваясь ушли от дома, от троп, следов и запахов, пока не оказались на этой скале, наблюдая, как небо меняет цвета, как вытягиваются тени и сгущается туман в ущельях. Блаженная тишина, в которой растворились даже мысли, осталось только чувство. «Я здесь. Ты здесь. Мы рядом».

Синева постепенно истончилась, стала более прозрачной, как будто кто-то начал медленно разбавлять чернила. Свет стал серо-голубым, как сталь. Он заливал долину внизу, превращая леса в плоские силуэты, вырезанные из темной бумаги. Ледники на склонах Денали, еще минуту назад бывшие призрачно-сиреневыми, вдруг вспыхнули холодным, мертвенным розовым.

И наконец, солнце. Оно не взошло, не выплыло из-за горизонта. Оно просто было. Свет выхватывал из полумрака каждую трещину на скалах, каждую иголку на далеких соснах, каждый изгиб ледника. Свет потек по земле, выгоняя тени из укромных уголков.

Я наблюдала, как первый луч тронул край его скулы, золотя идеальную кожу, и он наконец пошевелился. Его рука, все это время лежавшая на камне рядом, медленно поднялась и легла мне на лоб, погладила по волосам. Пальцы задержались на затылке, нежно массируя, а большой палец провел по линии брови. Повернув голову, я прижалась губами к его ладони. Начинался новый день.

Последующие дни показались легче. То ли за нами перестали так пристально наблюдать и оценивать, то ли просто моя паранойя слегка утихла. Эдвард тоже стал выглядеть более расслабленным. Я замечала, что иногда он задумывается, не обращая внимание на других, иногда просто оглядывается вокруг, не настороженно, а созерцательно, слегка улыбаясь, замечая окружающую красоту. Я любила смотреть на него в такие моменты.

Кейт завела привычку подкрадываться ко мне и прикасаться, не веря, что щит блокирует ее сам по себе, без усилия с моей стороны. Вскоре ей это надоело, но она все равно часто оказывалась рядом. Я предположила, что ей просто нравится, касаться кого-то, зная, что не причинит боли. Касаться кого-то, кто не отшатнется рефлекторно при ее приближении.

Ирину и Лорана мы больше не видели. Нас явно избегали, но это было даже к лучшему.

— Попробуй описать, как это — не чувствовать Кейт, — попросил меня Елеазар.

Нам даже не пришлось просить его принять участие в тестировании щита. Напротив, он горел нетерпением, но считал бестактным заставлять работать гостью сразу по приезде, поэтому ценой больших усилий сдерживал любопытство.

— Описать то, что я не чувствую? — не поняла я.

Я снова, почти привычно, держала Кейт за руку, но мы не продвинулись. Хотя я очень старалась, заметить снова тот же щелчок, что в лесу, не получалось. Эдвард наблюдал на нами с террасы второго этажа. Бок о бок с ним стояла Таня в расслабленной, ленивой позе, будто грелась на солнце.

— Да, — подтвердил Елеазар. — Что приходит на ум.

— Эм… Я думала, она будет колючей, холодной или, может быть, будет саднящее ощущение, как от ожога. Но чувствую только мягкость, гладкую кожу, небольшое давление.

— О, возможно, дело в этом, — пробормотал Елеазар и замолчал, постукивая пальцами по губам.

— С нами не поделишься? — попросила Кейт.

— Да, perdonami. Возможно, ты не там ищешь.

— Как это?

— Кейт не посылает боль через руку, capisci? Когда ощущаешь ее, это не ожог, не укол. Как мы говорили, твое тело в полном порядке. Просто, касаясь руки, она проникает, — он поднес палец к моему лбу и сделал небольшую паузу, — сюда. С чем бы сравнить? Представим, что наша Кейт — благоухающий цветок.

— Нежная маргаритка, — подмигнула Кейт, и я невольно хихикнула.

— Margherita, прекрасно. Ты можешь держать его в руках, ты видишь краски и хрупкость лепестков, но, чтобы ощутить аромат, нужно сделать вдох. И наоборот, можно не видеть цветок, но чуять. И этого достаточно, чтобы знать — он здесь. Capisci?

— Сложно, — я потерла глаза, он будто лекцию по высшей математике читал. — Что же мне тогда делать?

— Забудь о руке, о физическом контакте. Ищи в разуме.

— И что же там искать?

— Это самая интересная часть! Совершенно невозможно предугадать, в какую форму это обличит твое восприятие.

Я молча смотрела на него, стараясь отыскать в себе хоть крупицу того же восторга от невозможности предугадать, как это должно работать. Подняв глаза, я мысленно потянулась к Эдварду и легко нашла исходящее от него тепло, перевела взгляд на Кейт, кивнула и закрыла глаза. Представила, что иду в темноте, тяну вперед руку, пытаясь поймать что-то на ощупь. Не нашла, снова вернулась к Эдварду, постаралась запомнить это ненастоящее тепло и попробовала снова. Есть. Будто легкое дуновение, как изменение плотности воздуха. Все равно что ловить дым. Я постаралась ухватиться за него, но он просто просачивался сквозь пальцы. А если зачерпнуть его ладонями? Окружить, затянуть внутрь.

— Белла? — голос Эдварда доносился будто с другого конца туннеля.

Я шикнула, чтобы не мешал. Дым и без того просачивался, как сквозь решето. Сжав зубы, я старалась удержать концентрацию на этом чувстве, но оно все равно ускользало. Руки задрожали. И вдруг все закончилось. Я резко выдохнула, уронив голову вперед.

— Упустила.

— Ты в порядке? — забеспокоилась Кейт.

— Да, просто… Мы можем прерваться на пару минут?

— Конечно, моя дорогая. Не пытайся одолеть его сразу. Ты изучаешь, наблюдаешь. Только после, поняв, как это чувствовать, можно попробовать управлять.

Я кивнула и, вспомнив, что Эдвард звал меня, обернулась к нему. Он стоял очень прямо, опираясь ладонями на поручень, брови сведены. Таня разглядывала его, склонив голову.

— Что? — спросила я.

— Ты что-то сделала? — он выглядел очень серьезным, но голос звучал мягко.

— Не знаю. А что?

Боже, я ведь никак не ранила Кейт? Я посмотрела на нее, но она только пожала плечами.

— Hai notato qualcosa, Edward? — затараторил Елеазар. — Hai sentito qualcosa? Anche una sensazione fugace può essere utile.

— Нет, напротив, — медленно, растягивая слова, проговорил он. — На несколько секунд я перестал слышать Кейт.

В голове зазвенело. Не мысли, монотонный гул.

— Воу, — раздалось где-то.

Я не заметила, кто это был. Я смотрела на Эдварда, пытаясь осознать, что он сказал. Я укрыла Кейт. Я смогла передать ей защиту. Значит, смогу и кому-то другому. Эдвард медленно со значение опустил веки, улыбка засветилась в уголках его глаз и лишь потом коснулась губ.

— Ты перестал ее слышать? — переспросила Таня. Ее поза осталась расслабленной, но взгляд, устремленный на меня, стал тяжелым и острым, как шило. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Полностью?

— Белла заслонила ее, — ответил он, не оборачиваясь к ней.

Елеазар снова стрекотал что-то на итальянском, указывая попеременно на меня и Кейт, как перевозбужденный кузнечик. Его глаза, обычно мягкие и задумчивые, вспыхнули жадным интересом.

— Он просто рассуждает, — пояснила Кейт. — На это уйдет какое-то время. Мы можем передохнуть.

Получается, этот «дым», это был не дар Кейт, а сам ее разум. Поэтому я не могла схватить его, отразить, я могла только укрыть.

— Перестань, — вдруг поморщившись, сказал Эдвард, и Елеазар резко замолчал, но Эдвард обращался не к нему.

— Это всего лишь мысли, Эдвард. Они текут сами собой, — сладко, певуче ответила Таня.

— Мы не собираемся этого делать.

— Но если бы пришлось. Ты представляешь, какая это сила?

— Эй, вы о чем там, — озвучила Кейт тот же вопрос, что вертелся у меня на языке.

— О том, чтобы поставить тебя в пару с Беллой. На тебе силачи, а Белле — умники. Вы бы целый отряд выкосили!

— Не совсем так, — возразил Эдвард. — Они — ударная единица, как легкая конница, но кто-то должен следить, чтобы им не ударили в спину.

— Пехота, — подхватила Таня, своим мелодичным девичьим голосом. — Все мы. Но это, если отряд небольшой. Если врагов больше, ментальщики будут в арьергарде. Тогда Белле нужно будет пробиться к ним, как раннинг беку.

— Бриллиантом, — сказал Эдвард, изобразив пальцами ромб. — Двое впереди, — сильные атакующие, скажем, я и Кейт — расчищают путь. Белла сразу за нами. — Его палец чертил в воздухе стремительные линии, а Таня следила за ними с хищной сосредоточенностью, её глаза сузились, превратившись в две золотые щелочки. Он снял кольцо, положил его на перила и стал рисовать линии вокруг него, поясняя. — Двое прикрывают фланги. Не навязывают контакт, только отражают, двигаются вперед, задача — пробить строй.

— Я и Кармен, — вставила Таня, добавляя собственные кольца их к схематическому изображению.

— И еще двое замыкают, — оглядевшись по сторонам, он поднял пару пихтовых иголок с пола. — Потом развернуться и перестроиться.

— Веером. Тыловые остаются в центре, ударные окружают и сжимают кольцо.

— Есть еще один вариант: если Белла сможет укрыть большее число бойцов и на расстоянии.

— О-о, тогда все совсем иначе, — Таня с азартом сгребла всех «бойцов» в сторону. Кейт бросила ей пару камушков с земли, ловко их поймав, Таня начала выстраивать стратегию заново. — Ты и Кейт все так же впереди. Но Белла… Белла — жемчужина, которую нужно беречь, она не должна отвлекаться на физический бой. — Кольцо Эдварда легло в противоположном конце «поля» от камней. — Перед ней защитник, хорошо бы, кто-то вроде Эмметта, но и я сгожусь.

— Двое, — поправил Эдвард.

Танины кольца сверкнули на солнце, прежде чем занять свое место.

— Да, пожалуй. Она станет приоритетной целью. Остальные — второй линией за вами.

— Быстрая атака. Пара минут, и все кончено.

Таня пару раз кивнула, задумчиво осматривая схему. Я слушала, чувствуя странное смещение реальности. Меня разбирали на тактические единицы, словно я была не человеком, а новым видом оружия. "Жемчужина". Приоритетная цель. От этих слов по спине пробежал холодок. И в то же время это давало ощущение силы. Мы были чем-то большим, чем группой хладных. В глазах Эдварда и Тани мы были армией.

— Я бы сыграла, — сказал Кейт.

— Что? — не поняла я.

— Футбол с дарами, звучит весело.

— И еще, — добавил Эдвард, подняв свое кольцо и добавив к нему оба камня, — идеальная диверсионная группа. Тихо проникнуть куда-то и так же быстро уйти.

Таня отстранилась от него, широко распахнул глаза. Кейт нахмурилась.

— Да, это возможно, — сказала Таня. — Особенно, если добавить Элис. Но куда?

Отличный вопрос. Господи, Эдвард, как далеко уходят твои просчитанные шаги? И почему ты говоришь это сейчас? Почему говоришь это им?

— Это просто теория, как в тех играх у Кейт и Эмметта, — беззаботно ответил Эдвард, подбросил кольцо и надел его обратно на палец.

Но Таню он не провел, ее глаза сузились, губы напряженно сжались. Я подумала, что, должно быть, впервые вижу это лицо, не скрытое маской.

— Ты говоришь опасные вещи, Эдвард.

— Это всего лишь мысли Таня, — вернул он ей ее же слова, покрутив кольцо на пальце.

— Ну, что ж, — заговорил молчавший все это время Елеазар. — Теперь, когда все отдохнули и расслабились, давайте продолжим?

Я не поняла, был ли это сарказм, или у Елеазара просто специфичное представление об отдыхе. Он уже рассуждал о связи характера и дара, то ли переводя для меня сказанное им ранее, то ли делая новые выводы. Я старалась слушать, но больше всего меня занимало желание сжать виски, глазам стало больно от света, я зажмурилась.

— И тогда получается, — настиг меня голос Елеазара, — стремление защищать — неотъемлемая часть природы нашей Беллы. Именно в этом ее талант проявляется наиболее ярко.

— Тогда я знаю, как добавить ей мотивации, — воскликнула Кейт и отпустила мою руку.

Распахнув глаза, я увидела, как она бежит к дому, прыгает, перемахивая через перила. Я не успевала даже крикнуть «стой». Я судорожно принялась искать Эдварда, нащупав тепло, снова зажмурилась, чтобы не отвлекаться. Мне впервые нужно было не проделать дыру в мутном стекле, а сдвинуть его, окружить им это тепло, как пыталась окружить дым. Взять в ладони и прижать к груди.

Тук. Тук-тук. Будто капли дождя по стеклу.

Открыв глаза я увидела, что Кейт стоит напротив Эдварда, ее ладонь на его руке. И ничего не происходит. Эдвард, опустил взгляд на ее руку, взглянул ей в лицо и обернулся ко мне.

— Обалдеть, — пробормотала она.

— Продолжай, Кейт, — скомандовал Елеазар. — Сильнее.

Стук возобновился, ударяя яростнее, градинами, камнями отскакивая от стекла. Скрипя зубами, я удерживала знакомое тепло, стараясь не потерять это ощущение.

— Не могу больше, — прошипела я, горло сдавило от напряжения.

— О, дорогая, ты понятия не имеешь, что ты можешь. Твоя роль — прикрывать других. И если ты не справишься, Эдвард падет. Пусть эта мысль придает тебе сил.

Я отчетливо услышала, как хрустнули суставы на челюсти, боль потекла вверх от ушей, но удары все продолжались. Дыша через раз, я держала щит, пока Кейт наконец не убрала руку. Глубоко вздохнув, я прижала ладонь к глазам, свет стал совсем нестерпим. Елеазар придержал меня за локоть, и только так я заметила, что покачнулась. Теплые ладони легли мне на плечи, вдох был полон ароматом Эдварда.

— Давай попробуем с Таней!

— Нет, подожди!

Но я не успела. Таня вскрикнула и тут же зарычала.

— Совсем сдурела?

— Прости.

Я их почти не видела.

— Хватит на сегодня, — тихо сказал Эдвард, я не ответила. — Белла?

— Все нормально. Просто трудно удерживать его. Но ведь получилось!

— Да, — с улыбкой сказал он, убирая волосы мне за ухо.

Я часто моргала, но резь в глазах уже проходила, как сказал Елеазар, моему телу ничего не грозило. Я просто умудрилась перенапрячь то, у чего и физического воплощения-то не было. Я привалилась к Эдварду, прижавшись щекой к его груди. Не потому что нуждалось в этом, просто соблазн окунуться в чувство комфорта в его руках был слишком велик после столь сильного напряжения.

— Ты смогла что-то понять, Белла? — спросил Елеазар, в нетерпении потирая костяшки пальцев друг о друга.

— Да, пожалуй. С Эдвардом получилось лучше, потому что его я лучше чувствую.

— Ты ведь уже пыталась взаимодействовать с ним через щит?

— В этот раз было по-другому.

— Думаю, не столь важно, как именно. Просто чаще. Ты можешь сделать это еще раз?

— Ты слишком давишь, — вмешался Эдвард.

— Вы ведь хотите получить результат? Если мы нашли рычаг, нельзя сдаваться сейчас.

— Нашли один раз — найдете снова.

Я немного отстранилась, положив ладонь ему на грудь. Елеазар был прав, нельзя пустить по ветру столько усилий. Эдвард поймал мой взгляд и со вздохом отступил на шаг.

— Я готова, — тут же оказалась рядом Кейт.

— В этот раз подопытным буду я, — сказал Елеазар. — Если я перестану чувствовать талант нашего юного друга, значит все получилось. Но ты постой рядом. Белла, начинай, как будешь готова, попробуй укрыть Эдварда или Кейт.

Так в этот раз его не ударят. Получив возможность не спешить, я постаралась лучше понять, что меня окружает. Ведь если я ощущала не дар Эдварда, а его разум, значит, рядом есть и другие, просто Эдвард слушал всегда, как и щит постоянно заглушал от него мои мысли, мы непрерывно контактировали на каком-то уровне. Вот и теперь, его я заметила сразу, как замечают знакомую тропинку к дому в лесу, хорошо известное созвездие среди скоплений звезд. Остальное тонуло в темноте. Но теперь я знала, что искать, и нашла его легче. Легкое дуновение, совсем эфемерное — Кейт. Сначала Эдвард. Не хватать, окружить, притянуть, как пушинку.

— Хорошо, очень хорошо, — пробормотал Елеазар.

Теперь Кейт. С ней было сложнее, она все время находила трещинки, и ускользала сквозь них. Приходилось делить внимание между тем, как удержать Эдварда, и как поймать ее. В какой-то момент я перестала ее преследовать, и она оказалась ближе. Я наблюдала за этим дуновением ветра, но оно не отдалялось. Попыталась представить, что протягиваю к ней раскрытую ладонь, приглашая. Ощущение усилилось, приблизилось, я могла бы обнять этот клубящийся дым.

— Bene, — сказал Елеазар.

И все тут же ускользнуло, но это было не важно. Я поняла. Я улыбнулась Эдварду, и он притянул меня к себе, прижался губами к макушке.

— Получилось, да? — поинтересовалась Кейт.

— На пару секунд.

— Но получилось, Белла. Теперь мы понимаем, что может твой щит. Он еще только росток. Чтобы выросло дерево, нужно время и внимание. Не забывай работать с ним, но не торопи. Мы видели его ответ, когда ты принуждаешь его, давишь слишком сильно — ты становишься угрозой, и он защищается. Залог успеха в частоте повторений, а не интенсивности. Capisci?

— Да.

Внимание привлек тихий стук за спиной. Обернувшись, я встретилась взглядом с Таней. Ее лицо больше не казалось мне ангельски невинным. Таня смотрела на нас, постукивая ногтем по перилам, как смотрят на беспокойное море квилетские рыбаки.

Наш визит подходил к концу. Елеазар просил зайти к нему перед отъездом. Я прошла по яркому следу, оставленному им и Кармен, вверх по склону. Небольшой дом примостился на каменистом выступе, откуда хорошо просматривалась долина внизу. Кармен встретила меня на пороге, улыбнувшись и приложив палец к губам.

— Мой муж заперся в кабинете, — тихо сказала она, проводя меня внутрь. — Это значит, его не стоит беспокоить. Но он слышал, что ты пришла, так что, думаю, скоро сам появится. Проходи, дорогая.

Я кивнула и шагнула в гостиную. И замерла на секунду, пораженная. После сдержанных, почти крепостных стен главного шале дом Кармен и Елеазара был полон света.

Он лился отовсюду. Огромное панорамное окно занимало почти всю западную стену, открывая вид на склон, уходящий в долину. Сейчас, под вечер, косые лучи заходящего солнца заливали комнату густым, медовым светом, в котором пылинки танцевали, словно золотая пыль. Еще два окна поменьше, с восточной стороны, ловили отраженный от снежных вершин холодный, чистый свет, смешивая его с теплым закатным потоком.

Пол был из темного, почти черного полированного паркета, в котором отражались солнечные зайчики, отбрасываемые хрустальными подвесками и кусочками зеркала над окнами, а низкие потолочные балки из темного дерева лишь подчеркивали, сколь ярко и высоко было пространство над ними. Повсюду на полках, столиках и в нишах стояли изящные безделушки — статуэтки из резной кости, причудливые камни. Но ничто не поглощало свет; он свободно струился по комнате, наполняя ее до краев.

— Здесь так светло, — не удержалась я, подходя к центральному окну. — Совсем не похоже на убежище.

Кармен рассмеялась, ее глаза блеснули.

— Спасибо, что заметила, cara. Елеазар ворчит, говорит, что мы живем как на улице. — Она подошла ко мне и тоже посмотрела в окно, ее лицо смягчилось. — А я не могу налюбоваться дневным светом.

Ее пальцы, тонкие и ловкие, на мгновение коснулись подвески из резной кости на ее шее — у Кармен это было солнце с высеченным силуэтом Денали в центре.

— Италия прекрасна, но залитая солнцем земля — не для нас. Мы живем в тени. Замок уходит глубоко под землю. Он величественный, с бесконечными галереями, атриумами, фресками. И да, свет нам, в общем-то, не нужен. Но даже самый красивый склеп, — она повернулась ко мне, и в ее взгляде мелькнула тень давней, затянувшейся тоски, — все равно остается склепом.

— Белла.

Я обернулась. Елеазар возник будто прямо из воздуха, без звука шагов или скрипа двери. Он не пытался деликатно покашлять, прерывая наш разговор. Кармен тоже посмотрела в его сторону, хмурая складка между ее бровей разгладилась, губы тронула улыбка. Поцеловав кончики пальцев, она слегка коснулась ими моих губ.

— Che Dio ti custodisca, ragazza mia, — с улыбкой сказала она и вышла на улицу прямо через высокое, от пола до потолка, окно, бесшумно ступая босыми ногами по траве. Солнце заиграло в ее волосах.

— Кармен не любит прощания, — тихо сказа Елеазар, глядя ей вслед. — Не сочтите за грубость, что она не придет проводить вас.

— Мы бы и не подумали ничего такого, — ответила я, всё ещё глядя на удаляющуюся в солнечном свете фигуру Кармен.

Елеазар молча постоял рядом, дав мне проводить её взглядом, а затем мягко коснулся моего локтя.

— Пойдем, дорогая Белла. Я хочу тебе показать кое-что, прежде чем вы уедете. — Он кивнул в сторону тёмного дубового проёма в глубине комнаты.

Книги. Бумажная пыль и старые чернила, потрескавшиеся кожаные обложки. Я почуяла их раньше, чем увидела высокие, забитые до отказа полки. Ветхие тома и глянцевые университетские учебники. В кабинете Елеазара не было окон, не было электрического освещения. Я вообще не заметила там никаких проводов или электроники. Только рабочий стол, камин и книги. Пройдя мимо меня, Елеазар наклонился к камину, заглянул в трубу и принялся что-то искать там.

— Да, вот она.

В руках Елеазара оказался сверток гладкой коричневой кожи, под которой угадывались прямоугольные очертания чего-то твердого, вроде большой шкатулки.

— Я хотел отдать это Карлайлу, — сказал он, поглаживая крышку сквозь кожу. — Да, наш друг из тех, кто оценил бы в полной мере и сохранил это знание. Но он уязвим, его секреты могут быть украдены. Так будет правильно.

Я осмотрелась по сторонам, проверяя, нет ли в комнате кого-то еще, с кем мог говорить Елеазар, но похоже, он обращался сам к себе, размышляя или убеждая себя в чем-то. Вдруг он вскинул глаза, вперив в меня пристальный немигающий взгляд.

— Бумага истлеет, камень разрушится, даже горы не вечны. Но память, память бессмертного уцелеет. И где еще найти разум, в который не проникнуть даже самым искусным из нас? — спросил он, легонько постучав пальцем по моему виску. — Я вынужден извиниться за язык, на котором она написана, это не совсем современный итальянский. И, прости mia cara, боюсь, с годами я стал параноиком, записи зашифрованы. Но я дам тебе ключ. Ты справишься?

— Это… книга? — наконец поняла я.

— О, да! Я же не сказал, — спохватившись, Елеазар положил свой сверток на стол и стал развязывать шнурки, которым тот был обернут. Внутри не оказалось шкатулки — только огромный, почти столь же толстый, сколь и широкий фолиант с пожелтевшими страницами. — Годы, годы исследований и наблюдений. Они не должны пропасть и не должны оказаться в неправильных руках. Живя в замке, я не мог иметь секретов. Одно касание — и я выдавал каждого. Каждого, кого встретил или даже просто почувствовал. Их судьба была предрешена.

Меня передернуло. Картина вырисовывалась с пугающей четкостью, воскрешая в памяти давний страх, что, если поймают меня с бессмертным младенцем на руках, одно прикосновение станет приговором и для Эдварда. Тогда я еще не знала, что мои мысли под защитой. Аро превратил Елеазара в инструмент, как дрессированную собаку, которую заставляют убивать, и его желания ничего не значили, он нес погибель просто самим своим существованием.

— У любого таланта есть оборотная сторона, — снова заговорил он. — Обращение многократно усиливает то, что уже есть в нас, и мы застываем карикатурой на самих себя. Проницательный, любознательный Эдвард обречен непрестанно слышать присутствие других в собственной голове. Эмпатичный, чувствительный юноша — наш Джаспер — может влиять на других, да. Но он чувствует боль, злость, страх каждого, кто окажется рядом. Быть в толпе для него — наверняка настоящая пытка. Карлайл бы назвал это карой за гордыню, его богу не чужда ирония. И ты, моя дорогая. Тебя обратили совсем юной, прости мне это определение, не совсем зрелой, когда вера в собственные силы недостаточна, чтобы доверять миру, и ты оказалась практически отгорожена от других. Но что было бы, случись это позже? Люди гораздо больше нас подвержены изменениям. Какой бы ты была, случись обращение на десять, двадцать лет позже. И каким бы расцвел твой щит?

— Может быть, таким же.

— Возможно. Но мы этого не узнаем. Как и того, каким ты бы передала его своему ребенку.

Я промолчала, сосредоточившись на том, чтобы замереть. Не кусать губы, не опустить глаза, не переступить с ноги на ногу. Он не может знать. Это просто общая теория, ничего больше. Но ледяная рука сжала мне горло. Райли. Он говорил о Райли.

— Вы ведь говорили, что это зависит от характера. — Голос прозвучал хрипло, будто я долго молчала.

— Tutto è connesso, Белла. Все связано. С кровью ты получаешь дар, характер определяет, каким он разовьется. Поэтому так важна цепочка поколений. — Он вдруг охнул, впившись в меня взглядом. — А ведь твои родители еще живы. Их Эдвард может слышать?

У меня похолодело внутри, хотя я не знала, почему. Елеазар не выглядел опасным, но я вдруг ощутила яростное желание защитить от него Чарли, в той же степени, что и Райли. Остановись. Не иди по этому пути. Прежде чем я ответила, он заговорил снова:

— Впрочем, не говори мне. Мне не стоит этого знать.

Я тихо выдохнула, сама не понимая, чего так испугалась. Он отступил. Намеренно или интуитивно уловив мою панику, но он оборвал эту нить, едва начав ее распутывать.

— Что вы хотите, чтобы я сделала с ней? — спросила я, указывая на книгу, в надежде сменить тему.

— Прочитала. Всего лишь прочитала и запомнила. Если позволишь просить тебя о таком. А потом сожги ее.

— Сжечь?

Елеазар кивнул.

— Каждую страницу, как только закончишь с ней. Я надеюсь никогда не покидать эти края. Странный полубезумный отшельник на краю света. Надеюсь, мне позволят дожить свой век так. Но если нет, ты сохранишь самое ценное, что от меня останется.

Я будто со стороны наблюдала, как Елеазар передает мне отдельный лист с написанным мелким почерком стихотворением, объясняет, как получить из него альтернативный алфавит, потом показывает пометки на полях книги, числа и нечитаемые слова, разбросанные тут и там по странице. Нужно было найти слова и буквы, спрятанные в обычном тексте, и расположить их в правильной последовательности. Получилось «O H G N O . B G H R U E B U». Теперь перенести на алфавит, сложенный из стихотворения.

— Амина, — прочитала я. — Тимбукту.

Удовлетворенно кивнув, Елеазар щелкнул зажигалкой, подпалил лист со стихотворением и бросил его догорать в камин.

Собирая вещи в тишине нашей спальни в коттедже, я ловила себя на том, что прикасаюсь к кольцу на пальце. Не как к украшению, а как к зарубке на памяти. Казалось, мы приехали сюда вчера — нервные, напряженные, с потайным ужасом за пазухой и смутной надеждой на совет. А уезжали мы совсем другими.

Мы проделали колоссальную работу. Не только со щитом, научившись не прятаться за ним, а раскрывать его над головой любимого человека, как зонт. И не только в плане стратегически важного альянса. Эта добрая сумасшедшая семейка с канадским скелетом в шкафу странным образом сделала нас ближе, научила говорить и слышать даже в полном молчании.

Наша поездка, конечно, мало походила на веселое свадебное путешествие, но преодоление трудностей, ссор и напряжения в конце концов дало ощущение тихой силы глубоко внутри.

— Вы можете остаться, — предложила нам Таня. — Не объясняя. Просто. Остаться.

Похоже, мы не так уж преуспели в конспирации. В ответ на нашу благодарность Таня нахмурилась и покачала головой. Она обняла Эдварда и сжала мою руку на прощание, но больше ничего не сказала.

Я все еще чувствовала крепкую ладонь Кейт на своем плече, перебирала в памяти сказанное о тактике боя, слышала голос Елеазара, говорящий, что мой щит недоразвит, потому что моя личность не была окончательно сформирована. Пальцы ощупывали сквозь мягкую кожу твердый край книги, и я почти чувствовала запах горящей бумаги. Имена, таланты, истории. Может быть, в ней есть и ответы, которые я ищу?

Настоящее вернулось с ощущением тепла и веса руки Эдварда на моем колене, стайка мурашек побежала по ноге вверх. Будто щелкнул выключатель, и я снова увидела хвойный лес за окном, обернулась, встречая взгляд Эдварда.

— Все в порядке? — спросил он. — Ты всю дорогу молчишь.

— Да. Я просто получила много пищи для размышлений.

— Хочешь обсудить?

Я накрыла его руку своей, позволив пальцам сплестись.

— Пока нет.

Он не стал настаивать, не попытался угадать или пошутить. Просто кивнул, ненадолго отвел взгляд от дороги, чтобы встретиться с моим.

— Хорошо.

И все. Больше никаких вопросов. Никакого скрытого напряжения. Просто... принятие. Он давал мне пространство для моих мыслей, доверяя мне самой разобраться в них и прийти к нему, когда буду готова.

— Спасибо, — тихо сказала я, глядя в окно на мелькающие ели. — Что доверял мне там.

— Я всегда доверяю тебе, Белла. Я не доверяю всему остальному. Но я не могу уберечь тебя от всего на свете. Поэтому мне нужно… — он сделал паузу, тяжело выдавливая из себя слова, на ходу заменил одно на другое, — меньше опекать тебя, чтобы ты могла испытать собственные силы. Даже если для тебя это болезненно.

Он вздохнул, закончив свой монолог, будто он отнял много сил.

— Боже мой, как трудно, — улыбаясь, заметила я.

— Я еще привыкаю к этой мысли. Приходится повторять ее себе много раз в день.

— Я вижу, что ты стараешься.

— Мне нужно время. Прояви терпение.

Он выглядел таким удрученным. Я могла только представить, каких титанических усилий ему стоило смотреть со стороны, как я набиваю шишки и получаю уколы от хотя и дружественных, но все же древних и опасных существ. Признаться, условия получились почти тепличными, но даже это не снижало ценность моей маленькой победы. И эта мысль переполняла меня изнутри, требуя выхода. Отстегнув ремень, я поднялась с сиденья и, не дожидаясь возражений, прижалась к нему, уткнувшись лицом в его шею. Губы сами нашли его щеку, висок, уголок губ.

— Белла... — он не закончил, резко сбросил газ, и его рука легла мне на пояс, прижимая к сиденью, хотя необходимости в этом не было. Через секунду его встревоженное дыхание вырвалось со смешком. — Ладно, ладно, я понял.

В его глазах плескалась смесь ужаса, веселья и нежности.

— Ты — немного балкон, — посмеиваясь, сказал он, когда я плюхнулась обратно на свое место.

— Мы же бессмертны, так? Надо извлекать из этого пользу.

— Тогда заедем кое-куда.

— В Диснейленд? Никогда не каталась на американских горках.

Я потянулась пристегнуть ремень, взгляд упал вниз, и вдруг ледяная волна прокатилась по спине. Драгоценная книга Елеазара лежала на полу, куда она, должно быть, упала при резком торможении. Схватив ее, я принялась стряхивать пылинки. Разгладила несуществующие складки на коже, мысленно извиняясь перед Елеазаром, самой книгой и людьми, чьи имена она хранила. Обняла ее, прижав к груди.

— Это книга, Белла, — спокойно сказал Эдвард. — Она не разобьется.

— Знаю, но… — я запнулась, толком не понимая, как объяснить свой испуг. — Ощущение, что я могу неосторожно навредить этим людям. Или хладным. Или Елеазару. Такая ответственность немного пугает.

— Елеазар принял мудрое решение, выбирая хранителя. Хотя иронично, что он сам отдал нам то, что мы пытались украсть из его мыслей по кусочкам.

— Думаешь, он понял, что мы хотели получить от него информацию о дарах?

— Нет, в его мыслях этого не было. Думаю, он сделал это по тем причинам, что назвал.

В его голосе прозвучала хорошо знакомая мне, уклончивая нота. Я повернулась к нему, стараясь поймать взгляд, но он смотрел на дорогу с преувеличенной сосредоточенностью.

— Что?

Он скосил на меня глаза и невесело улыбнулся каким-то своим мыслям.

— Тебе это не понравится.

— Все равно скажи.

Эдвард вздохнул, поджав губы. А когда начал говорить, явно подбирал слова.

— Ты знаешь, что Елеазар — очень плохой боец?

— Серьезно?

— Просто позорище. — Он позволил себе короткий, беззвучный выдох, похожий на смешок, но в нём не было ни капли веселья. — Как дипломат он тоже не годится, власти не желает, служить великой цели не хочет. Встречая талант, он не думает, как его применить, только изучает, как натуралист изучает комара. Последние годы в Вольтерре он не покидал замка, почти ни с кем не говорил, ничего не исследовал. И никто не мог заставить его. Потому что Елеазар носил красную мантию.

— Что это значит?

— Что он не был слугой. В Вольтури строгая иерархия. Аро, Кай и Марк — практически короли, единственные, кому позволено носить пурпур. Стражники, охотники, ищейки, бойцы — армия. Они носят серое, темнее или светлее в зависимости от ранга и таланта.

— А те, кто носит красное?

— Ближайший круг. Это хладные, заслужившее уважение не конкретными действиями, а выдающимися качествами. Аро может прочитать мысли Елеазара, но он никогда не научится думать, как он. Глубоко понимать природу талантов и все равно открывать в них что-то новое. Поэтому, когда Елеазар отказался работать и заточил себя в замке, его не беспокоили. Поэтому ему позволили сбежать.

— Позволили?

— Да. Вольтури прекрасно известно, где он. За ним продолжают ненавязчиво наблюдать.

Я машинально стиснула пальцы на книге, удерживая себя, чтобы не осмотреться по сторонам, выискивая в лесу силуэты в мантиях.

— Не буквально, — поспешил поправить себя Эдвард, взглянув на меня. Его рука снова легла мне на колено, тяжелая и успокаивающая. — Они просто следят за ним издалека. Потому что знания и ум Елеазара бесценны.

— И он отдал свои записи мне, — пробормотала я, голос сорвался на шёпот. — Спятил, что ли?

— Нет, — усмехнулся Эдвард. — Передать их тебе — все равно что положить в самый надежный банк. На Марсе, прямо в жерле Олимпа, если бы там еще была лава.

— Мой разум — банковская ячейка?

— Не только. Содержимое этой ячейки — причина не сжигать банк. Елеазар делает твою жизнь гораздо более ценной.

— На случай, если меня будут судить?

— Не думаю, что он предполагал такой исход. Но это как минимум добавит веса твоему слову.

— Да, кажется, понимаю.

Он помолчал, давая мне переварить это. Потом произнёс следующую фразу так тихо, что я чуть не пропустила её мимо ушей, но от неё зазвенело в голове.

— А теперь представь свою ценность, если Елеазар погибнет.

Я уставилась на Эдварда и вдруг поняла, что не могу вдохнуть. Я держала в руках не просто книгу. Я держала наследие. Единственный экземпляр. Уникальный ум, веками накопленные знания, воплощённые в бумаге и чернилах. И если источник этого ума исчезнет...

— Я не хочу этого представлять, — медленно выговорила я, и слова показались мне чужими.

— Ты становишься одновременно и хранителем, и заложником. Уничтожить тебя — значит уничтожить труд веков. Но это не привилегия. Ты станешь бесценна как единственное полное собрание знаний Елеазара. И в то же время Аро не пожалеет средств, чтобы посадить тебя на цепь, перед своими глазами.

Я закрыла глаза, чувствуя, как тяжелеет книга на моих коленях. Она больше не казалась легким свертком. Ее вес исчислялся не граммами, а столетиями.

— А если я отдам ее Карлайлу?

— Тогда все старания пойдут насмарку. Карлайла можно считать.

— Да уж.

— Пока Елеазар жив, ты — ценный преемник.

— А если он погибнет, я стану книжной полкой, которую можно спрятать в самой темной охраняемой кладовке.

— Но которую нужно уговорить сотрудничать. Если не делиться знаниями, то хотя бы использовать их. Это ценная карта.

— Даже не знаю, как к этому относиться.

— Ты можешь ее не читать.

Я посмотрела на него, и в горле встал ком. Страх был противным, липким, но под ним клокотало что-то иное — упрямое, почти злое желание не дать им всем победить.

— Нет, — покачала головой я. — Это знание сделает нас сильнее. Как боец я ведь тоже позорище. Не спорь. Но если я могу быть полезна иначе, нужно это использовать. Как думаешь, Елеазар понимал, что делает?

Эдвард медленно выдохнул, и в салоне повисла тяжёлая, многозначительная пауза. Когда он заговорил, его слова походили на приговор.

— Он — Вольтури.

— Звучит как ругательство.

Эдвард согласно хмыкнул. На его губах дрогнула тень улыбки.

— Значит, осталось выучить старо-итальянский.

— Ну, кое-что ты уже знаешь, — улыбнулся Эдвард.

— Сомневаюсь, что он пишет о путанах и поцелуях.

Я встретилась с Эдвардом взглядом, и в его золотистых глазах я прочитала то же самое неуютное понимание. Наши хитрости были детскими играми на фоне взрослых расчётов, в которые нас только что втянули. Отправляясь на Аляску, Эдвард планировал манипулировать Таней, показав мою полезность для клана, чтобы она захотела укрепить альянс. Вместо этого она предложила нам убежище и свою поддержку. Корыстный интерес к Елеазару обернулся жестом глубочайшего доверия и покровительства с его стороны. И похоже, обмануть нам никого не удалось. Как много они поняли? От этой мысли волна удушливого стыда накрыла меня с головой.

— Похоже, мы не такие умные, какими себя считали.

Я не заметила, что сказала это вслух, но Эдвард понял.

— Ты была права, — ответил он. — Я заигрался.

— Ты ничего плохого не сделал.

Эдвард помолчал. Он знал правила этого мира. Знал, как думают самые изощренные из нас, ухитряющиеся удерживать власть над бессмертными тысячелетиями. Это было крайне полезно. Пугала только перспектива, что, поддавшись страху, он сам начнет думать и действовать как они.

— Спасибо тебе, — сказал он, не отводя взгляда от дороги, но поворачивая руку ладонью вверх. Я не раздумывая вложила в нее свою.

— Всегда пожалуйста.

— Прости, малыш, я ничего не понимаю, — пришлось признаться мне, вновь поднося телефон к уху. Помехи нарастали, превращая слова в кашу.

— Ну, мама!

Я посмотрела на Эдварда в надежде, что он разобрал больше, но он отрицательно покачал головой.

— Кого и откуда вы выпустили?

Недалеко от Уасиллы наконец ожили мобильные телефоны, и мы начали получать вести из дома. В основном в виде сообщений от Эмметта, вроде «Все норм» или «Мистер Усы забрал малявку. Мне скучно». Находясь в гостях у Тани, мы не пытались связаться с семьей даже после подключения интернета, чтобы не выглядеть еще более подозрительными и загадочными, перешептываясь с кем-то по телефону. Если бы что-то произошло, Каллены позвонили бы на спутниковый телефон Денали. Их молчание означало, что все в порядке.

Сигнала хватило, чтобы отправить СМС, но позвонить удалось только на подъезде к Уиллоу. На линии все еще были жуткие помехи, но я просто не могла дотерпеть до Анкориджа, чтобы хотя бы просто услышать голос Райли и удостовериться, что все хорошо.

— Мы были на рыбалке, — медленно, терпеливо объясняла мне малышка. — Прием.

— Слишком много Чарли, — посмеиваясь пробормотал Эдвард.

— Поняла тебя, — ответила я, принимая ее игру и стараясь говорить так же четко. — Но на рыбалке ведь ловят рыбу, а не отпускают. Прием.

В ответ раздалось шипение и мешанина непонятных звуков.

— Повтори, — попросила я.

— …ка ловил, а я отпускала.

— Ты оставила дедушку без улова? Что же вы ели?

— Пиццу и мороженое.

— Райли.

— Он говорил, что мы будем ловить рыбу, но не говорил, что мы будем ее убивать.

Я закусила губу, понимая, что придется раскрыть ей неприятную правду. Эдвард бросил на меня короткий, предостерегающий взгляд.

— Боюсь, детка, побывав на крючке, она все равно может погибнуть, — сказала я как можно мягче.

— Оу… — ответила она и замолчала.

— Ее съедят птицы, Райли, — вмешался Эдвард, его голос прозвучал тепло и успокаивающе. — Считай, вы покормили птиц.

— Да, птицы тоже едят рыбу. В этом нет ничего плохого. И можно сделать так, чтобы рыбе совсем не было больно, и вы с дедушкой получили бы нормальный ужин, а не полуфабрикат из морозилки. Райли?

Мне нужно, необходимо было, чтобы она снова заговорила, услышать ее настроение.

— Я думаю. Прием, — ее голос звучал глухо, как из колодца. Я все пыталась понять, насколько она расстроена, не слишком ли это было жестоко. — Ладно, может быть, я еще раз схожу на рыбалку с дедушкой. Когда вы приедете? — уже переключившись, спросила она.

— Мы уже в пути, будем дома через пару дней.

— Хорошо. Меня Эмметт зовет.

— Мы любим тебя, милая.

— Ага, — буркнула она и отключилась.

Я опустила телефон и уставилась на покрытое каплями лобовое стекло.

— «Ага», — повторила я, повернувшись к Эдварду. — Боже, этот ребенок разбивает мне сердце.

— Ты ее расстроила.

— Не осуждай меня. Нам предстоит как-то научить ее охотиться, а она рыбу отпускает.

— Она ребенок, Белла.

— Она хладный ребенок. Не голодать же ей.

— Мы будем продолжать покупать для нее кровь. А когда этого станет недостаточно, можем купить скотобойню, например.

— О, нет. Ни за что. Честная охота куда гуманнее этого кошмара. Нужно просто объяснить ей, что охотиться — это нормально. И вовсе не обязательно жестоко. Животные тоже охотятся — это просто часть естественного хода вещей.

— Для животных — да. Но для ребенка…

— Я рыбачила с Чарли ребенком. Подростки из Ла-Пуш и из Форкса ходят на охоту со взрослыми.

— Они живут в среде, где это привычно. Взрослые постоянно приносят домой подстреленных зайцев или оленей.

— У Чарли есть лицензия.

— Нет. Нет, Белла. Мы не станем так травмировать ее.

Я молча смотрела на Эдварда, давая ему подумать. Когда-нибудь Райли станет взрослым хладным. Способность самостоятельно добывать себе пищу будет критически важным навыком и для ее самостоятельности, и для ее безопасности. Хладному нельзя быть голодным в окружении людей. Много времени Эдварду не понадобилось.

— Не в ближайшие пару лет, — вздохнув, неохотно проговорил он. — Надо делать это постепенно. Пока пусть будет рыбалка, можно поощрять ее в этом. И просто говорить об охоте как о чем-то само собой разумеющемся. Идет?

Хороший вариант.

— Идет.

Мы въехали в Анкоридж, но вместо дороги к пристани Эдвард неожиданно свернул на широкий проспект, который привел нас к скоплению современных, но невысоких зданий из стекла и серого бетона.

— Мы не туда свернули, — сказала я, глядя на группы людей с рюкзаками, неторопливо бредущих по тротуарам.

— Нет. Просто небольшой крюк.

Он припарковался на огромной, почти пустой парковке, откуда открывался вид на главный кампус. Ничего общего с темными башнями, какие можно увидеть в старых университетах. Ничего древнего или готического. Чистый, строгий функционализм. Прямые линии, плоские крыши, огромные окна, в которых отражались далекие заснеженные пики гор Чугач. Это выглядело скорее как солидный бизнес-центр, куда случайно завезли студентов. Университет Аляски. Пару лет назад они предложили мне стипендию, но получение образования пришлось отложить на определенный срок.

— Зачем мы здесь? Я ведь не пойду учиться в этом году.

— Мы просто посмотрим.

Он вышел, и мне пришлось последовать за ним, прижимая к груди книгу Елеазара.

— Ты можешь оставить книгу, — сказал он. — В машину Эмметта так просто не залезть.

Я лишь сильнее сжала сверток, обернутый в мягкую кожу. Он казался живым, пульсирующим под пальцами.

— Я скорее собственную руку соглашусь оставить в машине.

Эдвард спорить не стал. Мы двинулись по асфальтовым дорожкам, вьющимся между низкими массивными зданиями. Летний воздух был прохладным и свежим, пахло хвоей и влажной землей. Несмотря на каникулы, вокруг кипела жизнь, совершенно непохожая на наш затворнический мирок: группы студентов с рюкзаками сидели под деревьями на траве с ноутбуками и книгами, бросали фрисби прямо под моросящим дождем, торопливо бежали на занятия. Все было очень... обыденно. По-человечески.

— Выглядишь так, будто несешь бомбу, — заметил Эдвард, краем глаза наблюдая, как я нервно оглядываюсь.

— Чувствую себя так же.

Мы наткнулись на небольшую сувенирную лавку. В витрине красовались толстовки и кепки с логотипом UAA. Эдвард буквально втолкнул меня внутрь.

Десять минут спустя я вышла оттуда в зеленой толстовке с логотипом «Морских волков» и в темно-синей бейсболке. Наконец-то я могла дышать полной грудью.

— Лучше? — спросил Эдвард, поправляя кепку на моих волосах.

— В миллион раз.

Он провел меня в здание с вывеской «Библиотека Консорциума». Внутри она оказалась не такой, как я ожидала — никаких резных арок и темного дерева. Просторный зал с высокими потолками, залитый светом от огромных окон. Повсюду стеллажи, но между ними — открытые пространства с диванами, креслами-мешками и длинными столами, за которыми сидели студенты. Искусственное освещение, имитирующее яркий полдень, металл, пластик, голубое мерцание экранов. Воздух пах старыми книгами, кофе и проводами.

Было тихо, но не мертво — слышался приглушенный гул голосов, шелест страниц, щелканье клавиатур.

— Здесь кипит работа, — тихо сказала я.

Эдвард кивнул, наблюдая за моей реакцией. Мой сверток с книгой, кольцо из кости, даже обручальное кольцо, которое носила мама Эдварда почти сто лет назад, вдруг показались странными среди этой молодежи и электроники. Темный кабинет Елеазара, рассказы о замке глубоко под землей и вовсе были почти забытым сном. Мы немного побродили по залам, посмотрели с верхнего уровня на курсирующих по лестницам студентов, заглянули в один из учебных корпусов. Дверь в ближайшую аудиторию была приоткрыта — внутри стоял ровный гул проектора и слышался спокойный голос преподавателя. Я на мгновение задержалась на пороге. Никаких деревянных парт с массивными крышками — только ряды удобных кресел с откидными столиками, белая маркерная доска во всю стену и огромный экран, на котором сменялись сложные схемы. Студенты сидели с ноутбуками и планшетами, некоторые просто слушали, откинувшись назад. Все выглядело так... современно и по-деловому.

— Совсем не похоже на нашу старую школу, — пробормотала я.

Эдвард тихо усмехнулся:

— Времена меняются. Хочешь зайти?

Я покачала головой, любопытство гнало меня дальше. Мы свернули в холл, где на стене висела вывеска «Центр координации студентов». За стойкой с табличкой «Информация» сидела девушка с темными, ярко-розовыми на кончиках волосами. Она что-то быстро печатала, но, едва заметив наше приближение, тут же подняла голову.

Я не успела и пары слов сказать, а она уже вкладывала мне в руки одну бумагу за другой:

— Вот программа летних стажировок для новых слушателей, с осени как раз запустят интенсивный курс у профессора Харрисона по когнитивным наукам — можете попробовать успеть на него попасть. А это брошюра для поступающих на подготовительные программы...

Я перехватила свою книгу, зажатую под мышкой, чтобы освободить руки и удержать растущую стопку.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя легкую растерянность от такого напора.

Эдвард молча наблюдал за происходящим с едва заметной улыбкой. Мы посмотрели издалека на обсерваторию, нашли корпус гуманитарных наук и остановились у стены Студенческого союза. Объявления, очень смелые карикатуры и даже граффити уважительно обступали выбитые в камне цитаты.

«Мы не прекратим наших исследований. И конец всех наших поисков будет в том, чтобы прийти туда, откуда мы начали, и узнать это место впервые.» Т.С. Элиот.

«Запирайте ваши библиотеки, если хотите; но нет ни ворот, ни замка, ни засова, которым вы могли бы заткнуть свободу моего разума.» Вирджиния Вулф.

Интересно, кто их выбрал? И кому адресовано это студенческое послание? Авторы этих высказываний обрели бессмертие особенного толка. Короткая жизнь, но какой яркий след!

— Что ты хотел показать? — спросила я Эдварда по пути на парковку.

Он почти все время молчал, даже не спрашивал, о чем я думаю. Просто наблюдал, как я обвожу пальцами рельефные буквы, вполуха прислушиваюсь к разговорам и читаю расписание чужих занятий.

— Возможности, — коротко ответил он. — Игры — часть нашей жизни. Но лишь одна из многих, это не значит, что нужно отказываться от остальных. Ты можешь получить не только поле битвы, но и библиотеку с нормальными книгами, без вот этого, — улыбнувшись сказал он, прикоснувшись к свертку у меня в руках. — И почти все, что захочешь. Не хочу, чтобы из-за большой тени на пути мы потеряли из виду горизонт.

— Да, но… есть же приоритеты.

— Есть. Но нельзя позволить им загнать нас в клетку, согласна?

Я не ответила. Мне будто пытались втолковать, что небо зеленое. С другой стороны, мне все равно понадобится помощь с переводом, почему бы не совместить приятное с полезным? Взяв Эдвард за руку, я потянула его обратно в координационный центр.

— Да? — с улыбкой встретила нас уже знакомая девушка.

— Простите, а нет ли у вас чего-то связанного с лингвистикой? Романскими языками? Желательно в их устаревшем варианте.

Так далеко от дома учиться я бы не стала, но можно же посмотреть, как в целом выглядит программа, какую литературу в нее включают и прочее. Девушка оживилась еще больше.

— Конечно! — она тут же извлекла из-под стола еще две брошюры. — Летний разговорный клуб итальянского и испанского, занятия ведут носители. И вот расписание вводных лекций по сравнительному языкознанию — они как раз открыты для всех желающих. Еще могу предложить курс по Данте, в дополнительные модули входит также Петрарка и Боккаччо. И, — еще одна брошюра, — обратите внимание на наше онлайн обучение, мы им особенно гордимся. Проводится через Блэкборд и дискуссионный форум.

— Через что? А впрочем, я сама почитаю. Спасибо.

В машине играл альбом какой-то рок-группы из восьмидесятых. Музыка, рожденная эпохой, когда мужественными считались чудные прически с длинными волосами и пышной завивкой на макушке. Эдвард подпевал вполголоса, я не заметила, в какой момент присоседилась к нему, с удивлением осознав, что текст мне знаком. Надрывное исполнение и излишне помпезные слова должны бы были вызывать ироничную усмешку, но почему-то цепляли. Трек сменился, и по салону прокатились знакомые аккорды с фортепианным проигрышем. Эдвард принялся забавно качать головой в такт.

— Это классика. Не может быть, чтобы ты ее не знала, — сказал он, заметив, что я посмеиваюсь, глядя на него.

— Я не говорила, что не знаю.

— Просто девушка из маленького городка, — улыбаясь, пропел он. — Живущая в одиноком мире.

За окном проносились размытые силуэты елей и темнеющие ущелья, салон продувался насквозь морским ветром, а мы, подхватив знакомый припев, выкрикивали строчки о том, как важно не переставать верить — и провинциальным девчонкам, и городским парням в полуночном поезде, идущем неведомо куда. Все же это была отличная песня.

Прошло больше суток, как мы сошли с парома в Хейнсе, и наконец Блейн — первый американский город на пути. Великолепный мост Десепшен Пасс, еще один паром «Кейси-Таунсенд» — и мы ступили на Олимпийской полуостров. Мы были дома. Я честно терпела. Ерзала на сиденье, постукивала носком ботинка о пол, кусала ноготь, но молчала до самого Порт-Анджелеса.

— Почему так медленно? — не сдержалась я, когда остались позади последние уличные фонари.

— Что, прости?

Да, он привычно гнал, как сумасшедший, и мы преодолели огромный путь в рекордный срок, но я уже не могла дождаться, когда снова обниму Райли. Мы впервые оказались разделены так надолго, и я исчерпала последние крохи терпения.

— Полчаса, Белла, — мягким успокаивающим голосом сказал он. — Мы почти приехали.

Еще полчаса полного бездействия. Сидеть на месте и просто ждать, когда мы уже так близко. Бежать было куда лучше.

— Слишком долго, — ответила я, отстегивая ремень. — Встретимся дома, хорошо?

Я потянулась быстро чмокнуть его в щеку.

— Белла! — позвал он.

Но я уже выбралась наружу через открытое окно, не давая ему времени разумно и по-взрослому меня переубедить. Я немного задержалась на крыше, наслаждаясь встречным ветром и осматриваясь, чтобы убедиться в отсутствии свидетелей. Пару раз стукнула по крыше и, услышав ответный стук, прыгнула.

Лес превратился в размытую зелено-коричневую полосу, земля упруго пружинила под ногами, отдаваясь во всем теле четким, быстрым ритмом. Лес на Аляске пах совсем не так, как дома. Здесь даже летом воздух был тягучим от тумана, запаха прелой листвы, землистой свежести папоротников и морской соли. От шоссе тянуло мокрым асфальтом и бензином, а от городов — дымом и людьми. Я бежала по прямой, как летят птицы, касаясь влажных стволов деревьев и разрезая гладь папоротников. Домой.

Где-то вдалеке, сквозь шелест листьев и свист ветра, послышался волчий вой. Один, другой, третий — стая патрулировала территорию. Потом до меня донесся новый звук — глухие, учащающиеся удары лап о сырую землю. Кто-то мчался через лес с огромной скоростью. Кто-то легкий, как Эмбри. Я даже на мгновение представила знакомый рыжеватый силуэт, но не сбавила шаг. Не придала значения нарастанию этого звука.

Удар пришел сбоку, такой силы, что мир перевернулся, вырвав из груди короткий, обрывающийся хрип. Деревья запрыгали перед глазами, будто оторвались от земли, я врезалась во что-то твердое. В глазах потемнело.

Запах. Густой, терпкий, мокрой шерсти и зверя. И сквозь оглушительный звон в ушах — бешеный, яростный стук огромного сердца. Так близко, что вибрация проходила сквозь землю. Горячее дыхание обожгло кожу на шее. Машинально, совсем не думая, я согнула колени и изо всех сил оттолкнула волка ногами. Что-то хрустнуло. Взвизгнув, зверь отлетев в сторону.

— Прости, — пискнула я.

Вскочив на ноги, я прижалась спиной к огромной ели, пытаясь понять, в какой стороне волк, и различила теперь уже удары двух сердец, приближающихся с разных сторон. Волки бегают быстро, но если добраться до ущелья…

Я сорвалась с места, и удары лап двинулись следом по обе стороны. Черт, ну и скорость! Покалывание в затылке кричало бежать быстрее. Впереди показался скалистый уступ. Не добежав до края, я прыгнула. Ветки били по лицу, с хрустом ломались при попытке уцепиться. Я не видела, куда прыгаю, не прицелилась в конкретное дерево, слишком спешила, чувствуя кожей близость преследователей, и в итоге промахнулась, упала на землю, кувыркнулась через голову, гася инерцию, заскользила вниз по склону. Поднялась на ноги раньше, чем остановилась. Осмотрелась. Два огня в темноте. Светящиеся звериные глаза. Волк подошел ближе, серо-бурая всклокоченная на загривке шерсть и широкий нос выглядели знакомо.

— Пол? — Волк моргнул. — Какого черта?

Резко зарычав и оскалившись, волк ринулся вперед.

Свет от особняка Калленов разливался по лесу, как огонь маяка в морском тумане. Даже не зная направление, можно было просто двигаться в сторону, где темнота немного рассеивалась бледно-зелеными преломленными лучами. Я заставила себя сбавить скорость, чувствуя, как под ногами хрустит гравий, а не лесная подстилка. Адреналин все еще гудел в жилах, но здесь, у дома, его гул начал стихать. Танка не было. Успела. Прислушавшись, гудение мотора я тоже не уловила.

Дверь никогда не запиралась. Она открылась совсем беззвучно, меня тут же окатило теплом и знакомой смесью запахов — воска для дерева, человеческой еды и слабого, едва уловимого аромата детского шампуня.

— Мама!

Маленькая, ловкая, как белка, Райли в пару прыжков оказалась рядом. Я опустилась на колени, чтобы прижать ее к себе. Такую мягкую, так сладко пахнущую, совсем мою. Я прижалась лицом к ее волосам, и последние остатки злости и страха от стычки в лесу растворились, смытые этим прикосновением.

— Привет, моя малышка.

Отстранившись, я всмотрелась в ее лицо, отмечая изменения в нем. Погладила ставшие чуть заметнее скулы, побледневшие веснушки. Смертные меняются каждый день. Райли — втрое быстрее. В груди кольнуло от сознания, сколько я пропустила за такой короткий срок, но моя девочка улыбалась, разве можно было не ответить ей тем же? Я встала, подхватив ее на руки, целуя румяные щечки, слушая, как она звонко смеется.

— О, нет!

Меня отвлек голос Эмметта. Он стоял в дверном проеме кухни, загораживая собой весь свет, с выражением комичного ужаса на лице. Эсми и Карлайл тоже вышли к нам.

— Ты и мою машину убила? — спросил он. — Ты поэтому пешком? Вы же обещали, что ты за руль не сядешь!

— Все в порядке с твоим вездеходом. Эдвард приедет с минуты на минуту.

— Приедет на целом невредимом джипе, да?

— Почему ты не с ним, Белла? — задал вопрос Карлайл. В его взгляде читалась не тревога, а пристальное внимание.

— Розали получила большую коробку, — вмешалась Райли. — Она сказала, там а-мор-ти-за-ци-он-ны-е стойки. А потом мы замеряли кли-ренс. Ей нравилось, а мне было скучно.

— Откуда это так воняет? — Розали стояла на лестнице, зажав нос. Её взгляд, полный брезгливости, скользнул по моей заляпанной землей одежде.

— Боже мой, Белла, — охнув, подлетела ко мне Эсми. — Ты в порядке, детка?

Господи. Глубокий вдох.

— Я в порядке, — для начала ответила я, улыбнувшись Эсми. — Твоя машина — тоже, Эмметт. Я не с Эдвардом, потому что сделала глупость, но мне хотелось быстрее оказаться дома. Спасибо, что помогаешь Розали с Вольво, солнышко. И да, Роуз, воняет от меня. Стая почему-то решила, что будет забавно извалять меня в земле. Прозвучит странно, но меня так встречают не впервые. Не вошло бы в привычку.

Эмметт, чьи опасения насчёт машины наконец развеялись, теперь смотрел на меня с неподдельным интересом. Он скрестил руки на груди, и на его лице расплылась ухмылка.

— Таня тебе трепку задала? — гоготнул он.

— Раньше, чем я на порог ступила. Можешь себе представить?

— Я могу, — улыбнулась Розали и даже спустилась ниже, протягивая Эмметту ладонь. Он полез за бумажником.

— Вы опять за свое?

Не было сигнала тревоги. Ни сирены, мигающего света или дрожи земли. Только едва слышный, неумолимо приближающийся звук мотора. Черт, черт, черт. Мелькнула мысль позвонить, предупредить, чтобы он не паниковал раньше времени, но я тут же отмела ее. Бесполезно. Вместо этого я попыталась разглядеть свое отражение в темном окне.

— Насколько плохо я выгляжу?

— Ты красивая, — тут же ответила Райли.

— Примерно как всегда, стоит тебе выйти из дома, — посмеиваясь добавила Розали. — Что на тебе надето, кстати?

— Спасибо, Роуз. Постарайтесь об этом не думать, ладно?

— Ты же знаешь, что происходит, когда говоришь кому-то не думать о слоне, да?

— Вот и думай о слоне, Эмметт.

— Он все равно почует.

— Розали, — одернула ее Эсми. — Прекратите оба.

— Уверен, ничего импульсивного Эдвард не сделает, — спокойно сказал Карлайл, но вопреки своим же словам, направился к выходу.

— Ставлю десятку на истерику. И будем ловить его у резервации.

Эмметт протянул руку Розали, и она, ухмыльнувшись, хлопнула по ней, принимая пари. Я закатила глаза, глубоко вздохнув, вышла вслед за Карлайлом и закрыла за собой дверь, делая вид, будто верю, что Эмметт поймет намек. Ожидаемо этого не произошло, и они с Розали возникли рядом всего через пару секунд. Эсми осталась на крыльце.

— Вижу фары! — закричала Райли, указывая пальцем в сторону, где сквозь деревья были видны мелькающие огни.

Два ярких шара фар вырвались из темноты, ослепив нас. Машина еще не остановилась, когда я сквозь лобовое стекло увидела его лицо. Брови были сведены, губы сжаты в тонкую белую полоску, в глазах тихая буря.

— Я же просила, Эмметт.

— А почему сразу я? Да и не моя вина, что он такой паникер.

Я почувствовала, как знакомое прикосновение его дара уперлось в мой разум, настойчиво кружа у границы. Я подалась ему навстречу и, ухватив, потянула за собой, стараясь растворить лед на стекле, тепло будто сгустилось.

«Все в порядке. Ты же сам видишь.»

И улыбнулась, и увидела, как его плечи слегка опустились. Внедорожник замер, дверь распахнулась. Эдвард выходил медленно, с неестественной, почти зловещей плавностью. Его взгляд прошелся по мне с ног до головы.

Это было уже просто нелепо. Ей богу, раздули из мухи слона! Черт возьми, Эдвард!

Он сбился с шага, брови удивленно поднялись, и только тут я поняла, что он все еще слышит меня. Я тут же отпустила его, и щит захлопнулся.

— Иди обними папу, солнышко, — тихо сказала я Райли и опустила ее на землю.

Она рванула к нему с радостным визгом. Эдвард наклонился, подхватывая ее на лету одним движением. Он прижал дочь к себе, наконец отвел от меня взгляд.

— Мы повесили гамак! — похвасталась ему Райли.

Эдвард не ответил, но улыбнулся и поцеловал в лоб. Райли повисла на нем, обвив шею руками.

— Ты ранена? — медленно спросил он, подойдя ближе. Голос звучал непривычно низко.

— Нет.

— Что произошло?

— Мы просто столкнулись. То есть, какой-то волк врезался в меня. Не знаю, чего он хотел. Я оттолкнула его. Боюсь, слишком сильно.

— Какого черта?

— Я то же самое спросила.

— И?

— Ну, не знаю. Они же были… —вместо окончания фразы, я изобразила пару клыков пальцами.

Эдвард не оценил, но Райли понравилось. Она хихикнула и повторила за мной.

— Там был какой-то новый волк, — продолжила я. — С белым пятном на морде. Не видела его раньше.

— А, этот у них бесноватый, да, — встрял Эмметт.

Карлайл пояснил его слова, и все постепенно начало обретать смысл:

— Стая тяжело справляется с пополнением. Похоже, молодняка уже больше, чем опытных волков. И не все они такие… разумные, как были Сэм или Эмбри.

— Зато на Пола похожи почти все, — вмешалась Розали. — Ты ведь и сам с ним подрался, когда тот был щенком, верно? Пару раз, кажется?

Эдвард бросил на нее недовольный взгляд.

— И что потом? — спросил он меня.

Пол рванул вперед, комья земли полетели в сторону от его когтей. Запах мокрой шерсти и ярости ударил в нос. На такой дистанции от волка не убежать. Согнувшись, я прыгнула ему навстречу, будто ныряла в бассейн. Спиной я ощущала, как проносится сверху огромная горячая туша, перевернулась через голову. Кто-то заскулил, отчаянно, испуганно, так, что сердце сжалось. Обернувшись, я увидела, что Пол стоит спиной ко мне, огромная лапа прижимает к земле горло волка помельче. Тот почти не брыкался, но продолжал скалиться, скрести когтями. В налитых кровью глазах совсем не было того блеска сознания, что всегда плескалось в глазах знакомых мне волков. Пол снова рыкнул. Коротко, но оглушительно громко. И волк на земле прижал уши, сжался и тихо заскулил.

— Кто это? — спросила я.

Пол обернулся, взглянул на меня, как на дуру. Действительно, как бы он ответил?

— А, точно. Прости. Тебе нужна помощь?

Волк мотнул головой, ясно говоря, чтобы я уходила. Навострив уши, он резко повернулся в сторону. Я не услышала шума, только ощутила слабую вибрацию в земле. Пол еще раз мотнул головой, настойчивее.

— Да, поняла, — сказала я и поспешила домой.

Я опустила подробности. Не стала говорить, как близко зубы волка были к моей шее. Не упомянула, как испугалась, что Пол сожрет меня. Как прислушивалась на бегу, всматривалась в тени между деревьями.

— Пол задал ему трепку, а я просто ушла, — вместо этого сказала я Эдварду.

Его глаза сузились, дар снова коснулся разума, но я не впустила его. Эдвард поджал губы. Чтобы не выглядеть виноватой, скопировала выражение его лица, вскинув подбородок. Не веришь — твое дело. Пришлось договориться с собой, что я расскажу ему правду позже в более спокойной обстановке, чтобы выдержать его взгляд. Он вздохнул — долгий, усталый звук — и притянул меня к себе. Так-то лучше.

— Вам стоило предупредить нас, — зазвучал голос Эдварда у меня над головой.

— Да, это наша ошибка, — ответил Карлайл. — Извините нас.

— И что сейчас происходит в стае? — спросил Эдвард.

Райли перебралась ему на плечи, и мы побрели к дому. Он задержался в дверях, чтобы обнять Эсми. Розали за его спиной снова протянула руку к Эмметту и улыбнулась, поймав мой взгляд.

— Насколько я понял, — заговорил Карлайл, — они дежурят по очереди, чтобы хоть иногда спать понемногу. Но выглядят они изнуренными. Молодняк не умеет владеть собой. Они срываются в волчью форму от любого стресса: громкого звука, вспышки гнева, даже от слишком сильной радости. Их стараются держать подальше от людей, чтобы никого не задело. Но дается это тяжело. И наши следы в лесу не помогают.

— Так пусть сидят в резервации.

— А ты попробуй удержать свору щенков за невидимым забором, — неожиданно вступился за них Эмметт.

— Эмметт помогает им время от времени, — в голосе Эсми послышались нотки гордой мамы. — И Джаспер тоже.

— Ловил беглецов пару раз, — отмахнулся Эмметт. — Бестолковые, лезут к дорогам, попадаются людям на глаза. Забавно, конечно, видеть, как Пола бесит роль няньки, но это может стать проблемой.

— Откуда ты знаешь, как относится к этому Пол? — спросила я.

— На морде написано.

— Я пытался поговорить со старейшинами, но они неохотно идут на диалог. Да и все мы помним, как они не любят принимать помощь от нас.

— А Сэм?

— Адли почти все время проводит в волчьей шкуре. Он — единственный, кому удается хоть как-то утихомирить эту свору — какие-то там вожацкие фишки. Но я видел, как пару раз и на него тявкали.

— Как видишь, мы без вас не скучали, — подвел итог Карлайл. — Как успехи на Аляске?

Эдвард кратко изложил самое главное, опуская детали. Когда он упомянул, что Елеазар считает рождение детей-полукровок невозможным, Райли наклонилась вперед, чтобы взглянуть Эдварду в лицо.

— Кто такие дети-полукровки? — спросила она.

— Это ты, малыш, — с улыбкой ответил он.

— Но я же есть.

— Поэтому он неправ. Но пусть он заблуждается дальше.

— Что-то еще, Эдвард? — спокойно спросил Карлайл, остановив на Эдварде внимательный взгляд.

— Они поддержат нас в случае необходимости.

Никто не удивился его словам. Все понимали, что цели нашей поездки куда глубже, чем кажется на первый и даже на второй взгляд. Или почти все.

— Ты уверен, сынок? Для Тани и ее сестер это болезненная тема. А Елеазар раньше и за свою жизнь не стал бы сражаться.

— Я уверен.

Я знала, что последует дальше: Эдвард должен был представить отчет. Непонятно было, просил ли его Карлайл проводить разведку и вкладывать в голову Тани тактические фигуры с моим участием, или просто не ожидал ничего другого. Похоже, только я была настолько наивна, что не предвидела такого. Неприятное ощущение недовольства собой смешалось с физическим дискомфортом — от меня все еще разило волком. Я коснулась спины Эдварда и пошла к лестнице.

Дверь в комнату Элис была закрыта. Я даже не спросила, куда ушли они с Джаспером. Помогали волкам? Надо было забрать книгу из машины. Наконец-то наша комната, шкаф с моей одеждой. Я замерла, поняв, что что-то не так. Закрыв дверцы, снова осмотрела комнату. Мелькнула мысль, что нас ограбили. Ей на смену пришла более вероятная, но не менее абсурдная — Эмметт снова перенес вещи Эдварда в гараж.

Одежда осталась на месте, но на стеллажах не осталось ни пластинок, ни книг. В дверь тихо постучали.

— Белла, — позвала Эсми. — Можно войти?

— Конечно.

Я молча и, наверное, не очень вежливо указала пальцем на пустые полки. Эдвард годами собирал эту коллекцию, и в отличие от моих книг его пластинки не купить в первом попавшемся магазине. Эсми засмеялась, но тут же прижала пальцы к губам.

— Прости, я не хотела. Это должно было стать сюрпризом, но все пошло кувырком.

— А что именно происходит?

— Хочу вам кое-что показать. Спустишься к нам, когда переоденешься? Думаю, они уже закончат.

— Так быстро?

Снизу все еще доносились голоса, но говорил в основном Эдвард. Иногда кто-то задавал ему вопрос, но все же это было почти монологом.

— Главное мы уже узнали, — ответила Эсми. — И обсуждать особенно нечего, Эдвард подает информацию уже со своими выводами. Нет причин им не верить.

Я распахнула окно, отвернувшись от нее ненадолго.

— Вы хорошо поработали, Белла. Вы оба.

Глаза сами собой опустились, но чувство это было приятным.

— Спасибо, — улыбнулась я.

— Было непросто, да? Ты впервые столкнулась с другим кланом не-людей.

— Немного. Но со мной был Эдвард.

— Он ведь не нависал там над тобой коршуном все время?

Я засмеялась, слыша нотки искреннего возмущения в ее голосе.

— Я люблю его, правда, — сказала она, прижав руку к груди. — И я понимаю, история у вас непростая, но иногда…

— Да нет, — перебила я. — Все было в порядке. Вы бы удивились, если бы видели его. Он… даже не знаю, как именно с собой справился.

— Правда? То есть все прошло хорошо? А Таня? — в её вопросе прозвучало неподдельное любопытство.

— Не без сложностей, — пожала плечами я. Процесс оказался тяжелым, но результат с лихвой окупал все. — Но мне даже понравилось. Было здорово.

Эсми смотрела на меня с теплой, одобрительной улыбкой, в которой читалось легкое удивление. Она кивнула, как бы ставя точку в нашем разговоре.

— Тогда я оставлю тебя, — сказала она, уже поворачиваясь к двери. — Мы будем ждать внизу.

Дверь мягко закрылась за ней. Я осталась одна в тишине комнаты, где пустые стеллажи молчаливо напоминали о новой загадке. Умывшись и сменив одежду, я постаралась вычесать мусор из волос, это не слишком улучшило ситуацию. Пришлось наскоро заплести косу.

Я прислушивалась к разговору внизу. Как и сказала Эсми, разбор закончился быстро, сменившись обычным обсуждением путешествия. Когда я спускалась, Райли жаловалась Эдварду, что Чарли никак не соглашался заехать в супермаркет после той бесплодной рыбалки.

— Чарли все сделал правильно, — серьезно ответил Эдвард.

— Почему? Я бы не бегала там.

— Дело не в этом, малыш. Мы теперь живем на одном месте, люди узнают нас в лицо. А Чарли и вовсе знают все.

— И что? Почему можно всем, кроме меня?

— В некоторых городах мне тоже нельзя. В тех, где я жил раньше.

— Почему?

— Потому что люди могут заметить, что в отличие от них я не старею. А мы не должны выделяться.

— А-а, — протянула Райли. — А я старею слишком быстро.

— Да, — улыбнулся Эдвард. — Ты взрослеешь быстрее людей, они могут заметить. Если ты хочешь, я отвезу тебя в магазин, дальше от дома, где никто нас не знает.

— Нет, я просто хотела пойти с дедушкой. Но потом, когда я постарею, будет можно?

— Как и всем нам, в течение лет пяти на одном месте. А потом мы переедем, и все начнется с начала.

Эсми уже ждала у двери, переминаясь с ноги на ногу. Увидев меня, она улыбнулась и, попросив жестом следовать за ней, вышла на улицу. Эдвард поднялся, посадив Райли на плечо. Эсми перед домом уже не было, но она оставила яркий свежий след. Прыгнув на землю, Райли уверенно побежала по нему, мы бросились следом.

— Ты понимаешь, что происходит? — спросила я Эдварда, когда мы догнали ее.

— Похоже, нам сделали подарок.

— Ох, не люблю подарки.

— Этот тебе понравится.

Меня отвлек шелест сбоку, я машинально дернулась, чтобы схватить Райли, но быстро поняла, что это был Эмметт, бежавший неподалеку. Эдвард это явно заметил, но промолчал. Спустя всего несколько минут мы оказались у небольшого строения вроде старого фермерского дома. Небольшого, прямоугольного, с крутой двускатной крышей, темной от постоянной влаги. Его явно недавно подновили: свежая краска на стенах, аккуратные белые наличники вокруг окон с частым переплетом. Эсми стояла перед палисадником, взволнованно улыбаясь.

— Вы вовремя, — воскликнула Элис, выходя наружу и таща Джаспера за собой. — Мы как раз закончили. Это, конечно, не скроет отсутствия мебели, но мне не позволили ее купить, — она подошла ближе, но резко остановилась в двух шагах. — Знаешь, я потом тебя обниму.

— Что?

— Вас отселяют, — объявил Эмметт. — Но не переживай, с нами тоже такое было.

— Вас отселили, потому что вы были невыносимы, — ответил ему Эдвард.

— Так и я о чем. Не все же вам в лес бегать, чтобы это самое…

— Эмметт!

Я поспешила закрыть Райли уши. Эти его дурацкие шуточки, еще и при Эсми. Впрочем, в этот раз стыда я не ощутила, только желание стукнуть. А вот Эмметт вдруг смутился — опустил глаза, вжал голову в плечи и как-то даже уменьшился в размерах. С чего бы? Я посмотрела на Джаспера, и он подмигнул мне. Эмметт это заметил.

— Эй! — воскликнул он, пихнув Джаспера в плечо так, что тот покачнулся. — Так нельзя делать! Скажи ему, что так нельзя делать, — обратился он к Эсми.

— Джаспер? — в голосе Эсми прозвучало мягкое предупреждение.

— Просто вернул посылку отправителю, — с улыбкой ответил Джаспер.

— Ну тогда поделом.

— Эй! — снова возмутился Эмметт.

— Мы знаем, что у вас были планы, — сказала нам Эсми, игнорируя его. — Их пришлось отложить, потому что мы остаемся здесь дольше, чем предполагалось.

На схеме нового «гнезда» мы с Эдвардом отметили участок, где думали построить собственный дом. Близко к остальным и в то же время отдельно от них. Просто собственный угол.

— Но мы подумали, что можно найти компромисс, — продолжила Эсми. — У нас беспокойное семейство, и мы знаем, как необходима иногда бывает тишина. Мы перенесли некоторые вещи, чтобы вы быстрее почувствовали себя дома, но по большей части он пока пуст, чтобы вы оформили его, как захотите.

— Но мы сделали детскую! — пискнула Элис, она приплясывала на месте, соединив ладони вместе. — Все под строгим контролем Райли. Получилось очень… авторски.

Райли, до сих пор молча наблюдавшая за происходящим, вдруг оживилась.

— Там есть качели! — объявила она, хватая меня за руку и пытаясь потащить к дому. — И мой шкаф фиолетовый!

Эсми с нежностью посмотрела на неё, затем перевела взгляд на нас с Эдвардом.

— Вы серьезно? — все еще не веря, переспросила я.

— Конечно. Осмотритесь, подумайте, каким вы хотите его видеть, а мы поможем это воплотить.

Что-то горячее и острое подкатило к горлу. Я сделала порывистый шаг вперед, обвила руками Эсми и прижалась к ее плечу, чувствуя, как дрожь бежит по спине. Всего на секунду. Затем я резко отпрянула, смущенно проводя рукой по волосам.

— Прости, я... Это не потому, что мне не нравится жить с вами или… — слова полились слишком быстро.

Но Эсми не дала мне договорить. Она стремительно закрыла расстояние между нами, снова притянула к себе — уже крепче, увереннее — и мягко прижала мою голову к своему плечу.

— Я знаю, — тихо сказала она мне на ухо. — Тебе не нужно объяснять.

Они превратили в детскую бывшую гардеробную Розали. Размером она была почти как спальня, поэтому в ней легко разместилась и кровать с купольным балдахином, и качели — что-то вроде плетеного дивана, подвешенного к потолку, слишком большого, чтобы сильно раскачиваться, — большое кресло-мешок, детский стол, собственная книжная полка и, конечно, фиолетовый шкаф, по фасаду которого плыли золотые рыбки. Тут и там стояли разные светящиеся фигурки, с потолка свисала бахрома рождественской гирлянды и веревочная лестница, ведущая к гамаку в углу. На стене задумчиво смотрел в даль длинноухий Лис из любимой сказки Райли.

В остальном дом пока выглядел нежилым. Однотонные стены, деревянный пол. Эсми наметила кухонный уголок в большой комнате, к нему уже подвели воду и начертили границы на полу, чтобы поставить островок. С противоположной стороны на стене висели крепкие дубовые полки, где уже разместились книги и пластинки, а между ними — пианино. Это помогало лучше представить конечный результат. Наш с Эдвардом запах в сочетании с винилом, старой типографской краской и бумагой делал картинку реальнее.

Тут и там стояли в вазах живые цветы. Эсми ходила из угла в угол, указывая руками, что и как можно разместить, но не останавливаясь на одном каком-то варианте. Я сказала, что мне понадобится рабочий стол, и она обещала «добавить его на планы». Оказалось, нас уже ждали несколько вариантов проекта, и завтра нужно было посмотреть их, что-то выбрать или поменять.

Эмметт ушел, напомнив, что дом наш, и мы вольны даже разрушить его, если возникнет такое желание. Он собирался сказать что-то еще, но, взглянув на Джаспера, передумал. Джаспер и Элис задержались, чтобы услышать мнение о детской. Эсми ушла последней, оставив нас обсудить, каким мы хотим увидеть свой дом, когда все будет готово.

Райли тихо сопела у меня на руках, вцепившись пальцами в мою косу. Было уже очень поздно, но не существовало ни малейшего шанса, что ее удастся отправить спать, пока ее просто не сморило.

— Можно уложить ее в кровать, — предложил Эдвард.

Я покачала головой, прижалась щекой к теплой макушке.

— Я не хочу.

Эдвард не ответил, подошел ближе и осторожно коснулся её ладошки. Полусонная Райли не открыла глаза, но её пальчики тут же сжали его палец. Ее ручка была такой маленькой на фоне его ладони. Он наклонился и тихо, беззвучно поцеловал меня в висок. Такое идеальное мгновение. Ну, почти.

— От меня все еще несет, да? — не удержавшись, спросила я.

— Да, — тихо, с улыбкой в голосе ответил он, не отстраняясь. — Немного. Или, может быть, это уже от меня. Или от Райли.

— А ее это, похоже, совсем не беспокоит.

— Для Райли волки не пахнут так уж плохо. Не хуже, чем для человека.

— Интересно, почему.

Эдвард промолчал. В отношении Райли никогда не было готовых ответов. Да и как иначе, если имеешь дело с уникальным ребенком? Гадать было бесполезно. Можно было только наблюдать, встречать каждое новое открытие и надеяться на лучшее. А для этого нужно твердо стоять на ногах, быть сильными и не создавать новых проблем.

— Я так сглупила! — прошептала я. — Слышала его приближение, но подумала, что это Эмбри, и даже не придала значения.

— Это нормально — доверять друзьям.

— А это оказался не друг. Так глупо подвергнуть себя опасности! Идиотский поступок. И прости, что кричала на тебя. Мысленно. Я злилась на себя, а не на тебя.

— Это недоразумение, Белла. Ты не могла предвидеть такого. Я тоже думал, что все будет в порядке, иначе пошел бы с тобой.

— Знаю, но… Я постоянно чувствую себя такой глупой.

— Как и любой мыслящий человек, — улыбнулся Эдвард. — Знаешь, как часто Карлайл мысленно называет себя идиотом?

— Не верю.

— А я слышу. Каждый раз, когда диагноз оказывается сложнее, чем он предполагал. Или когда Эсми находит элегантное решение бытовой проблемы, над которой он ломал голову. Или сегодня, когда ты попала в переплет, потому что он не предупредил нас о стае.

— Ну откуда ему было знать, что я побегу через лес?

— Его ты оправдываешь. — Его пальцы мягко провели по моей спине. — Прояви к себе немного того же снисхождения.

Я вздохнула. Я ненавидела это чувство. Но одно дело проигрывать в словесных поединках Тане и совсем другое — подвести семью. Честно говоря, я бы чувствовала себя лучше, если бы меня поругали. Когда я сказала это вслух, Эдвард обнял нас с Райли, положив подбородок мне на макушку.

— Ты попала в беду, но справилась с ней и вернулась к нам невредимой, — сказал он. — Я не могу злиться на это. Я благодарен.

В его голосе не было ни капли той ярости, что клокотала во мне самой. Не было и страха, что я так боялась увидеть в его глазах. Вместо этого — тихая, почти невыносимая ясность. Он не злился на волков, не злился на меня. Он был благодарен. И с одним этим словом рухнула вся конструкция моих самообвинений. Я ждала, что он увидит в этой истории лишь мою глупость и импульсивность, подтверждение, что я всё ещё та самая неуклюжая девчонка, которая не может не вляпаться в историю. А он увидел другое. Увидел и показал мне, что я справилась. Сама. Без его помощи.

— И почему ты всегда знаешь, что сказать? — мой голос прозвучал сипло, я прижалась губами к его плечу, пряча лицо.

Я осталась с Райли, а Эдвард перенес в дом кое-что из наших вещей, чтобы мы могли привести себя в порядок, и ушел, сказав, что ему нужно поговорить с Кайлайлом. До утра он так и не вернулся.

— Шнурки, — напомнила я Райли.

Райли страдальчески опустила плечи, подняв лицо к небу, будто спрашивая, за что ей такое наказание.

— Мы не пойдем, пока не завяжешь.

Тяжело вздохнув, она присела и, причитая о бесполезности этого занятия, все же завязала два аккуратных бантика.

— Почему тебе это так не нравится? — спросила, взяв ее за руку. — У тебя же хорошо получается.

Её пальчики были такими тёплыми и живыми в моей вечно прохладной ладони. Иногда я ловила себя на мысли, что просто держу её руку, чтобы ощутить это тепло, этот пульс.

Тропинки к особняку не было, я знала направление, но ориентировалась в основном на след Эдварда, оставленный ночью.

— Они мне не мешают, я не падаю. Зачем их завязывать?

— Чтобы они не пачкались и обувь хорошо сидела на ножке.

— Но и так нормально же.

— Грязные шнурки выглядят неопрятно.

— Ну и что? Ты тоже пачкаешься.

— Это правда, но я стараюсь, просто получается не всегда. Так, давай покружимся, — мы остановились на небольшом холме, где не было папоротников. Подняв руку Райли, я покружила ее на месте, как в танце. Она улыбалась знакомой игре. — В какой стороне особняк? — спросила я, когда она остановилась.

Райли покрутила головой из стороны в сторону.

— Там, — указала она пальчиком.

— А наш дом?

— Там, — в другую сторону.

— А где дом Чарли?

Райли скривила губы и нахмурилась, снова посмотрела по сторонам и указала в сторону особняка.

— Ты уверена, малыш?

— Дойти до особняка, — кивнула она. — Если встать к нему спиной, то идти надо будет вправо.

— Хитро. Молодец, отличное решение.

— А там живет Сэм, — Райли четко указала в сторону резервации.

— Верно. Но?

— Но в ту сторону нельзя, — растягивая слова на каждый шаг, проговорила она. — Дедушка говорит, у Сэма родился малыш. Мне точно нельзя на него посмотреть?

— Боюсь, что нет. Сейчас даже сам Сэм, должно быть, его почти не видит. А нас бы не впустили в резервацию.

— Почему?

— Другие хладные поступали очень плохо, а в резервации живут люди, которые не могут от нас защититься, если мы тоже станем безобразничать.

— Но мы же не станем. И мы не поступали плохо.

— Поэтому мы не враждуем, живем как соседи. Просто там их дом, а здесь — наш. А без приглашения в чужой дом заходить нельзя.

— А на севере, куда вы ездили, были другие дети?

— Нет, только взрослые хладные. А где север?

Райли, не сбавляя шага, указала верное направление, даже не взглянув в ту сторону.

— У бабушки Рене будет малыш, правильно?

— Правильно.

— Он будет полукровкой, как я?

— Нет, малыш Рене будет человеком.

— Почему? Ты же хладный, а Рене и твоя мама тоже.

— Я тоже была человеком.

— А-а, — протянула она. — Ты выросла и стала хладным, как я?

— Ну, можно и так сказать. — Хотя нет, это не совсем правда. — Я прошла обращение, когда была взрослой.

— Что такое обращение?

— Это когда в тело человека попадает яд хладного, и человек меняется навсегда. Процесс опасный и очень болезненный, поэтому нам строго-настрого нельзя кусать людей, даже если они хорошо пахнут.

— А почему ты прошла его?

— Потому что я хотела быть с тобой и папой.

— Мне тоже нужно будет пройти обращение?

Один вопрос лучше другого. Я не знала, что с ними делать, кроме как отвечать честно.

— Нет. Мы думаем, что нет. Ты уже родилась с ядом, потому что, хотя я была человеком, твой папа хладный. Мы думаем, ты просто постепенно изменишься.

— Это называется полукровка?

— Да. Мы не знакомы с другими такими детьми, поэтому не всегда знаем ответы. Ты — как первый человек в космосе, прокладываешь новый путь и для нас тоже.

— Первым человеком в космосе был русский летчик Юрий Гагарин, — без запинки выдала Райли. — Мне Эсми читала. Значит, я как русский летчик-испытатель?

— Да, в каком-то смысле так и есть.

— Круть.

— А теперь закрой глазки. Давай попробуем узнать, кто рядом с нами, — предложила я, когда она зажмурилась. — Я первая. Я слышу жуков-дровосеков, грызущих дерево к югу от нас. Теперь ты.

Райли смешно подергала носом, покрутила головой, принюхиваясь.

— Не забывай слушать, малыш.

— Слышно слишком много всего.

— Раздели звуки. Какие принадлежат лесу, а какие — его обитателям.

Бровь сошлись над переносицей, губы надулись.

— Вода капает. Что-то катится. Камни?

— Да, что еще?

— Что-то щелкает. А, это твои жуки. И еще шуршит. Пищит, гудит. Хлопает.

— Какие звуки доносятся с одной и той же стороны? Кто может их издавать?

— Хлопанье и писк. Это летучая мышь! — распахнув глаза, вскрикнула она.

— Умница. Летучая мышка возвращается домой.

Райли вскинула голову, но за ветвями деревьев разглядеть ее не удалось. Однако прислушавшись, легко можно было понять направление и скорость ее полета.

— А остальное? — спросила Райли.

Я повернула ее, взяв за плечи, и, наклонившись, указала пальцем в сторону куста черники, где над цветами трудились шмели. Показала ей жуков-дровосеков на стволе старой пихты и пару мышей, прятавшихся под обломком полусгнившего бревна.

Особняк встретил нас запахом оладий — Эмметт хлопотал на кухне, старательно рисуя смешные рожицы шоколадным соусом. После завтрака Райли ждал урок музыки с Розали, потом — рисование с Элис, и только после этого ей разрешалось поиграть с Эмметтом. По официальной версии расписание составлялось, чтобы научить малышку дисциплине, но на самом деле оно было нужно, чтобы избежать драк среди взрослых. И все это понимали. Даже Райли. Прислушавшись, я сразу поняла, что Эдварда в доме нет. Как, вероятно, и Карлайла.

Эсми и Элис возникли рядом с папкой чертежей и пестрящих стикерами каталогов, едва мы переступили порог. Тонкие руки Элис обвили мою шею, и она защебетала о доме. Оказалось Эдвард уже внес пару пожеланий, настояв на доработке полок, добавлении разделительных стоек, чтобы пластинки хранились правильно, нарисовал схему установки стерео-системы. Отдельно обсудил с Эсми освещение, учитывая особенности Райли, больше нас нуждающейся в свете и его регулировании. А прочие решения оставил мне.

Эсми показывала мне варианты обивки и дерева, наборы цветов и итоговые сочетания при разном освещении. Кремово-белый, как основа. Васильковый и бананово-желтый — акцентные. Натуральный вяз. В другом варианте дерево сменилось на темный кедр, а цвета — на глубокий изумрудный и винный. Лаконичные герметичные линии, как любит Эдвард, мягкие ковры и подушки, фактурные ткани, которые нравились мне, расположенные волшебными руками Эсми, не противоречили друг другу, а гармонировали причудливым контрастным ансамблем. Все, что она предлагала, было таким красивым, что я совершенно не понимала, как выбрать что-то одно. Каждый вариант Элис дополняла яркими мелочами вроде витражной лампы, яркого пледа или композиции из нескольких картин в рамках. В итоге я просто ткнула пальцем в особенно понравившиеся мне варианты мебели, светильников и плана кухни и сбежала, оставив Элис и Эсми обсуждать их сочетания без меня.

У двери нашей комнаты дожидались своего часа чемоданы, а на кровати в окружении брошюр университета лежала книга Елеазара. Боже, как я могла о ней забыть? Я не расшифровала ни слова с тех пор, как мы покинули Аляску, ни разу не попыталась расширить щит за всю дорогу домой, не прочитала программку по изучению итальянского. Строго говоря, я не делала ничего полезного со дня последнего занятия с Кейт. В дверь постучали.

— Все в порядке, Белла? Ты кипишь.

Джаспер. А когда я вообще тренировалась в последний раз? За несколько дней до отъезда? Сколько же времени прошло? За что хвататься в первую очередь?

— Что я сказал? — спросил Джаспер, делая шаг назад.

— Ничего. Прости. Ты здесь ни при чем.

— Помочь тебе?

— Нет, спасибо. Это просто бардак в моей голове. Ты что-то хотел?

— Да. Хотел узнать, чего удалось добиться с Елеазаром. Мне пересказали в двух словах, но стоит обдумать, как включить это в наши занятия. Например, сможешь ли ты удерживать щит на Эдварде, когда он движется, как далеко…

Он замолчал на полуслове, хотя мне казалось, я никак не реагировала, только почувствовала, как ускорилось дыхание. Казалось, я бегу на пределе сил, оставаясь на месте. Усилием я остановила это, перестала дышать. Голова немного закружилась, хотя мне не нужен был кислород.

— Это не срочно, — мягко сказал Джаспер, в его взгляде появилась настороженность. — Просто найди меня, как будет время, хорошо?

Судорожно сглотнув, я кивнула и отвернулась от него, делая вид, что собираю бумаги, оставленные Эдвардом на кровати. Я слышала, что Джаспер задержался ненадолго, но все же ушел, ничего больше не сказав.

Я заставила себя замереть и закрыть глаза. Сделала вдох, вобрав в себя столько воздуха, сколько могла, ощутила эту переполненность, задержала дыхание, а потом медленно выдохнула. Внизу Райли по указке Розали нажимала клавиши рояля, Элис что-то напевала, кружа по дому, шуршали бумаги, кто-то щелкал мышкой.

Мне нужен был список — вытащить в осязаемый материальный мир все тысячу и одну проблему, стучащие в голове. Превратить их в буквы на бумаге. И, может быть, в расписание, как для Райли. Разделить время в сутках между всеми важными делами, составить план. Начать с самого важного — того, что стоит выше всего, и что нельзя упустить даже ради книги. Достав блокнот, я первым делом написала «Райли», «Эдвард», «Чарли». Я подумала о маме, но с тяжестью на сердце следующим пунктом внесла щит.

Мы поддерживали связь, созванивались, писали друг другу, но расстояние между нами неуклонно увеличивалось. Вообще-то это было к лучшему, Рене готовилась снова стать мамой, она была счастлива и уже не нуждалась во мне, как прежде. А я и вовсе, приняв бессмертие, должна была разорвать связь с ней ради ее и нашей безопасности. Я и без того получала больше, чем мне полагалось, хотя это и означало никогда не увидеть маленького брата или сестру.

Щит же был критически важен, но он будет бесполезен, если я погибну в первые минуты или не смогу укрывать других. Джаспер был прав, нужно было добавлять щит в тренировки, поэтому они шли следующим пунктом. От мысли, как это сделать, глазам стало больно, не по-настоящему — просто эхо перенапряжения, испытанного под руководством Елеазара. Мне было трудно даже просто расширить защиту на Эдварда. Что будет, если он побежит, а не останется стоять рядом? Как удерживать ее, отвлекаясь на драку? Бумага порвалась от нажима ручки. Еще один глубокий вдох.

Книга. Нужно было понять, насколько сложным окажется читать ее. Достаточно ли выучить словарь, например? Я уже знала, что нет. Нужна была грамматика, синтаксис, чтобы сложить слова в связную мысль. Еще и в архаичной версии. Сначала разобраться с шифром, попробовать получить из него слова. Потом перевод. Разложенная на кусочки, эта задача выглядела чуть менее пугающей.

Следующим пунктом я вписала языковые курсы.

Стая. Меня волновало, не ранила ли я того волка. Если он обратился недавно, должно быть, он совсем еще ребенок. В ушах все еще стоял хруст от того, как я оттолкнула его. Травмы у волков заживают быстро, но мне хотелось убедиться, что все в порядке. В остальном стая была не моей проблемой. Договор на стороне Карлайла, а с молодняком разберутся и без меня.

Обустройство дома я окончательно решила доверить Элис и Эсми. Даже если под потолком гостиной тоже появится гамак, а в середине — большой штурвал, пусть. Это все равно будет наш дом. Мой, Эдварда и Райли. И этого достаточно.

Список рос, но значимость каждого нового пункта становилась все меньше. Внизу страницы оказались те, что можно сделать за несколько минут и вычеркнуть, вроде ревизии холодильника и разбора вещей. С них я и решила начать.

Пока нас не было, Каллены покупали продукты по списку и даже неплохо справлялись с готовкой, а вот запас крови истощился, пришлось внести в список его пополнение.

Эдвард поймал меня на лестнице, когда я бежала наверх, сложив пустые чемоданы в подвале.

— Привет, — улыбнулся он, приподнимая меня над ступенями, всем телом прижимая к себе.

На мгновение его губы коснулись моей шеи, чуть ниже уха, — стремительное, обжигающее прикосновение, от которого по спине пробежали мурашки. Я нашла пальцами его подбородок, поворачивая его лицо вверх, потянулась к губам. От него пахло лесом и дождевой водой, а поцелуй оставил на языке привкус крови кого-то не слишком вкусного, травоядного.

— А ты в хорошем настроении, — выдохнула я, снова ощутив землю под ногами. — Ходил на охоту?

— Вроде того.

— А на самом деле?

— Я пришел к Карлайлу, а он решил, что мне нужно выпустить пар.

— И был прав?

— Пожалуй.

— Что ты от него хотел?

Я шла впереди, поэтому не могла видеть его лица, но молчаливая пауза заставила меня обернуться. Эдвард выглядел задумчивым, но на губах все еще оставалась легкая улыбка.

— Немного «Карлайлинга», наверное, — заговорил он. — Карлайл — единственный известный мне человек, который всегда поступает правильно. Даже если боится или сомневается, он все равно всегда ясно видит картину и свой путь на ней. Думаю, мне просто нужно было немного напомнить ориентиры.

Так его все это выбило из колеи, а он просто отложил свои переживания и успокаивал меня вчера. Я не нашла, что сказать, просто смотрела на него. Эдвард улыбнулся, обнял меня за плечи на ходу. Я прижалась к нему, мысленно благодаря Карлайла за то, что он просто есть, что может дать чувство опоры Эдварду, когда ему это нужно.

— А как начался твой день? — голос Эдварда вернул меня к настоящему.

— Пыталась разобраться, что делать в первую очередь. И я официально капитулировала перед вопросами дизайна. Что бы ни вышло в итоге, мы просто примем это с благодарностью.

Эдвард фыркнул. Непохоже, что его это особенно волновало. В комнате на меня с немым укором смотрела книга — единственная на опустевших полках. Рядом лежал мой блокнот. Эдвард указал на него, вопросительно вскинув бровь. Я пожала плечами — читай, если хочешь.

— Ты даже записала все.

— Показалось, что в голове все просто не умещается.

— Я займусь кровью, — тут же предложил Эдвард. — Здесь написано «звериная». Это о чем?

— Я подумала, что когда Райли вырастет, ей будет сложно резко отказаться от человеческой крови. Как Джасперу или, например, Лорану. Кровь животных покажется ей невкусной и не утоляющей жажду. Может быть, можно добавлять ее, постепенно заменяя человеческую. Как считаешь?

— Хорошая мысль, — кивнул Эдвард. — Я придумаю, как это устроить. Волками тоже я займусь. Нам все равно нужно поговорить с Адли. А это сложно, когда на нем шкура. Карлайл ждал меня для этого. Заодно узнаю про того мальчишку.

— Ты ведь не устроишь тестостероновые разборки в патриархальной традиции, правда? Я — не девочка с косичками, на которую напал страшный серый волк.

— Уж это мне хорошо известно, — улыбнулся Эдвард. — И я хочу все-таки отвезти Райли в магазин, в Порт-Анджелес, например. Заодно вычеркнем пункт с покупками.

— Зачем?

— У нее в мыслях была очень четкая картинка, как она наполняет тележку, везет ее к кассе, расплачивается. Не знаю, почему это важно, но фантазия была окрашена таким восторгом и в то же время обыденностью. Простая человеческая процедура, но для Райли почему-то увлекательная. Она расстроилась, когда ничего не получилось.

— Только не разрешай ей все подряд.

— Могу лишь обещать остаться в пределах разумного. Или, — Эдвард бросил блокнот на кровать и, ухватив за шлевки на джинсах, потянул меня к себе, я потеряла равновесие и тут же, невольно охнув, обрела его снова в твердости его бедра, его руках и торсе, — ты можешь сама присмотреть за нами. Побродим по местам славы, напугаем пару хулиганов, как на первом свидании.

— О, так ты считал это свиданием?

Эдвард сделал вид, что задумался, сощурил один глаз, сморщив нос. Я боролась с желанием поцеловать ямочку на щеке. В отличие от того вечера, теперь я не просто могла это сделать, но и абсолютно точно знала, как ощущается губами его кожа, его улыбка.

— Начало было не лучшим, — согласился он, и его пальцы легонько сжали мой бок, — но мне определенно нравится продолжение.

— Да, мне тоже.

Обычно мне не удавалось отказать ему, видя эту кривоватую хитрую ухмылку, но меня ждали записи Елеазара, щит, Джаспер, университет. Поездка займет часа два, если не задерживаться. Я бы могла сделать что-то полезное, а потом сходить на встречу с волками. Я вздохнула, бросив взгляд на блокнот. Однако первые строки списка напомнили мне, что было важнее прочего. Я улыбнулась Эдварду, погладив колючий затылок. Я могла бы набрасывать на него щит по дороге. Или пытаться укрыть Райли. Эти два занятия вполне можно было совместить. А Эдвард потом все равно расскажет, как прошел разговор со стаей. Я повторила себе, что есть кому решить этот вопрос, и мое участие совсем не обязательно и даже излишне.

Эдвард выдал Райли двадцатидолларовую купюру, сказав, что она должна выбрать, что хочет купить на нее, и оплатить самостоятельно. Это нас немного задержало, потому что Райли понадобился кошелек или сумочка, и Элис великодушно позволила ей покопаться в святая святых — своем шкафу.

В гардеробной Элис царил безупречный порядок. Воздух был густым и сложным, как парфюмерная композиция: верхние ноты кедра от деревянных вешалок, сердечные аккорды дорогой кожи и шелка, и едва уловимый, но неизменный шлейф ее духов — нечто цветочное, с горьковатой пыльцой ириса. Бесчисленные зеркала, обрамленные в серебро, не просто отражали свет, а умножали его, создавая иллюзию бесконечного лабиринта из платьев, обуви и аксессуаров, разложенных не по сезонам или цветам, а словно по некоему тайному хронологическому признаку, известному лишь ей одной. Каждый свитер, каждая пара туфель лежала на своем месте с почти религиозной точностью, будто ждала сигнала к выходу на сцену из будущего.

В отдельной нише на полках сквозь тканевые чехлы угадывались силуэты сумок разных форм и размеров. К ней и устремилась Райли, взяла первый попавшийся чехол и развернула, показав среднего размера сумку с жестким каркасом.

— Думаю, нужно что-то поменьше, малыш.

Еще раз критически осмотрев сумочку, она завернула ее в ткань и аккуратно вернула на место. Элис придвинула ей маленькую лесенку, похожую на табурет со ступеньками из того же дерева, что и полки. И Райли принялась изучать свертки поменьше.

В середине комнаты стоял большой островок с выдвижными ящиками, и сейчас его поверхность была укрыта сплошным слоем образцов тканей, достаточно плотных, чтобы быть шторами или обивкой мебели. Мне стало немного совестно от понимания, сколько работы я свалила на них с Эсми вместо благодарности.

— Спасибо, что помогаешь с домом, — сказала я.

— О, да брось, — отмахнулась Элис. — Тебе спасибо, что позволяешь. Приятно делать что-то полезное для разнообразия. Кстати об этом, что это опять такое? — вдруг спросила она, обведя пальцем мои худи и джинсы.

— А что не так?

Вещи были чистые, мягкие, без складок, катышков, с едва уловимым ароматом кондиционера для белья. А главное — они были удобными и практичными.

— Мы же обновили твой гардероб, как все опять скатилось к этому? Где твоя одежда?

— Это моя одежда.

— А где нормальная?

— Господи, Элис. Это нормальная одежда. Я всегда так одеваюсь.

— А вот и нет. В школе ты носила блузки, милые брючки, жакеты, и, клянусь, я видела тебя в юбке и даже платьях пару раз. А сейчас это уже патология какая-то.

— Мы едем в магазин. Обычные человеческие дела — обычная человеческая одежда.

— Это не «обычная человеческая одежда». Это… это прикид, в котором идут на дело.

— На какое еще дело?

— Не знаю. Заправку ограбить. Или купить что-то запрещенное в подворотне.

— О, боже… — пробормотала я. — Райли, ты выбрала что-нибудь?

Райли задумчиво покрутила в руках лаковый клатч и, отрицательно мотнув головой, потянулась к следующему.

— Серьезно, куда ты дела вещи, что мы купили?

— Ты купила, Элис. Я в этом не участвовала. Висят в шкафу.

— О, так ты их не выбросила? И что с ними не так?

— Ничего. Ну, с большинством. Некоторые я вообще не понимаю, как надеваются. Остальные красивые, но…

Отвернувшись от нее, я принялась перебирать образцы велюра, гладить кончиками пальцев бархатистую ткань.

— Что?

— Непрактичные. Если нужно будет драться или охотиться, или даже просто бежать через лес, они не подойдут.

— С кем ты собралась драться в магазине?

— Ни с кем. Просто такое может случиться.

— Глядя на тебя, можно подумать, что мы в окопе живем.

— И почему тебя это так волнует? — вздохнула я.

— Потому что ты будто все еще выживаешь одна в лесу из-за меня, — неожиданно выпалила Элис.

Ткань с легким шелестом стекла с моих пальцев обратно. Райли обернулась, замерев на стремянке. Элис вздохнула и, закрыв глаза, покачала головой.

— Элис… — начала я, собираясь сказать, что никто не винит ее, но это было бы не совсем правдой. Вместо этого я решила сказать, что никто на нее не злится, но и в это она бы не поверила. Да и что вообще я могла сказать? Что ожидала услышать Элис, говоря это? Хотела вызвать у меня чувство вины, сочувствие или правда случайно вырвалось?

Элис невесело усмехнулась, видя мое затруднение. Райли спрыгнула на пол, держа в руках маленькую оранжевую сумочку на длиной цепочке, в которую поместился бы разве что телефон и губная помада.

— Отличный выбор, солнышко, — улыбнулась я.

Райли взглянула на Элис, своими добрыми наивно распахнутыми глазами, и та мгновенно смягчилась, одобрительно кивнула ей в ответ. Я присела, помогая Райли правильно надеть цепочку. Она улыбнулась, и в груди разлилось тепло, недобрые мысли отступили. У нас все было в порядке. Даже когда, как выразилась Элис, мы выживали в лесу, это были лишь тени в солнечный день.

— Все довольно круто поменялось, — сказала я Элис. — Раньше самым опасным занятием было — переходить дорогу в гололед, а контрольные по тригонометрии казались просто ночным кошмаром. Мне трудно привыкать, это правда, но, если помнишь, я сама сделала этот выбор. Что-то пошло не по плану, но я ни о чем не жалею.

Элис молчала, наблюдая, как Райли крутится перед зеркалом.

— Прямо сейчас я не буду волноваться о том, как выгляжу. Из всех проблем эта — даже упоминания не стоит. А ты последуй совету, который сама дала мне когда-то, — я подождала, пока Элис поднимет на меня глаза, чтобы продолжить: — Извлеки урок. Прости себя. И всем станет проще.

— Долго же ты ждала, чтобы вернуть его мне, — пробурчала она.

— На словах все легче, чем на деле, правда?

Райли протянула ко мне руку. Наклонившись, я прижала ее к щеке и увидела картинку — бейсболка с лисьими ушками.

— Да, она… — слова вдруг застряли в горле. Картинки, что показывала Райли, они ведь транслировались прямо в разум, не так ли? Какого черта? — Подойдет, — с усилием протолкнула я. — Райли, сделай так еще раз.

Еще одна картинка — мое побледневшее лицо и немой вопрос. Я закрыла глаза, удерживая маленькую ладошку, у своего лица и увидела собственное блестящее кольцо на пальце. Я принялась искать ощущение, которое могла бы связать с этой картинкой. Что-то, что как-то касалось бы щита, теплом, дуновением ветра, что угодно. Где-то в отдалении я тут же ощутила Эдварда, попыталась отключиться от всего остального — звуков, запахов. Попросила Райли сделать это еще раз и даже не обратила внимания, что именно она показывает. Вот оно. Как мелкая рябь на воде. И еще кое-что.

— Еще раз, малыш.

Сдвиг. Щит. Он сам по себе открылся для нее. Он просто всегда пропускал ее. Так же легко, как стекло пропускает свет. Я засмеялась, и открыла глаза. Райли тут же слегка удивленно улыбнулась в ответ. Я попыталась представить, что смотрю не на нее, а на кого-то постороннего, ощутила края щита и стянула их вместе.

— И последний раз.

Картинки не было. Райли нахмурилась, прижала вторую ладошку к моему лицу. И снова ничего.

— Что это такое? — возмутилась она. — Ты не видишь?

— Ты только что кое-чему научила маму.

— Я все правильно сделала?

— Да, ты большая умница.

Я сгребла ее в охапку, целуя мягкую щечку, она хихикнула. Элис наблюдала за нами, все еще так нетипично для нее сутуля плечи.

— А ты говоришь, выживаем, — обратилась я к ней. — Мы счастливые, Элис.

Уголки ее губ приподнялись, она закатила глаза и смахнула челку с лица тонкими пальцами.

— Ладно, идите уже, — проворчала она. — Чтобы вы знали, у меня тоже есть талант. Может быть, когда вы уедете, он наконец…

Не закончив фразу, она замерла, всматриваясь в пустоту невидящим взглядом.

— Элис? — Райли коснулась ее руки.

— Тише, малыш, дай ей минутку.

Элис моргнула, ее взгляд снова сфокусировался, и она мягко сжала пальчики Райли.

— Я думала, ты не можешь видеть, когда мы рядом.

— Не могу видеть вас, — пояснила Элис, — будущее, на которое как-то влияете вы. Или просто в нем присутствуете. Или присутствует кто-то, кто сейчас находится рядом с вами. Или кто-то, кто повлияет на ваше будущее. Или…

— Не продолжай. То есть сейчас это был кто-то другой?

— Да, это Гарретт. А, ты ведь не знаешь Гарретта. Но вы с ним поладите. Или поладили бы? Не важно. Он одиночка, мы с Джаспером встретили его в Нью-Йорке.

— Он… красноглазый?

— Конечно. По-моему, ты теперь знакома со всеми известными вегетарианцами. Но мы дружим. В каком-то смысле.

— В таком, что ты присматриваешь за ним?

— Да, время от времени. Похоже, у него будут мелкие неприятности. Или не будут, в зависимости от того, возьмет ли он трубку.

Элис принялась искать телефон, а у меня в голове никак не укладывалась ее дружба с убийцей. Красноглазый одиночка, очевидно, скиталец — это ведь как Джеймс или Виктория. Я знала, конечно, что для хладных это норма, но до сих пор все встречавшиеся мне людоеды были психованными садистами.

— О, не смотри так, — махнула в мою сторону Элис. — Он правда славный. Да и полезно иметь друзей, особенно если ты изгой с рыльцем в пушку.

Славный. Друг Элис и Джаспера. Просто ест людей. Что для хладного нормально. Мы же вроде как хищники. Нет, не убедительно. Ладно, обдумаю это как-нибудь потом.

Розали не разрешала пока брать Вольво, зато она что-то сделала с пикапом. Стараниями Эдварда он и раньше был на ходу, но теперь ехал быстрее, работал тише и даже съедал меньше бензина. Я заметила, что руль перестал скрипеть, а окна легко открывались и закрывались. Хотя мне нравился его прежний рев, теперь он привлекал меньше внимания, что было несомненным плюсом.

Эдвард вздыхал: он не разделял моей любви к старому монстру, но по крайней мере не комментировал. Зато Райли нравилось, потому что она могла сидеть между нами впереди. А прямо перед ней так кстати разместились ручки магнитолы, которые можно было крутить, чтобы поймать сигнал местного радио.

Лес с обеих сторон обступал влажно блестящую трассу 101 с редкими встречными машинами, за окном — темные воды озера Кресент. Радио шипело, иногда сквозь помехи прорывались чьи-то голоса. Я рассматривала сосредоточенное лицо Райли, высунувшей от усердия кончик языка. Ее присутствие рядом было таким естественным. Сейчас, когда она не пыталась воздействовать на меня, найти её щитом было труднее, но стоило заметить «голосок» ее разума, и стало понятно, что я всегда его ощущала. Как солнечное тепло или дневной свет, шелест ветра в лесу. Они присутствуют постоянным фоном, пока специально не обратишь на них внимание. Не потребовалось почти никакого усилия, чтобы укрыть ее.

Эдвард вдруг дернулся, он резко обернулся, хотя пикап продолжил ровно ехать вперед. Мы с Райли удивленно уставились на него. Он перевел перепуганный взгляд на меня, и только тут до меня дошло.

— Упс, — выдавила я, снимая щит с Райли.

— Боже, — пробормотал Эдвард, проведя рукой по лицу. — Предупреждай меня, пожалуйста.

— О чем предупреждать? — не поняла Райли.

— Прости.

— Давай еще раз.

— Что еще раз?

— Твоя мама может переиграть нас обоих, Райли, — ответил ей Эдвард.

— Во что переиграть?

— В игру даров.

— А как в нее играть?

— Использовать свои способности на других.

— Показывать картинки?

— Да, или слышать, кто о чем думает.

— А почему мама выигрывает?

— Потому что ее способность — полностью выключать наши.

— Ого! — оценила она, оборачиваясь ко мне, я надеялась, что не выгляжу слишком самодовольной от такого признания. — Элис говорит, мы не даем ей видеть будущее.

— Да, но это уже делаешь ты.

Карлайл считал, что Райли унаследовала оба дара, и мой, и Эдварда, но в другом виде. Вместо считывания мыслей она умела транслировать их прямо в разум, а вместо ментального щита получила что-то иное, не позволяющее Джасперу воздействовать на нее и укрывающее будущее от взора Элис.

— Почему?

— Почему? — переспросила я. Странный выбор вопроса. Действительно, почему? — Я не знаю, малыш.

— Ты растешь, — нашелся Эдвард. — Способности будут расти вместе с тобой. Постепенно разберемся.

— Потому что я Юрий Гагарин?

— Да, — засмеялся Эдвард. — В том числе и поэтому.

— Я тоже учусь, — поддержала я. Я вдруг осознала, что для мира хладных мы с Райли родились практически в один день, я лишь недавно перестала считаться новорожденной. Странное открытие. — И пока не знаю, что из этого выйдет. Но, наверное, мы узнаем что-то новое.

Райли надула губы, раздумывая. Видимо, придя к чему-то, она качнула головой и снова принялась крутить ручки радио. Я встретилась взглядом с Эдвардом, он слегка кивнул, и я снова потянулась щитом к Райли.

До конца пути я пыталась удерживать защиту на ней и пыталась обнять еще и Эдварда. Но получалось плохо. Стоило отвлечься, на птицу, радио или просто особенно чувствительную кочку на дороге, и щит схлопывался.

В супермаркете мы выдвинули Райли тележку, и она побежала, толкая ее перед собой по широкому проходу.

— Замеришь? — спросила я Эдварда.

— Да, давай.

Закрыв глаза, я постаралась игнорировать полное запахов и звуков пространство вокруг, сосредоточившись только на ощущении Райли где-то рядом. Оно быстро слабело, и чем больше я цеплялась за него, тем больше оно ускользало. Я явно почувствовала, как щит задрожал от напряжения, дышать стало тяжело, боль снова разлилась по глазам. Щелчок.

— Ауч.

Щит, словно резинка на рогатке, растянувшись до предела, соскочил и вернулся на место, неосязаемо ударив по переносице.

— Порядок? — Эдвард, положив руку на поясницу, увел меня в сторону с прохода.

— Да, нормально. — Я зажала нос пальцами, но только убедилась, что это не имеет никакого отношения к настоящим физическим ощущениям. — Сколько?

— Двенадцать метров.

— Так мало?

— Это на двенадцать метров больше, чем было раньше.

— Это даже меньше одного прыжка.

— Не все сразу, Белла. Помнишь, что сказал Елеазар? Главное — частота повторений, а не интенсивность.

И почему все должно быть так? Долго и трудно. Если уж обращение наделяет способностью, почему бы не получить ее сразу в нормальном виде?

— Как же это раздражает.

— Не укрывай ее, пока мы здесь. Мне спокойнее, если я могу ее слышать.

— Хорошо. Направо, Райли.

Мы ходили по рядам и, где возможно, просто говорили Райли, что взять и положить в тележку, где нет — брали с полки баночку или коробку и отдавали ей, оставляя за ней выбор сладостей или цвета салфеток. Читая состав йогурта, я увидела в отражении витрины, как Эдвард присел перед ней на корточки, приложив палец к губам.

— Я все вижу, — не оборачиваясь пробормотала я.

Райли тут же убежала вперед, будто боялась, что я заставлю ее развязать и завязать шнурки заново. Эдвард улыбался.

— Ты выглядишь таким довольным.

— Похоже, я люблю рутинные вещи.

— Но с тележкой ты выглядишь просто мега-странно.

Райли замерла, увидев маленькую девочку в ряду с кукурузными хлопьями. Она помахала ей рукой, и та ответила тем же. Райли обернулась, и я кивнула, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. Что плохого, если она немного поговорит с другим ребенком?

— Как думаешь, она чувствует себя одинокой? — спросила я Эдварда.

Его взгляд, тяжелый и понимающий, скользнул по фигурке девочки, по ее матери, уткнувшейся в телефон.

— Одинокой среди людей — да, — тихо сказал он, наблюдая за что-то обсуждающими детьми. — Но одинокой вообще? Нет, не думаю.

Девочка потянулась к яркой коробке на верхней полке, встав на цыпочки. Это было так... по-человечески беспомощно. И прежде чем я успела сообразить что-либо, Райли оттолкнулась от пола. Легко, почти невесомо, но на высоту, немыслимую для ребенка. Мы не сговариваясь ринулись вперед. Я подхватила Райли на руки, а Эдвард оказался сбоку, заслонив нас тележкой и спиной от любопытных взглядов. Я успела заметить, как девочка дернула маму за рукав, тыча пальцем в нашу сторону.

— Ты уже решила, что хочешь купить? — проговорила я первое, что пришло в голову, пытаясь отвлечь ее. Голос прозвучал хрипловато.

Райли удивленно взглянула на меня, будто только что вернулась из другого измерения, и тут же вытянула шею, пытаясь помахать рукой своей новой «подруге» поверх моего плеча.

— А двадцать долларов — это много? — тут же переключилась она.

Как хорошо, что она еще была такой малышкой, и ее внимание легко смещалось с одного предмета на другой. Я обернулась, сворачивая за угол, и увидела, как девочка прыгает на месте, тщетно пытаясь дотянуться до той же полки.

Маленькая золотая рыбка сделала круг по аквариуму. Большие золотые глаза, как прикованные, следовали за ней. Маленькая рыбка резко повернулась, взмахнув плавниками. Крупный бледный нос дернулся. Я почти увидела длинные тонкие усы по обе стороны от него.

— Эмметт, — я подошла ближе, стараясь поймать его взгляд. — Ты опять?

— Но животное в доме — это же обалдеть! И совсем не боится, смотри, — он постучал пальцем по стеклу, и рыбка подплыла ближе, видимо, приняв его за большого червяка.

— Думаю, она просто смирилась, решив, что твое лицо идет в комплекте с аквариумом.

— Не всем достается хороший вид из окна, — добавил Джаспер.

Потратить свои деньги Райли решила в зоомагазине. Когда мы вошли в помещение, поднялся жуткий гвалт. Птицы и грызуны будто обезумили, со всех сторон летели перья и мусор. Но стоило подойти ближе к клеткам, и все замолкали, забившись в дальний угол. Я виновато посмотрела на Райли, но она уже шагала дальше. Ящерицы, пауки и змеи реагировали спокойнее, но к счастью Райли они не понравились. Другое дело — рыбки. Яркие, как бабочки, совсем бесстрашные. Райли почти прижалась носом к стенке аквариума; рыбки по ту сторону тоже подплыли ближе, рассматривая ее выпученными глазами и забавно хлопая губами.

Выбор был сделан. Я думала, мы просто возьмем рыбку и обычный круглый аквариум, но тут подошел продавец, и мы получили лекцию о жестоком обращении. Оказалось, что рыбке нужно много воздуха, площади поверхности воды в такой «банке смерти» совершенно недостаточно, и рыбка в ней просто медленно задыхается. Плавать по кругу для нее совершенно не «анатомично», а выпуклые стенки работают, как линза, искажая окружающее и превращая короткую мучительную жизнь рыбки в постоянный стресс. Кроме того они оказались жуткими грязнулями, а вода из-под крана для них губительна. Я уже была почти согласна на орущего попугая. Но продавец, видимо, привык к шуму и продолжал свой монолог, перекрикивая какофонию объяснениями, как содержать рыбку, чтобы она прожила до двадцати лет.

Итого для одной золотой рыбки нам понадобилось: прямоугольный аквариум минимум на двадцать галлонов, крышка с подсветкой, фильтр, губки и картриджи для него, кондиционер для воды, какие-то тест-полоски, пузырек со специальными бактериями, галька, декорации на дно, сачки и скребки, переноска, чтобы довести ее до дома, корм.

Я достала кредитку, но тут выяснилось золотые рыбки — существа социальные, и по одиночке им очень плохо. Им нужна компания. Или «клан», как выразилась Райли. Для двух рыбок нужен аквариум на сорок галлонов, более мощный фильтр… Я теперь понимала, почему умерли мои рыбки, когда я была ребенком.

Райли купила двух рыбок — по пятьдесят центов каждая. Мы немного добавили, чтобы она могла обустроить их дома — почти четыреста долларов.

Эдвард наблюдал со стороны, делая вид, что вовсе не смеется.

— Хорошо, что мы взяли пикап, правда? — сказала я, жестом приглашая его подойти, чтобы взять большую коробку.

— Хорошо, что мы не разрешаем Райли все подряд, — парировал он.

— Только в пределах разумного.

Теперь две маленькие золотые рыбки жили в аквариуме в ширину немногим меньше пианино, постоянно привлекая внимание Эмметта, который разве что хвостом не дергал, глядя, как они «анатомично» плавают по прямой в чистой, наполненной кислородом подсвеченной воде, заплывая в замки и заросли искусственных водорослей. Я искренне надеялась, что это поможет искупить вину перед моими погибшими питомцами.

— Давай их еще раз покормим, — предложила Райли Эмметту.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому если они будут есть слишком много, заболеют. Мы же не хотим, чтобы они заболели?

— Нет.

— Будем с тобой кормить их каждое утро, лады? Ты же не собираешься забрать их с собой в ту избушку?

— Собираюсь, — безжалостно отрезала Райли.

Розали подошла к ним, и взъерошила кудрявую макушку Эмметта.

— Купить тебе рыбку, малыш?

Я не стала слушать ответ. В тот же день мы купили словари и учебники из списка рекомендованных Университетом Аляски, тетради и даже аудио-диски для начинающих изучение, но руки до них так и не дошли. Нужно было разобраться с аквариумом, навестить Чарли и сделать еще примерно тысячу и одно дело, незаметно поглощавшие день за днем.

Разговора с волками не вышло. Сэм только сердито рыкнул, заметив Эдварда, чтобы тот убирался и не раздражал своим запахом новичков. Он вообще был очень нервным, подтвердил, что волки должны оставаться в резервации, если мы увидим их на нашей территории, можем цитата: «Пинать их под зад, пока не допинаем до Ла-Пуш. А если хотим помочь, то можем свалить подальше. Это бы очень помогло». Похоже его терпение уже было на исходе. От упоминания о волке, с которым я встретилась, он только отмахнулся, будто и говорить тут не о чем.

Эдвард уехал по очередному делу, порученному Чарли в соседний округ. В этот раз ему даже не нужно было никому ничего подкидывать, только подслушать мысли, чтобы подтвердить какую-то догадку, а остальное должен был сделать местный шериф. Я не совсем понимала, почему догадку нельзя было проверить без Эдварда, но так уж сложилось — Чарли руководил, Эдвард исполнял, тщетно пытаясь разобраться в системе мышления моего папы, улавливающей связи там, где даже телепат их не замечал.

— Что такое асинхронное обучение? — спросила я в пустоту, читая наконец буклет курсов.

Мне ответил Карлайл:

— Значит, без привязки к расписанию.

— Как это?

— Позволь, — он протянул руку, и я отдала ему распечатку. Много времени она у него не отняла. — Ты подаешь заявление по электронной почте, вносишь оплату. После этого тебе присылают пароль от Блекборда — такой… сайт? — полувопросительно объяснил он. — Вроде библиотеки, там лекции. Печатаешь их, сама изучаешь. Потом делаешь задания. Отправляешь преподавателю, Эссе размещаешь на форуме, где тебя могут комментировать другие студенты.

— Зачем они будут меня комментировать?

— Это часть задания. Тебе тоже придется это делать, с конкретным предметом анализа и установленным объемом. Задания, эссе и комментарии нужно сдавать к установленному сроку. А все остальное — на твое усмотрение.

— А что потом?

— Зачет. В какой форме — зависит от того, хочешь ли ты, чтобы курс зачли кредитом для будущей специальности.

— Откуда вы так много об этом знаете?

— Я нахожу полезным иногда возвращаться к учебе. Правда, такое обучение обычно не пользуется большим доверием, — он перевернул брошюру титульной стороной. — Впрочем, бывают исключения.

В ответ на мой вопросительный взгляд он постучал пальцем по названию университета.

— Университет Аляски в этом плане отличается. Они были практически пионерами — еще в восьмидесятые, через обычную почту, конечно. Что неудивительно для местности, где дороги заметены по девять месяцев в году. У них сильная программа. Это позволило получать образование многим студентам в изолированных поселениях. И таким, как мы, тоже.

— Думаете, стоит записаться?

— Определенно, — весомо заявил Карлайл, возвращая мне буклет. — Обрати внимание, срок подачи заявок истекает.

— Да, я знаю.

Форма заявки была очень простой. Стандартная анкета с личными данными. А я почему-то все не решалась нажать кнопку, чтобы отправить ее. Дни сливались в один и над всей этой непрерывной рутиной неизменно висело гнетущее, давящее понимание, что я так и не подступилась к самому ответственному делу, какое только брала на себя за всю свою жизнь. Буквы на экране зарябили, вдруг перестало хватать воздуха. Тихо зарычав, я уткнулась лицом в сжатые кулаки, потерла глаза. Протянула руку к мышке, но тут же одернула ее.

— Да черт возьми!

Собрав все крохи решимости, кликнула на нужную кнопку быстрее, чем успею передумать. И вскочила с места.

— Джаспер! — позвала я. — Ты свободен сейчас?

Быстрый и резкий удар я парировала предплечьем — четко, как учили. Но контратака не сложилась: вместо точного удара в открытый бок я сделала шаг слишком широко, и Джаспер легко ушел от него.

— Снова, — сказал он, и в его голосе не было ни одобрения, ни раздражения.

На этот раз я поймала его запястье в движении — отработанный до автоматизма захват. Но вместо того чтобы сразу провести бросок, я замешкалась на долю секунды, выбирая следующее движение. Этой заминки хватило, чтобы он вывернулся и легким хлопком коснулся моего виска.

— Ты думаешь, а не действуешь, — констатировал он.

Еще один подход. Прямой удар в корпус. Я знала, что нужно уйти вбок и контратаковать, но тело будто застыло. Вместо этого я инстинктивно отпрыгнула назад — прямо так, как меня отучивали делать еще полгода назад.

Джаспер замер, опустив руки. Его золотистые глаза изучали меня.

— Ты сегодня не здесь. Соберись, — он сказал это спокойным тоном без упрека.

Я сглотнула, чувствуя, как по щекам разливается жар. Выдохнула, пытаясь сбросить с плеч невидимый груз, и кивнула.

— Ладно. С самого начала.

Еще подход и еще. Забывшись в какой-то момент я слишком сильно ударила его коленом в область печени, но он продолжил как ни в чем не бывало. Кулак без замаха устремился мне в лицо. Я отклонилась назад, так что почувствовала, как тянутся мышцы на животе, рука Джаспера пронеслась перед глазами. Сжав зубы, я распрямилась, но потеряла равновесие и потратила драгоценную секунду, чтобы восстановить его. Когда эта секунда истекла, на моем горле уже была жесткая сильная ладонь.

— Не так, — сказал Джаспер. — Еще раз отклонись назад. Подними руку. Согни ноги.

Я сделала, как он сказал. Взяв за руку, он сильнее потянул меня назад, в поясницу уперлось твердое колено, и я непроизвольно дернулась.

— Спокойно. Ты не упадешь. Расслабь спину. — Трава пощекотала пальцы. — Чувствуешь.

— Угу, — промычала я.

— А теперь поднимайся. Не вперед. Вбок. Нужно развернуть корпус. Начни с плеч.

Повернувшись, я почувствовала, как сместился центр тяжести. Остальное оказалось легко, где-то на уровне талии будто возник шарнир, нужно было только повернуть верхнюю часть на нем.

— Вот так, одним плавным движением. Поняла? Еще раз, но быстрее.

Мы повторили это пару раз с разных позиций. На второй раз я уже нацелила собственный удар ему в бок раньше, чем распрямилась.

— Да, так лучше, — кивнула я. — Быстрее. И я все время вижу тебя.

— Именно. Ты миниатюрная, пользуйся этим.

— Что-то такое я уже слышала.

— От кого?

— От Денали.

Я передала Джасперу суть советов, что дали мне женщина на Аляске. Он слушал молча с бесстрастным лицом, но внимательным взглядом. Затем он медленно кивнул.

— Использовать низкий центр тяжести для мобильности... целиться в сухожилия, связки, глаза, горло... Это эффективно. Это смертельно. Они учат тебя не драться, а калечить и убивать с минимальными затратами сил. И для твоего телосложения — верный путь в ближнем бою против более крупного противника.

— Но?.. — подтолкнула я. — Судя по интонации, там точно есть «но».

— Но их тактика... она рассчитана на одиночный бой. Мелкую стычку. Или на ситуацию, где ты — охотник-одиночка, вырезающий врагов по одному из теней.

Он подошел ближе, его голос понизился, став назидательным.

— Я не говорю отказаться от их советов. Они могут пригодиться. Но это не твоя роль. Первый ряд атаки — это мое место. Мое, Эмметта и Розали.

— А Эдвард?

— И не Эдварда. Его задача — координирование. Благодаря тому, что он видит глазами других, он должен следить, где строй проседает, кому приходится особенно тяжело, направлять туда подмогу. Или самому становиться ею.

— Потому что это может делать только он. Да, кажется, я понимаю.

— Верно. Способности дают преимущество, только если их верно использовать. Найти нишу.

— А разве моя — не в том, чтобы добраться до Алека?

— Вовсе нет. В тебе нет инстинкта убийцы.

Я нахмурилась. Почему это во мне нет такого инстинкта? Я выживала в очень сложных условиях. Одна. И со всем справлялась. Джаспер улыбнулся и замолчал, подбирая слова.

— Ты скучала по нашим занятиям? — в итоге спросил он.

— Я… никогда особенно не любила упражнения. Ни в каком виде.

— Ты бы хотела, чтобы тебе никогда не пришлось драться?

— Конечно.

— А ты смогла бы убить?

Я застыла с открытым ртом. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неожиданный. Смогла бы? Конечно. Ради Райли, ради Эдварда, ради любого из семьи — да, без колебаний. Но мысленно я продолжала искать варианты, при которых драться бы вообще не пришлось. Спрятаться, договориться, заключить союз, ранить и убежать. Джаспер не стал дожидаться от меня ответа.

— А Эмметт, например, чахнет без хорошей драки.

— Уж этого у него в достатке.

— Твоя роль — защищать других. Отправлять тебя в атаку — все равно что разбирать крепостную стену, чтобы кидаться её камнями. Бессмысленно и расточительно.

— Но если я не могу атаковать...

— Если ты укроешь нас от ментальных атак, одна ты будет значить больше целого легиона. Поэтому твоя главная задача — выжить. Поэтому я и учу тебя не нападать, а защищаться и уходить от удара. Потому что живой щит, прикрывающий всех, — это стратегическая победа. А мертвый ассасин — это просто ещё одно тело.

Я кивнула, до конца осознавая вес его слов. Логика была безупречной. Но между теорией и практикой лежала пропасть.

— Мой текущий рекорд, — пробормотала я, — двенадцать метров, и то на несколько секунд. А разум без ментального таланта я до сих пор не могу нащупать.

Джаспер внимательно посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло понимание.

— А связь с Эдвардом?

— Иногда получается, но тоже ненадолго, пока что-то не отвлечет. Обычно хватает на пару слов.

— Нужно учиться обоим направлениям — расширять щит на других и открывать канал для Эдварда. Но только для него. От остальных держать закрытым.

— Одновременно? — ужаснулась я.

— Да. Это как с телом. Помимо силы — расширения щита, нужна ловкость, мастерство — тонкое управление его возможностями.

Боже мой. Такое вообще возможно? Удерживать внимание на куче беспорядочно движущихся хладных, еще и точно знать, который — Эдвард. Укрывать его с одной стороны — внешней. Но открывать другую — между им и мной. Как это сделать? Голова отозвалась тупой болью — воспоминанием о тренировках с Елеазаром. Почему на словах Джаспера все выглядело так легко и понятно? Неужели?..

— А на скольких людей ты можешь воздействовать одновременно?

— А на скольких нужно?

— На всех? Сколько бы их ни было? Десяток? Сотня? Две?

Джаспер только слегка ухмыльнулся.

— На всех одинаково или по-разному тоже можешь? — Он промолчал. — В смысле точечного воздействия. Кому-то страх, кому-то азарт. — Снова молчание. — Сильнее и слабее.

Он улыбнулся шире и отвернулся, остановив взгляд где-то на облаках. Позер.

— Не прекращая сражаться, — добавила я.

— Не прекращая, — кивнул он.

Обалдеть. Это же просто немыслимо! Он — прямо как мега босс в компьютерной игре Эмметта. Тихий, скромный Джаспер. Прямо-таки недостижимая величина, на фоне которой все мои старания выглядели особенно жалкими.

— Ненавижу тебя, — буркнула я.

Джаспер засмеялся. Если взять аналогию Эдварда с пехотой, конницей и разными построениями, получается Джаспер… Танк? Тот огромный боевой слон из фильма? Он идет впереди и ведет за собой атаку.

Я провела взглядом по линии его скулы, где паутина шрамов поблескивала на солнце. Я видела их каждый день и никогда не замечала по-настоящему. А под ними — добрая улыбка человека, учившего меня-смертную настраивать компьютер. Человека, резко замолкавшего, под строгим взглядом Эсми и позволявшего Райли плести ему косички. Я почувствовала, как опускаются мои плечи, и тут же, будто в зеркале, увидела, как он повторил то же медленное, уставшее движение.

— Как так вышло?

— Ты тоже поднатореешь, Белла, когда проживешь с мое.

— Не уверена, что это подходящее слово…

— А, ты об этом? — Джаспер распрямил спину и принялся энергично отряхивать свои джинсы, его голос стал плоским, будто зачитывал доклад. — Была война. Много сражений. Опасность и насилие — лучшие учителя. Но тебе не нужно проходить тот же курс.

Значит, такова цена? У меня зашевелились волосы на затылке от мысли, через что пришлось пройти Джасперу, чтобы стать таким сильным. Но ведь и это не все. Елеазар говорил, что он не просто влияет на чужие эмоции, он еще и сам не может укрыться от них. Каково же ему было находиться в самом центре этого котла из страха, ярости и боли.

— Белла, — позвал Джаспер, переступив с ноги на ногу. — Прекрати.

— Прости.

— Не погружайся в это. Ты — самый нормальный человек, с которым мне доводилось дружить. А условия — ненормальные. Я помогу тебе адаптироваться, но если это изменит твою суть, это будет фиаско. Цель прямо противоположная.

— Знаешь, — сказала я, прочистив горло, — во всей твоей долгой истории... самое грустное — что ты не встречал никого нормальнее меня.

На его лице снова, медленно проступила улыбка. А потом он рассмеялся.

— Белла, — позвал голос Эмметта. Поискав, я нашла его глазами не далеко от гаража. Он складывал что-то в большую бочку. По виду — какие-то рваные тряпки. — А меня ты укрыть можешь? Когда вернется наша тоска на ножках.

— А зачем тебе?

— Хочу заставить его драться честно. Посмотреть, кто тогда выиграет.

Что-то мне подсказывало, что и без своего дара Эдвард победил бы. Можно только представить, как это расстроило бы Эмметта. И как Эмметт потом достал бы этим всех нас.

— Боюсь, до этого еще очень далеко, Эмметт, — ответила я, стараясь сдержать улыбку.

— Но ты держи меня в курсе, лады? — он будто считал, что уже завтра я смогу объять целую толпу движущихся хладных, и боялся пропустить этот светлый миг. Если подумать, его вера была даже трогательной.

Я лишь покачала головой, отводя взгляд. Джаспер, до этого момента сохранявший каменное спокойствие, издал короткий, похожий на покашливание звук. Когда я посмотрела на него, он был серьезен, как и прежде, но в уголках его глаз затаились смешинки.

— Что ты вообще делаешь?

— Дурацкие волки. Даже если вещь уцелела, от вони не избавиться. Вконец Роуз выбесила.

— Ты опять подрался?

— Да это и дракой не назвать. Сами лезут на рожон, но как будто не всерьез. Окунешь их в реку — отваливают. Чуть не каждый обход такие приколы. Не пойму чего им надо.

— Почему-то такие проблемы только у тебя. Сильно ты им полюбился? — предположил Джаспер.

— Я бы не исключал.

Он налил что-то в бочку и бросил спичку, в воздух поднялся столб дыма.

— Готова? — произнес Джаспер, и его голос вновь обрел жесткие, деловые нотки. Он шире расставил ноги и слегка наклонился, его тело стало собранным и готовым к движению.

— Да.

Вольво пронесся мимо, обдав нас мощным потоком теплого воздуха. В считанные секунды он оказался далеко впереди и резко со свистом затормозил, оставив короткий черный след, замер. Тронулся снова, резко развернувшись, помчался обратно, виляя зигзагом от одной стороны обочины к другой. Я отступила подальше, увлекая Райли за собой. Шины взвизгнули, зад машины понесло вбок, и вот он уже снова повернут передом к нам, хотя практически не останавливался. В следующий раз он уже не проехал мимо, а прокрутился волчком, как по льду, оставляя дымный след и запах резины. Опять рванул вперед, на резком повороте поднялся на два боковых колеса, немного проехав так, с грохотом рухнул обратно, вставая на все четыре шины.

— Уф. А так можно? — спросила я.

— Ну, — пожал плечами Эмметт. — Роуз виднее.

Она проехала мимо нас еще пару раз, прежде чем остановиться. Дверь открылась, тонкие высокие каблуки застучали по асфальту.

— Tutto bene? — спросила я.

— I comandi continuano a fare i capricci. Il tuo ragazzo dovrà camminare ancora un po'. Come si fa a rovinare così una macchina del genere? — застрекотала она.

— Per favore, parla più lentamente.

Я успела прочитать пару лекций, проштудировала основы грамматики и пролистала словарь. Благодаря дискам теперь даже могла спросить, где здесь консульство, или заказать пасту. Как ни странно, последнее мне не сильно пригодилось. Куда больше помогало говорить вслух, самой составлять фразы и разговаривать с кем-то. Оказалось, итальянский в семье знают все.

— Она говорит, пока катаетесь на пикапе, — перевел Эмметт.

— Эдвард расстроится.

— Эдвард еще не отработал должок за ремонт той развалюхи. E come sta lui?

— Lui è eccellente. Sta meglio di prima.

— Ma non poteva andare peggio, — усмехнулась Роуз.

— Хуже… было некуда? — попыталась перевести я.

— Si. Делаешь успехи, Белла, — бросила она через плечо, направляясь обратно к машине.

— Спасибо.

— Когда Эдвард вернется? У нас есть работа.

— Сложно сказать. Как только закончит, наверное.

Эдварду было непросто уговорить Роуз заняться пикапом — и без того старым, к тому же много месяцев ржавевшим в гараже, но она согласилась при условии, что Эдвард будет помогать собирать спроектированные ею машины, вроде Танка Эмметта. Ему это не нравилось, но Розали высоко ценила его помощь, из чего следовало, что получалось у него хорошо.

— А что за работа?

— Египтяне хотят космический корабль, не иначе. Но чем сложнее, тем интереснее, верно? — широко улыбнулась она.

Мотор заревел, из-под колес снова повалил дым, Розали через окно помахала Райли рукой, и только после этого Вольво сорвался с места. Эмметт проводил машину взглядом, полным немого обожания.

— Египтяне? — переспросила я, но Эмметт меня не слушал. — Эмметт.

— М?

— Подбери слюни.

— А? — он обернулся ко мне с отсутствующим выражением лица, и только после этого «включился». — Ну, согласись, огонь-женщина. Коснись — обожжешься.

— С этим спорить не буду.

— А как тебе, маленький мишка? — спросила он Райли. Она пожала плечами в ответ. — Мала еще.

Вольво скрылся из виду, должно быть, свернув на «новое» шоссе. Хотя оно называлось новым, на самом деле его построили еще в шестидесятые, когда спрямляли трассу, пробивали тоннели и строили мосты, чтобы сделать движение на нем безопаснее, а извилистые участки серпантина с плохой видимостью из-за подступающего леса вроде того, на котором мы стояли, просто забросили. С тех пор асфальт покрылся сеткой трещин, в которых пророс папоротник, а края дороги медленно поглощает лес. Но под слоем хвои и грязи все еще лежала идеально ровная основа — наследие дорожных строителей прошлого века. Это был ее личный испытательный полигон, скрытый от всех. Все это рассказал нам по пути домой Эмметт, знавший заповедник, как пять пальцев. Обычно я не ходила на обходы, но Эмметт обещал Райли взять ее с собой, и я просто увязалась с ними.

— Смотри-ка, — сказал он Райли, присев на корточки и отодвинув лист папоротника. Под ним обнаружилась муравьиная тропа. — Пойдем.

Эмметт повел Райли вдоль ручейка насекомых, я шла следом, стараясь не наступить на одно из них. В нескольких метрах земля постепенно поглощала упавшее дерево. И к нему стекались с разных сторон муравьи.

— Слушай.

Из глубины старой пихты доносился не просто гул муравьиной колонии, а тихий, методичный скрежет. Это были тысячи челюстей муравьёв-древоточцев, буквально выскабливающих изнутри сердцевину дерева. Райли положила ладонь на шершавую кору, я сделала то же и почувствовала слабую вибрацию этой неумолимой работы. Дерево было великаном, но великаном-призраком. Его жизненная сила давно ушла, оставив после себя лишь хрупкую оболочку, которую медленно пожирали изнутри.

— Это они повалили дерево?— спросила Райли.

— Нет, такое им не по зубам. Тут скорее ветер виноват, гниение. Или трутовник — такой гриб. Но муравьи могли помочь.

— Они его съедят?

— Нет, они будут жить внутри. Если разрезать ствол, можно увидеть лабиринт ходов. Они выгрызают проход и выносят труху наружу. Та становится пищей для других растений. Со временем это дерево совсем рассыплется, но благодаря ему вырастет много новых.

Райли подставила пальчик, муравей заполз на него и побежал к ладошке. Райли поднесла руку к глазам, рассматривая.

— Насекомые и животные будут есть листья, птицы — насекомых, хищники — птиц. А когда хищники состарятся и погибнут, они тоже станут землей, из которой вырастет много растений.

Я почувствовала легкую дрожь под ногами, и оглянулась по сторонам.

— Ты чего? — спросил Эмметт.

— Ш-ш-ш. — Издалека, медленно приближаясь, донесся шум двигателя. Глухой и низкий. Я выдохнула. — Ничего, просто грузовик.

Опустив взгляд, я увидела еще одну тропку, по ней муравьи возвращались с клочками шерсти. Я принюхалась, и уловила слабый душок мертвечины. Убедившись, что Райли еще увлечена заповедником, сделала несколько шагов в сторону. Запах усилился, и через несколько метров я нашла источник — остатки тушки, окруженные насекомыми. Легкие быстрые шаги прошелестели по земле позади, им вторил звук шуршащих веток, расступающихся перед массивной фигурой Эмметта. Райли остановилась рядом, я подвинулась, чтобы загородить ей неприятное зрелище, но она ловко обогнула меня.

— Кто это? — ее голос был каким-то бесцветным, нейтральным.

— Эм. — Черт, Эдвард бы не одобрил. — Это заяц, я думаю.

— Что с ним случилось?

— Им кто-то пообедал, — прямо ответил Эмметт. — Ястреб, может быть.

— Или лиса, — подхватила я.

— Лиса? — воодушевленно переспросила она, и принялась крутить головой, будто думала, что хищница еще может быть поблизости.

Для Райли любая ситуация становилась лучше, если добавить лису.

— Может, и лиса, — подтвердил Эмметт. — Или пара лис.

Я взяла Райли за руку и стала мягко подталкивать в сторону, уводя подальше.

— Почему она не съела его целиком?

— Так не бывает, маленький мишка. Ты ведь тоже не ешь шерсть и косточки.

— Фу.

— Вот-вот. Она съела мясо, а остальное оставила птицам и насекомым.

— А-а, — протянула она. — Вы тоже так делаете?

Вопрос, что называется, в самое яблочко. Зачем меня только понесло на этот запах?

— Мы не едим мясо, малыш, — я постаралась, чтобы мой голос звучал буднично, будто мы обсуждали зубную пасту. — Но да, сходство есть. Мы выпиваем только кровь, стараемся не испортить мясо, чтобы его могли съесть другие животные.

— Лисы?

— Да, и лисы в том числе.

— А потом насекомые и птицы.

— Все правильно. Мы стараемся быть частью системы, не вредя ей. И жизнь в лесу идет своим чередом.

Ветер снова принес противный сладковатый трупный запах. Я поморщилась. Такой маленький зверек, и такая вонь от него. Эмметт остановился и принюхался.

— В чем дело?

— Там что-то еще.

— Не заяц?

— Нет, что-то покрупнее. Я проверю, вдруг браконьеры.

— Мы с тобой не пойдем.

— Лады, потом увидимся.

— Так. — Мы пошли дальше, хотя Райли продолжала смотреть ему вслед. — Как сказать по-итальянски «лиса»?

— Volpe!

— Bene. А что еще ты запомнила?

— Ragazza, mamma и papà, pesciolino.

Райли продолжала перечислять, загибая пальчики. В основном простые слова, которые мы учили с ней вместе: «musica», «radio», «cioccolato». Она отвлеклась, вскинула голову, услышав хлопанье крыльев. На лице — обычное воодушевление, в глазах — прежняя открытость и любопытство. Казалось, наша находка ее не слишком шокировала.

— А как сказать «маленькая девочка»?

— Bambina!

— Brava, la mia bambina!

Райли улыбнулась, щечки залил нежный румянец.

Дрожь. Снова. Едва заметная вибрация в земле. Мы ушли далеко от шоссе. Я остановилась и задержала дыхание, прислушиваясь. Приближается. Быстро.

— Эмметт! — позвала я, но он не ответил. — Райли, — получилось немного сипло. Я прочистила горло, прежде чем продолжить. — В какой стороне особняк, малыш?

— Сначала нужно покружиться.

Что-то задрожало внутри, резонируя с дрожью земли под ногами. Я сжала зубы и растянула губы в улыбке, подняла руку Райли и покружила ее пару раз. Она осмотрелась по сторонам и указала верное направление.

— Правильно. Когда я скажу, ты побежишь к нему быстро-быстро. Хорошо?

— Зачем?

— Мне очень нужно, чтобы ты нашла кого-то из семьи. Но только когда я скажу. Сделаешь это?

Райли дважды кивнула, беззаботность пропала с ее лица.

— Я люблю тебя, mia bambina

Теперь уже не было сомнений, что я слышу. Вибрация распалась на частые повторяющиеся удары лап о землю, на стук сердца, быстрое дыхание. Я отыскала большое дерево с высокими корнями, пристроила Райли к самому стволу и развернулась навстречу звуку.

Зверь проснулся за мгновение. Я почувствовала, как он искажает мое лицо, перебирает пальцами, пробуя их силу, разливает по телу жар и мощь от груди до кончиков пальцев. Рот наполнился ядом. Свет стал ярче, зрение — четче. Когда оборотень появился, я могла различить каждый волосок на его морде.

Приблизившись, он затормозил, упираясь лапами в землю так, что задние выехали вперед. Из горла вырвался рык, и я бросилась ему навстречу.

— Не-не-не-не! Стой!

Эмметт. Удар. Запах земли. Твердая плоть под пальцами. Я откатилась в сторону. Пальцы впились в землю, мышцы запружинили, готовясь к новому прыжку. Зверь рычал, рвался вперед. Лицо Эмметта возникло на пути. Пришлось вцепиться в ревущий инстинкт, едва не взвыв от напряжения.

— Стой, погоди. Спокойно. Этот — нормальный.

Что? До меня никак не доходил смысл его слов. Я видела волка. За мной была Райли. А Эмметт… Что он вообще делает? Широко расставив руки, он выставил ладони перед собой.

— Спокойно, — повторил он.

Волк за его спиной наклонил голову вбок, так что одно ухо завалилось на другое. За спиной? Эмметт повернулся к нему спиной. И… защищает его. От меня. Абсурд какой-то. Тряхнув головой, я медленно поднялась, не отрывая взгляда от огромного зверя. И только теперь заметила его позу. Волк сидел, нескладно, неуклюже. Передние лапы закопались в подлесок от торможения, задние — слегка торчали вверх. Он был весь какой-то непропорциональный — с огромными ушами, худым телом и длинными ногами.

— Белла? — позвал Эмметт. — Ты еще чокнутая или уже нет?

— Уже нет, — хрипло, с рыком ответила я и, не оборачиваясь, протянула руку к Райли.

Она подошла ближе, и я подтолкнула ее себе за спину. Волк отклонился в сторону, пытаясь рассмотреть ее. Эмметт окинул меня еще одним оценивающим взглядом и наконец опустил руки.

— Ну и что ты сюда приперся? — напустился он на волка. — Адли сказал вашим блохастым задницам сидеть в резервации.

Волк совсем по-человечески закатил глаза.

— Кто это? — спросила я.

— Да кто их разберет? Я называю его Палевый. — Судя по выразительному фырканью, парню такая кличка не особенно нравилась. — Видно, Адли отсыпается. Когда он на смене, они по струнке ходят.

Зверь поднялся и тряхнул шкурой, подошел ближе. Его морда была лишь немного ниже уровня моего лица, должно быть, совсем юный. Он ткнул меня носом в плечо, оставив влажный отпечаток, и тут же поскреб лапой по морде.

— Ой, кто бы говорил, — ответила я, стараясь рукой развеять плотный звериный дух прямо перед собой.

Волк ухмыльнулся, вывалив язык и снова ткнул меня носом.

— Что?

Он наклонил голову, и одно ухо снова завалилось на другое.

— Я тебя знаю?

Кивок.

Светлая желтоватая шерсть, карие глаза, длинный спутанный хвост. Внешний вид волка не давал никаких подсказок о том, кто скрывается под шкурой. Я была знакома со многими ребятами из резервации до обращения, но кто из них мог сохранить доброе отношение после него? Кто-то совсем молодой. Один такой точно был.

— Сет?

Волк снова разинул зубастую пасть. Я расценила это как улыбку.

— Я тебя чуть не покалечила!

Сет и Леа были детьми друга Чарли Гарри Клируотера. Но если Леа была примерно моего возраста, Сету было всего… тринадцать? Четырнадцать?

Я не была уверена, принято ли поздравлять с обращением или тут уместнее сочувствие. Пальцы коснулись колючей шерсти. Несколько месяцев назад Сет еще не был оборотнем, они с Гарри попали в беду из-за лесного пожара, и мы с Эдвардом помогали им выбраться. С тех пор Гарри оставался в больнице. Ему нужна была операция на сердце, но Карлайл долго не мог ее сделать из-за ожогов и высокого риска. Сначала они боролись с последствиями инфаркта и ожоговым шоком, стабилизировали его. И только когда Гарри достаточно окреп, Карлайл его наконец прооперировал. Теперь, когда с сердцем было покончено, ему требовалась пересадка кожи. Я со стыдом поняла, что давно не спрашивала о Гарри. Но задавать вопросы волку было бы не слишком полезно.

— Все равно будешь Палевым, — прервал мои размышления Эмметт. — Слышь, я там задратого оленя нашел. Вы что, придурки, охотиться сюда ходите? Тут туристов, как на Эмпайр.

Волк издал полурык, полулай, открывая и закрывая пасть, будто хотел сказать что-то.

— Ты что-нибудь поняла?

Я покачала головой, и волк вздохнул, но тут же подобрался, навострив уши: Райли робко вышла из-за моей спины, рассматривая нового знакомого.

— Ух ты, — выдохнула она, протянув к нему руку.

Сет наклонился, понюхал ее ладошку, ткнул носом в лицо и даже позволил потрепать себя по голове. Было непохоже, чтобы запах Райли раздражал его так же, как мой.

Сет замер, а потом вдруг вскинулся, обернулся, прижав уши. Я почувствовала это позже него — еще один. Сет посмотрел на нас, снова на чащу, стал перебирать лапами, слегка поскуливая.

— Так, — Эмметт потер ладони одну о другую и подтянул джинсы на коленях. — Это уже поинтереснее. Белла, стойте позади. Ты тоже, пацан.

Новый волк вырос из чащи неожиданно, словно сама тень оторвалась от земли и обрела плоть. Он был крупнее Сета, с темной, почти черной шерстью, через которую проступали бугристые мышцы. Горящие глаза окинули нас оценивающим взглядом. Волк сморщил нос, будто в отвращении, зарычал, обнажив зубы, но смотрел он не на нас, а на Сета. Тот слегка припал на передние лапы, смотря на пришедшего снизу вверх. Я положила руку ему на грудь, оттесняя назад к Райли. Волк снова зарычал, с зубов капала вязкая слюна. Вот теперь уже на меня. Полный ненависти взгляд впился мне в горло. Этот волк не был безумным. Просто жутко злым.

Эмметт присвистнул, будто подзывал собаку.

— Эй, Лесси. — Волк недовольно покосился на него. — На меня смотри, а не на них. Мы с тобой уже плясали. За добавкой пришел?

Когти волка вонзились в землю, взгляд, как магнитом, снова притянулся к Сету. Да что за чертовщина?

— Давай, Плуто, до вечера будем?.. — Эмметт не успел закончить очередную шпильку.

Черный волк рванулся с места, превратившись в размытую тень. Он не пытался обойти или схитрить — его тактика была простой и безжалостной: снести противника массой и скоростью. Но Эмметт не был тем, кого можно просто снести.

Он не отпрыгнул. Наоборот, он сделал шаг вперед наискосок, в самый последний момент, когда клыки были уже в сантиметре от его горла, резко присел и ушел вбок. Движение было настолько быстрым и точным, что казалось неестественным даже для нашего вида. Мощная туша волка пронеслась мимо, и в тот миг, когда он оказался вровень с Эмметтом, тот нанес удар.

Короткий, сокрушительный удар снизу вверх, пришедшийся точно под ребра. Волк взвыл — не яростно, а с болью и недоумением — и кубарем отлетел в сторону, снося молодые деревца. Я сделала пару шагов влево, чтобы снова оказаться между ним и детьми позади.

Он тут же вскочил на лапы, но теперь его задняя часть заваливалась набок, а дыхание стало хриплым и прерывистым. Ярость в его глазах не угасла, но к ней добавилась животная осторожность.

Сет заскулил, переступая с лапы на лапу, явно не зная, как реагировать. Черный волк сделал выпад, на сей раз более осмотрительный, пытаясь зайти с фланга. Эмметт лишь повернулся к нему, оставаясь непоколебимой скалой. Когда волк попытался схватить его за ногу, Эмметт просто наступил ему на морду. Не со всей силы, но с весом и давлением, достаточным, чтобы зверь оказался наполовину обездвижен. Волк взревел, пытаясь вырваться, но его голова была прижата к земле, как тисками. Он сумел полоснуть Эмметта когтями по ноге, и тот зашипел, но не сдвинулся.

Эмметт больше всех проводил времени с волками, учил их, патрулировал территорию, помогал «нянькам», и хорошо изучил их повадки. Пол или Эмбри могли иногда завалить его, но они были опытными волками, и Эмметт лично обучал их сражаться с хладными, а у этого подростка шансов не было.

Я почувствовала, как маленькая ручка Райли вцепилась мне в джинсы. Я прикрыла ее ладонью, не отводя взгляда от сцены.

Волк продолжал брыкаться, пока Эмметт не склонился над ним, обнажив собственные зубы. От низкого нечеловеческого рыка вздрогнул сам лес, зашуршали мелкие животные, с макушек деревьев сорвались птицы, уносясь прочь. Волк затих. Эмметт убрал ногу.

— Вали отсюда, — спокойно сказал он.

Волк попятился, не сводя с Эмметта взгляда, зарычал на прощание и, развернувшись, умчался прочь. Сет вздохнул.

— Да что у вас там происходит? — спросила я его.

Вполне ожидаемо он не ответил. А потом убежал в противоположную от резервации сторону.

— Бу-бух! А потом он как зарычит! — пересказывала Райли, размахивая руками.

— Ты не испугалась, малышка? — поохав, спросила Эсми.

— Ну, немного, — призналась Райли, и ее взгляд на секунду стал серьезным, будто она вновь увидела перед собой огромную темную тушу. — Они такие большие! А один разрешил его погладить.

— Палевый мелкий для волка, — сказал Эмметт, возвращаясь к сути происшествия. — По ходу задирают его.

— Ему всего лет четырнадцать. Может быть, поэтому он и убежал из резервации? — предположила я.

— А этот второй — за ним.

Карлайл хмурился, глядя на нас. Заметив это, Эмметт замолчал и выпрямил спину.

— Я понимаю ваше желание вступиться за слабого, — мягко сказал Карлайл. — Но нам не стоит вмешиваться во внутренние дела стаи.

— А если бы Сета загрызли? Этот волк был жутко агрессивным.

— Не думаю, что до этого бы дошло, Белла. Не забывай, что второй — такой же подросток, возможно, немного старше. Вероятно, они просто устанавливают иерархию в стае. Процесс неприятный, но естественный.

— Для животных, — возразила я.

— Да, для животных. Но именно по этим правилам живет стая.

— И что же нам нужно было сделать? Просто смотреть?

— Понимаю, тебе трудно это принять, но да. Именно так вы и должны были поступить.

Я посмотрела на Эмметта, но он промолчал. Пришлось слегка ткнуть его в бок.

— Ну, он прав, так-то, — неохотно признал Эмметт. — Волки постоянно дерутся, но не насмерть. Палевый бы проиграл. Признав поражение, занял бы свое место на дне пищевой цепочки. И тот второй отстал бы от него.

— Дикость какая-то. Почему Сэм позволяет такое?

— Потому что для них это норма, — снова заговорил Карлайл. — И как ни парадоксально, это делает стаю и сильнее, и сплоченнее.

Я покачала головой, скрестив руки на груди. Какие-то варварские правила, как в банде хулиганов.

— Вы вмешались в их личный конфликт. Унизили старшего волка перед более слабым соперником. Более того, выказали лояльность Сету, а он — вам. Напоминаю, что не все в племени разделяют отношение Сэма к нашему присутствию здесь. Для многих мы все еще враги. А теперь Сет должен вернуться обратно в резервацию. Что, по-вашему, его там ждет?

— Мы… навредили?

— Возможно. В какой-то степени. Не делайте так больше. Даже из благих побуждений.

— Да, я понял, — буркнул Эмметт.

Я смотрела в пол, поэтому не видела, а скорее услышала, как он переступил с ноги на ногу.

— Белла? — обратился ко мне Карлайл.

Не сумев поднять глаза, я постаралась проглотить комок в горле. Не получилось. Поэтому я просто кивнула, сжав зубы.

Я корпела над учебником, сидя на земле в тени одного из кедров, когда услышала пикап вдалеке. Снова опустив глаза к книге, я поняла, что совсем не продвинулась за последний час. Чертовы волки все не шли из головы. В каком искаженном мире такое может считаться нормой?

Грузовик выехал на подъездную дорожку, поблескивая фарами на закатном солнце, прямо рождественская открытка, не хватает только елки в кузове. Я так и не встала ему навстречу, будто тоже пустила корни. Было бы занятно, вырабатывала бы кислород, отбрасывала тень, и на этом заканчивались бы мои заботы. А потом во мне бы поселились муравьи и постепенно превратили меня в удобрение. Не так уж плохо, если подумать.

Эдвард вышел из машины и, несмотря на мрачные мысли, я улыбнулась ему. Без усилия, как-то само собой вышло. Я глубоко вздохнула, выдыхая часть уныния, заменяя его просто пониманием, что Эдвард рядом, а это уже очень много. Он мысленно потянулся ко мне, но даже при желании я не смогла бы открыть для него щит в тот момент.

— В чем дело? — спросил он, усаживаясь рядом.

— Плохой день. А как у тебя?

Внимательные глаза изучали мое лицо. Я остановила взгляд на далеких деревьях и откинулась спиной на шершавый ствол.

— Успешно, пожалуй, — помолчав, все же ответил он. — Хотя все относительно.

— Как это?

— Чарли и тот второй шериф считали, что в участке Порт-Таунсенда завелся грязный коп. Мне нужно было проверить.

— А-а, поэтому тот шериф попросил Чарли, а он — тебя.

— Да, деликатное дело.

— И что в итоге?

— Они правы. Я проверил и удостоверился. Поэтому это успех. Но само по себе возникновение этой ситуации — провал системы.

— Да, о провалах я кое-что знаю.

Эдвард молчал, но вопрос так и висел в воздухе.

— Мы с Эмметтом встретили волков, — снова вздохнув, начала я. — Сета и еще какого-то. Тот второй хотел напасть на Сета. Мы защитили его. Он ведь — совсем ребенок. Но, вероятно, теперь у него будут неприятности из-за этого. Карлайл считает, мы не должны были влезать, — я скосила глаза на Эдварда и увидела сочувствие на его лице. — Ох, не говори, что он прав. Сама знаю.

— Я не собирался. Ты в порядке?

— Да, не у меня же проблемы с чокнутыми оборотнями вдвое больше меня.

А ведь они его стая. Резервация — единственное место, где он может быть принят. Выходило, что ему даже пойти некуда. Мы усложнили для него и без того непростую ситуацию дома. Глаза защипало. Я пару раз моргнула, прогоняя это ощущение, и уставилась на небо.

— Нет, я имел в виду…

— Эдвард, — перебила я.

— Да?

— Я люблю тебя.

— Но прямо сейчас не хочешь, чтобы я доставал тебя.

— Да.

— Ладно. Чем тебе помочь?

Я не знала. Мне не хотелось говорить, не хотелось ничего делать. Но мне определенно не хотелось и чтобы он уходил, поэтому я просто легла ему на колени, свернувшись рядом.

— Ты помогаешь.

Я пришла домой. Просто решила проветрить голову и сама не заметила, как ноги привели меня к коттеджу Чарли. Тихий старый дом, где пахнет едой и скрипят ступени на лестнице. Место, где все было просто. Где я всегда знала, что правильно. И хорошо со всем справлялась. Оно почти не изменилось, только с ветки большого клена теперь свисали самодельные качели. Добротные и крепкие, как и все, что делал Чарли. На кухне горел свет.

В кармане завибрировал телефон. Эдвард. Сообщение, в котором был лишь один символ — вопросительный знак.

Я быстро набрала ответ: «У Чарли. Все хорошо».

«Понял».

Я подождала немного, но он больше ничего не добавил.

Окно в моей комнате открылось плавно и бесшумно. Вопреки угрозам, Чарли не стал делать здесь кабинет, только добавил подушек, усадил мягкие игрушки в кресло-качалку, сменил покрывало на более детское, с какими-то животными на нем. Лисы — поняла я, посмотрев внимательнее. Ну, конечно, кто же еще. Здесь пахло Райли. И человеческим теплом.

Снизу доносилось бормотание радио и какие-то шорохи, иногда — чуть слышное позвякивание. Я скользнула на лестницу и, переступив скрипучую ступеньку, порхнула вниз. Прикоснулась к косяку двери в гостиную.

Немного выше отметки «Беллз, 5 лет» появилась новая зарубка с именем Райли, но вместо возраста стояла дата. Получается, она сейчас выше, чем была я в пять лет. Впрочем, это не давало лучшего понимания возраста, Чарли был ниже Эдварда, и Райли вполне могла получить его гены.

Чарли тихо ругнулся, и меня достигла тонкая струйка запаха крови. Горло тут же сдавило. Я постаралась сглотнуть першение, но кашель все же вырвался.

— Беллз?

Пройдя по короткому коридору, я заглянула на кухню. Чарли сидел за столом, разложив перед собой снасти в маленьких ячейках.

— Привет, пап.

— Ты чего крадешься в темноте?

— Захотелось прийти. Но не хотела беспокоить тебя.

— Это же как, интересно, ты можешь меня побеспокоить?

Я пожала плечами. Чарли слегка прищурился. Я знала, что он видит куда больше, чем мне хотелось бы показывать. Он всегда видел. Но еще я знала, сколь тактичен был мой папа, поэтому не удивилась его молчанию. Даже невольно улыбнулась.

— Что ты делаешь?

— А, это? Приманки. Хочешь присоединиться? Бери крючок, — предложил он, протягивая старую, испещренную засечками винную пробку.

Я воткнула в нее крючок и потянулась за нитью. «Вязать мух»⁽¹⁾ Чарли научил меня, мы с Эдвардом расстались, и, чтобы поднять настроение, отец таскал меня на рыбалку каждую субботу. Поднимая затемно. Вытаскивая на жуткий холод. Чтобы доставать из воды ледяную трепыхающуюся рыбу и потом тщетно пытаться отогреть пальцы о чашку чая из термоса. Как ни странно, это помогло.

Работа была почти ювелирной. Нужно сделать несколько витков у самого начала цевья крючка, чтобы закрепить нить. Взять несколько волокон из пучка перьев марабу и примотать их к крючку так, чтобы они выступали за его изгиб, образуя хвостик. Потом отрезать кусочек блестящего люрекса и обвить его вдоль всего крючка. Отщипнуть немного шерсти, накрутить её на нить и аккуратно намотать на крючок, создавая толстое, мохнатое тельце. Поверх него — снова люрекс. Держа тонкое перо за кончик, начать аккуратно наматывать его виток к витку вдоль всего тела мушки, создавая пушистую «юбку» из ворсинок, завязать узел. Острой иглой нанести каплю лака на узел и последние витки нити.

Раньше на одну «муху» у меня уходил целый час. Чарли справлялся минут за двадцать. В этот раз я почти достигла его скорости.

— Отлично, — весомо оценил Чарли, взглянув на мою приманку, усы изогнулись, выдавая улыбку.

Я потянулась за следующим крючком.

— Ничего… что я прихожу вот так? — спросила я, закрепляя нить.

— Ты о чем, Беллз? Это же твой дом.

— Да, но я ведь съехала.

— От того, что твои вещи теперь лежат в другом месте, дом не перестал быть твоим. Ясно?

— Ясно.

Я покрутила нитку между пальцами, захватывая между витками мягкую шерсть. Судя по запаху — оленью.

— Ты не знаешь, как там Гарри? — спросила я.

— Знаю, — кивнул Чарли. Затянул узелок и после этого продолжил. — Назначили дату операции. Сейчас готовятся везти его в Сиэтл.

— Для пересадки кожи?

— Угу. Лоскут возьмут с его же живота. Гарри говорит, всю жизнь готовился к этому моменту, отращивая запас.

— Кошмарная шутка, — сквозь смех ответила я.

— Да, Сью тоже не оценила, — хмыкнул Чарли, его щеки слегка порозовели. — Она ругала его за пузо, а теперь Гарри гордо называет это донорской базой.

Петли получились неровными, пришлось распустить их и сделать заново.

— Ворчит, что «бледнолицый эскулап» кудахчет над ним, как наседка.

— Как здорово, что он не унывает.

— Это же Гарри.

— Да уж.

Еще несколько минут работы, и я отложила готовую мушку в общую коробку. Рядом с идеально ровными приманками Чарли моя смотрелась... живой. Неидеальной, но старательной. Чарли время от времени проходился по моему лицу своим сканирующим взглядом шерифа Свона, но ничего не спрашивал, предлагая мне возможность для разговора вместо того, чтобы навязывать его.

— Мне кажется, я все делаю неправильно, — в конце концов призналась я фальшивой мухе на крючке. — Один человек сказал, что я незрелая. Может быть, причина в этом?

Чарли хмыкнул.

— Это была не критика. Просто как непреложный факт, что я, вроде как, не завершила развитие. Не до конца повзрослела.

— Ну, — Чарли поскреб бровь большим пальцем, рассматривая приманку со всех сторон. — И что, по-твоему, это значит?

— Я не знаю.

Что я… молодая и глупая? Недостаточно взрослая? Что вообще значит эта взрослость? Я посмотрела на Чарли. Да, он определенно был таким. Не из-за седины, покрывшей виски, а как-то внутренне. Понятнее не становилось.

— Ты помнишь себя двадцать лет назад? — я постаралась, чтобы вопрос звучал между прочим, Чарли подыграл мне.

— А как же. Шевелюра тогда еще не поредела. Щеголял кудрявой башкой. Девчонки западали.

— Никто сейчас не говорит «западали».

— Ну а тогда происходило именно это. В итоге женился, купил дом. Хорошее время.

— Ты изменился с тех пор?

Чарли помолчал, усы забавно скривились на одну сторону. Он закрутил леску, сделал пару аккуратных узелков.

— Тогдашний шериф — Харольд. Помнишь Харольда? Он разрешал тебе ставить печати, когда ты приезжала. Говорил, наймет тебя помощником шерифа. Нет?

Я покачала головой.

— Не важно. В общем, он называл меня «пацан». Меня это жутко злило, я даже отпустил усы, думал, буду выглядеть старше, и он перестанет, но на деле я просто стал «усатый пацан». Я тогда из штанов выпрыгивал, стараясь быть хорошим копом, хорошим отцом, мужем. Считал, что должен все предвидеть, быть в трех местах сразу. Если кто-то разбивался по пути из бара — моя вина. Я должен был чаще патрулировать эту дорогу. Если ты плакала — значит, я что-то делаю не так. Если твоя мама была расстроена — это потому что я не справляюсь, недостаточно бываю дома, не умею найти нужных слов. Я был нервным, почти не спал, работал сверхурочно, старался заботиться о вас с мамой. А Харольд — все одно — «пацан», и все тут.

— И что потом?

— Я все завалил. — Он отложил снасть и потянулся за кружкой с остывшим кофе. Смотрел не на меня, а куда-то на стол, бесцельно поворошил мелкие бусины в ячейке. — Твоя мама не выдержала, решила, что вам будет лучше без меня. Я совершал ошибки на работе. И как-то просто уснул за рулем. Все обошлось, но я приполз к Харольду. Он устроил мне форменную выволочку. Сказал, что я слишком много о себе возомнил. Что я — не… — Чарли вдруг поперхнулся, будто проглатывая какое-то слово, почти сорвавшееся с языка, — супермен какой. С чего я вообще взял, что могу все знать, все контролировать и на все влиять? «Повзрослей, спустись на землю, пацан. А когда примешь, что ты — не чертов господь-бог, прицепи на грудь сраный значок и иди делать то, что тебе по силам. Тебя наняли для этого, если ты не понял».

Я перестала вязать. Пальцы замерли, сжимая полуготовую мушку. В доме стояла такая тишина, что был слышен скрип стула и шелест нейлоновой нити.

— Как жестко.

— Но он был прав, знаешь. Постепенно я перестал корить себя, если не знаю ответа, научился жить с вопросами, принимать неудачи.

Он наконец посмотрел на меня. Не на мои руки, не на мушку, а прямо в глаза. В его взгляде не было ни осуждения, ни жалости. Только спокойная, твердая ясность.

— Пришлось понять, что я просто человек, и мои старания не всегда будут окупаться. Не самое приятное открытие.

— Как у тебя получилось?

Чарли снова хмыкнул и задумчиво нахмурился.

— Не знаю, Беллз, — после паузы признался он. — Наверное, я просто перестал измерять результат. Только усилия. Сделал, что мог? Считал это правильным? И ладно. Ну, а если ошибся… Можно себя загрызть, лечь и помереть. А можно исправить хотя бы что-то. Про… кхм, — Чарли прочистил горло, отрезал кончик нити, прежде чем продолжить: — Если потерял жену — нужно попытаться сохранить дочь, радоваться совместным каникулам или вязать мух ночью на кухне, — он кивнул на мои руки и смущенно потер нос, — хотя у нее наверняка есть занятия поинтереснее.

— Нет, — ответила я, откладывая катушку люрекса и встречая его взгляд. — Сейчас я именно там, где хочу быть.

Мы продолжили работать, обмениваясь редкими репликами, но по большей части в комфортном молчании. Я думала о его словах, а он просто был. Такой непоколебимый и прочный, что даже древний Елеазар показался бы рядом суетливым мальчишкой.

И в чём же секрет?

Кажущаяся простота формулы Чарли была обманчива. «Сделал, что мог» — это не о снисхождении к слабости. Это очищенная до кости расстановка приоритетов, которая у него давно превратилась в инстинкт. Не результат, а верность выбранному действию в момент его совершения. Потому что ретроспектива — роскошь тех, кто не отвечает за чужие жизни прямо сейчас, в эту самую секунду.

Его система — та же, что применяет патрульный на месте аварии: оценить угрозу, стабилизировать ситуацию, вызвать подмогу. И точка. Не терзаться, что не предупредил аварию за милю, а действовать в радиусе вытянутой руки.

Моя же проблема — я продолжаю жить в этом проклятом «если бы», пытаясь придумать, что могла сделать иначе. Прокручивать плёнку назад, чтобы переписать сценарий, который уже отснят. А Чарли давно переместился в «что теперь», в пространство после события, где остаётся лишь холодный, методичный разбор последствий и посильное исправление.

Я не могу перестать ошибаться. Но Чарли предлагал просто научиться без самобичевания переходить в режим «после», разгребать завалы, а не корить себя за то, что они образовались.

Звучало хорошо, эффективно. Правда «думать» совсем не равно «действительно так делать». Что я могла сделать прямо сейчас? Помочь Сету — нет, все варианты того, что я могла попытаться сделать для него, грозили только ухудшить ситуацию. Работать с книгой — тоже нет. Словаря у меня с собой тоже не было. Но кое-что все же было.

Я опустила глаза, машинально покручивая нить между пальцами, и попыталась почувствовать Чарли, как в детской игре, когда идешь вслепую с завязанными глазами и протягиваешь руку в неизвестность, стараясь нащупать кого-то. Чарли не прятался. Он просто встал у меня на пути, как дерево или камень — крепкий и надежный. Я попыталась окружить его, но он будто просто соединился с щитом, как две детальки лего, разные, но совместимые. От удивления я тут же отпустила его. Чарли поднял глаза и как-то странно потер ухо, но через пару секунд вернулся к работе. Я потянулась к нему снова. Щелчок, и щит снова будто стал вдвое больше. Отпустила. Чарли снова принялся тереть ухо. Как интересно. Последний раз. Щелчок. Чарли продолжает обматывать перо ниткой. Отпустила, и он снова тянется к уху. У меня вырвался тихий смешок.

— Придумала шутку, Беллз?

— Может быть.

— Ну и молодец, — улыбнулся Чарли.

Отец хотел, чтобы я осталась до утра или хотя бы позволила ему отвезти меня. Аргументы, что я как-то сама добралась до его дома, а Форкс — город, где никогда ничего не случается, не работали. В итоге мы договорились, что за мной приедет Эдвард. Меня смешила и слегка коробила эта железная вера в необходимость сопровождения как гарантии безопасности.

Занятно было наблюдать, как они буднично здороваются — кивком и кратким «Эдвард — Чарли». Прямо старые приятели или коллеги. И так же просто прощаются, демонстрируя почти карикатурное взаимопонимание, будто молчание наполнено смыслом, и они что-то обсудили, сказав всего два слова. Что-то, доступное только им. Мужчины.

Чарли остался стоять на крыльце, освещённый жёлтым светом из приоткрытой двери, уперев руки в бока, поэтому мы, как образцовые дети, пристегнули ремни, прежде чем помахать ему рукой и тронуться с места.

Я приоткрыла щит и успела прокрутить в голове, как выглядели со стороны они с Чарли, прежде чем контакт разорвался. Эдвард усмехнулся.

— Ты утрируешь.

— Ничуть. Это как в старом вестерне. Длинный дубль, крупный план. И один рейнджер кивает другому. Медленно так. И ты понимаешь: все, сейчас будет сцена с закатом.

— Как бы то ни было, я рад, что тебе лучше.

— Он обычно молчаливый, правда? Может быть, потому что не говорит пустых слов?

— Да, я тоже заметил. Что он тебе сказал?

— Чтобы я спустилась на землю, прицепила сраный значок на грудь и шла работать.

— Что?

— Я сама еще пытаюсь понять, как следовать его совету.

Привезли заказанную Эсми мебель, и дом обрел жилой вид, наполнился светом, звуками, запахами. Когда мне сунули под нос смету, пришлось сознательным усилием удерживать глаза в орбитах. Цифры плясали на бумаге с беспечностью, доступной лишь тем, для кого столетия — не срок, а вековые инвестиции — просто фон. Каллены деньги не считали. «Не твоя проблема», — сказала я себе, вспомнив урок Чарли. Если Эдвард с Эсми не моргнули глазом — значит, это в порядке вещей. Моя задача была в другом: составить список недостающих мелочей вроде полотенец или разобрать коробки, разложить безделушки. Или больше времени уделять щиту.

Элис время от времени принималась щёлкать пальцами у меня перед лицом, когда я, слишком увлекшись внутренними поисками, застывала посреди прохода с подушкой в руках, словно лунатик. Мой мир сужался до размеров невидимой сферы, в которой я пыталась уловить эхо чужих мыслей, а внешний — с его мебелью, светом и смехом Райли — уплывал, теряя чёткость. Но усилия не пропадали даром. Пока мы возились с расстановкой кресел, мне впервые удалось различить присутствие Элис и Эсми где-то рядом. Не укрыть их собой — только мимолётно коснуться. Но и этого хватало, чтобы сердце сжалось от чего-то, очень похожего на надежду.

Мы не стали дожидаться, когда будут готовы последние мелочи, вроде штор или новой каминной полки, перенесли личные вещи и к огорчению Эмметта переселили рыбок.

— Так, готова? — спросила я Райли, вставая рядом с ней на крыльце. — В какой стороне особняк?

— Там!

— Хорошо, насчет три. Раз…

Райли убежала вперед раньше, чем я сказала «два». Ее хихиканье эхом разносилось по лесу, я держалась позади, проверяя, не собьется ли она с курса. Особняк вырос перед нами через шесть с половиной минут. Мне одной днем ранее на этот путь понадобилось чуть меньше трех минут, Эдварду — две. Найти обратную дорогу Райли оказалось сложнее, и мы потратили почти вдвое больше времени. Пробежали снова к особняку, и еще раз к дому, пока время в оба конца не сравнялось.

На таком расстоянии при верном направлении ветра можно было уловить шлейф дыма из камина или низкий гул мощной музыки, но не более. И в то же время в случае беды помощь оставалась в считанных минутах стремительного бега.

К вечеру похолодало, мы укрылись от дождя на веранде, укутав Райли в плед, и просто слушали, как стучат капли по крыше. Лес больше не пах летом. Исчезла сладкая пыльца луговых трав, а густой, смолистый аромат хвои стал острее, приобрёл лекарственные нотки. Его теснили новые запахи: терпкая горечь пожухшего папоротника, кисловатая влага гниющих ольховых листьев и густой, почти осязаемый аромат грибов, пробивавшихся из-под мха. Над всем этим витала первая металлическая прохлада — предвестник заморозков. Наступила осень.

Тревога за Сета грызла меня изнутри, как зубная боль. Мозг услужливо подкидывал варианты: позвонить Сью Клируотер, сделать вид, что интересуюсь здоровьем Гарри; напрямую вызвать Сэма на разговор; попросить Эдварда ненавязчиво выведать что-то у Эмбри. Но каждый раз рука сама опускалась. «Это не помощь, — сухо напоминала я себе, повторяя урок Чарли. — Это попытка заткнуть свою совесть. Ты поможешь не ему, а себе — унять тревогу».

Никогда бы не подумала, что не делать ничего может оказаться так сложно. Я направила энергию на тренировки с Джаспером, представляла вместо его лица морду того чёрного волка. В какой-то момент совсем забывшись, я оказалась нос к носу с Джаспером, держа его за горло. Что-то рвалось изнутри сквозь грудную клетку и вырвалось смесью рева и рыка. Звук отразился от деревьев и вернулся эхом, ударив по слуху. Это я сделала?

— Ой, — я отпустила Джаспера, виновато отскочив назад.

Он уважительно кивнул, в удивлении подняв брови.

— Еще раз, — спокойно сказал он.

Квилеты вышли на связь сами через пару недель. Я сидела на крыльце, наблюдая, как Эдвард деловито вычищает забитую листьями водосточную трубу. Телефон завибрировал, разнося в тишине лесного утра монотонный гудок.

— Твой, — бросила я.

Он кивнул, не отрываясь от работы, и жестом предложил мне залезть к нему в карман. На дисплее высветилось: «Шеф Свон». Чарли звонил Эдварду редко и только по делу. Я нажала «ответить» и включила динамик.

— Привет, пап.

— Беллз, — голос отца был напряжен, сух. — Эдвард с тобой?

— Он здесь, — отозвался Эдвард, откладывая в сторону ветку.

— Хорошо. Мне нужно, чтобы ты приехал. Сегодня вечером. Но не в участок, домой.

В его тоне не было волнения, только весомая настойчивость. Эдвард вопросительно посмотрел на меня, я пожала плечами.

— В чем дело, Чарли? — спросил он.

— Касается наших общих соседей с севера. Им нужна помощь, которую моя служба оказать не может. А твои навыки могут пригодиться.

Пауза на том конце провода затянулась на пару секунд.

— Адли говорит, — добавил Чарли уже чуть тише, — что у вас есть должок, это возможность его вернуть.

— Я приеду.

Звонок прервался. Эдвард медленно вытер руки, его лицо стало сосредоточенным, почти сердитым. Что могло понадобиться от нас индейцам?

— Похоже, — сказал Эдвард, глядя куда-то в сторону резервации, — у Сэма совсем не осталось вариантов, раз он решил обратиться к нам.

Я промолчала. Если Сэм оказался в тупике и просит помощи, не у кого-нибудь — у Эдварда, — случилось что-то очень-очень плохое.

1) Пара слов о вязании мух: https://vk.com/wall-224518505_873

Вернуться к тексту

Вольво наконец был готов. Эдвард провёл ладонью по безупречно гладкому капоту, в его глазах вспыхнула почти мальчишеская гордость, с которой он всегда говорил об этой машине. Для него Вольво всегда была «Он» — живое, послушное воплощение скорости и точности. Я была уверена, что у этого Вольво есть имя — Эдвард никогда не называл его вслух, но иногда казалось, оно вот-вот сорвётся с его губ.

Вольво сильно досталось при пожаре, Розали выходила его, и теперь он сверкал, как новенький. Эдвард поерзал, отодвинул кресло, настроил зеркала и будто слился с сиденьем. Не глядя потянулся к зажиганию, выжал газ. Вольво взревел утробным раскатистым басом, не трогаясь с места. Затих. Зарычал снова, теперь выше, послушно ожидая команды.

— Да-а, — широко улыбнулся Эдвард.

Мой смех оборвался, когда меня откинуло на сиденье, и деревья устремились навстречу. Эдвард обернулся, будто проверяя, разделяю ли я его восторг. Я не стала его дразнить. Он был счастлив. Без оговорок, без теней прошлого или будущего. Простым наполненным моментом. И это согревало. Улыбнувшись, я опустила стекло, впуская ветер в салон.

У дома Чарли стоял синий грузовик Сэма, но когда мы вышли из машины, стало очевидно, что приехал он не один: сквозь звериный дух оборотня пробивался второй — не столь раздражающий обоняние, но от которого зашевелилась темнота внутри и скрючились пальцы в желании вонзить во что-то когти. Воздух прошел сквозь напряженное горло с тихим шипением.

— Тише, — сказал Эдвард. — Ему что-то нужно от нас, так что будет вести себя прилично.

Я провела языком по зубам, чувствуя легкое онемение от яда. Дом заполнял аромат кофе, не давно остывшей кружки где-то на расстоянии вытянутой руки от Чарли, а чего-то более крепкого, насыщенно-горького. Так пахло дома, когда я поздно возвращалась со школьных танцев. Или когда Чарли брал домой работу. Он все еще был в форме, когда открыл дверь, только избавился от оружия.

Билли Блэк встретил нас прямым надменным взглядом и молчанием. Хотя он уже несколько лет сидел в инвалидном кресле, этот человек умел смотреть так, что казалось, он стоит вровень с тобой или даже выше.

— Привет, Белла, — раздалось сбоку.

Сэм прихлебывал кофе, глядя на нас из-под тяжелых век. Он похудел, щеки ввалились. Будь он хладным, я бы решила, что он очень голоден, настолько черными показались его глаза и темными — круги под ними.

— Привет. Выглядишь, как один из наших.

Он белозубо усмехнулся и прижал кулак ко рту в попытке подавить зевок.

— Давайте сразу к делу, — предложил он. — К нам обратился совет старейшин из резервации Куинолт. Им нужна помощь, но я не могу сейчас поехать. Отправить Пола или Эмбри — тоже не вариант. А остальные слишком молоды.

— Какого рода помощь? — спросил Эдвард.

Я подумала, что там мог объявиться хладный, но тогда бы они не обратились к Чарли. К тому же Куинолт занимала значительную часть территории Олимпийского полуострова, то есть нашей территории. Охранять ее от других хладных было нашей работой, ни о каком одолжении речи бы не шло.

Сэм кивнул в сторону Чарли. Он отставил в сторону свою кружку.

— Убили девушку из резервации, — голос звучал сухо.

Снова. Почему всегда убивают женщин?

— Разве это не дело племенной полиции? — спросил Эдвард.

— Девушка работала в Абердине, в супермаркете. После смены она и еще двое других встречались на парковке у закусочной и вместе ехали домой. Но в тот день так и не пришла.

— Значит, считается, что она пропала в городе, — подвел итог Эдвард. — Тогда это подпадает под юрисдикцию полиции штата.

— Точно, — снова кивнул Чарли. — Вот только тело нашли на территории резервации. В паре километров от границы.

Эдвард со значением кивнул, будто что-то понял, и скрестил руки на груди. Я подавила желание поднять руку, как в школе.

— Что это значит? — спросила я.

— Это значит, — ответил Эдвард, — что офис шерифа останется в стороне. Дело возьмет племенная полиция, но они могут вести расследование только на территории резервации. А убили ее очевидно не там. И даже если бы они что-то нашли, не смогли бы арестовать подозреваемого.

— Почему?

— Потому что полиция резервации и племенной суд могут вести дела и назначать наказания только против индейцев.

— А если ее убил не-индеец?

— Тогда их руки связаны. Они нашли хотя бы что-то? Отпечатки? ДНК?

— ДНК есть, — кивнул Сэм. — У нее под ногтями была кровь.

— И?

— Лежит в лаборатории штата, — ответил Чарли. — Под номером сто сорок шесть. Будет готово месяцев через десять.

— Десять месяцев? Им нужен почти год, чтобы дать полиции имя убийцы?

— Нет, Беллз. Им нужен почти год, чтобы сделать анализ. А потом его нужно сравнить с другими образцами в федеральной базе.

— Вот только, — вмешался Эдвард, — племенная полиция не имеет доступа к этим базам.

Чарли указал на него пальцем, подтверждая правдивость его слов.

— Но у кого-то же этот доступ есть? Чтобы сравнить.

— ФБР, — кивнул Эдвард. — Нужен официальный запрос через ФБР или прокуратуру штата. А они запрос делать не будут, если сами дело не ведут.

Чарли хмыкнул. Молчащий все это время Билли скривился.

— ФБР дело не возьмет, — сказал Сэм.

— Почему?

— Нет ресурсов, — Чарли загнул палец. — Не так важно, как терроризм, например, или наркокортели. Нет подозреваемого, — еще один, — нет места преступления, нет улик, нет доказательств, что убийца не из резервации.

— Но разве… анализ ДНК в этом не поможет?

— Поможет, если кто-то его сделает и сверит с базой. Но ФБР делает такой анализ, только если сами ведут дело. А нет результатов анализа — у федералов нет оснований дело забрать. Ловушка-22.

— Но… — я набрала воздуха, но слов просто не нашлось. Как это может так работать? — И что теперь?

— Ничего, Белла, — ответил Сэм, потянувшись за кофейником. — На этом все закончится.

— Как это? — Я обвела взглядом всех по очереди, одно хмурое лицо за другим. И увидела, что никто, кроме меня, не удивлен, никто даже не злится. Для них это просто… привычно. — То есть, если ты не индеец, ты можешь просто убить человека из резервации, оставить тело на земле племени. И ничего за это не будет? — В ответ молчание, не считая хмыканья Чарли. — Почему?

— Такова жизнь, детка. Бюрократические петли бывают не хуже удавки.

— И все об этом знают? — новый вопрос вырвался у меня раньше, чем я поняла, кто именно мне ответил.

Билли Блэк сам, добровольно заговорил со мной, даже не назвав кровопийцей или безвременно почившей. Он сказал «детка», как много лет назад, когда был для меня «дядя Билли». Я уставилась на него, даже не обратив внимания, что говорил Чарли. Билли, поняв свою оплошность, демонстративно отвернулся, поджав губы.

— А вот если бы индеец убил белого, — сказал Сэм, — дело автоматом, сразу же, попало бы к федералам.

— Но это же бред какой-то, — пробормотала я, опускаясь на стул.

— Добро пожаловать в наш мир, — невесело улыбнулся Сэм.

— Что вы хотите от меня? — спросил Эдвард.

Ему ответил Билли, кратко, жестко:

— Имя.

— Как давно это было?

— Три месяца.

Ого… Что вообще можно найти спустя три месяца?

— Тело девушки?

— Передано семье для последнего путешествия. Но есть вещи, что были на ней.

— Они должны быть у полиции.

— Тебе позволят осмотреть их.

— Вещи, фотографии, отчеты, заключения?

Билли помолчал, прищурился, глядя на Эдварда, но все-таки кивнул:

— Я договорюсь.

— Это может быть кто-то проезжий. Турист, дальнобойщик, сезонный работник. Тогда шансов мало.

— Было бы все просто, мы бы не разговаривали сейчас.

Эдвард вздохнул.

— Ладно. Чарли, нужно, чтобы людям в городе напомнили об этом деле. Местный шериф может обратиться к горожанам?

— Да, это можно устроить.

— Нужно назначить дату, объявить заранее, чтобы люди начали судачить. Можно намекнуть о каких-то новых зацепках, чтобы слух дошел до убийцы.

— Сделаем.

— Я буду в резервации завтра утром.

— Добро.

Все зашевелились, собираясь расходиться, застучали кружки, отставляемые в сторону, заскрипели колеса кресла Билли. Они все решили так быстро, не будь здесь меня с моими глупыми вопросами, весь разговор отнял бы всего пару минут. У меня остался еще один.

— А что будет с убийцей?

Все стихло. Никому другому этот вопрос неясным не казался. Чарли встал и, взглянув на Билли, вышел из кухни, хлопнула входная дверь.

— Его судьбу решит семья девушки, — ответил мне Блэк.

— И Чарли согласен с этим?

— Откуда Чарли знать? — абсолютно серьезно спросил он, задержал на мне взгляд на несколько секунд и принялся крутить колеса.

Сэм кивнул нам на прощание и вышел следом. Спохватившись, я успела догнать его в прихожей.

— Можно спросить?

— А ты точно хочешь услышать ответ?

— Насчет Сета.

— А, ты об этом…

— Похоже, мы вмешались, куда не следовало.

— Это не вопрос.

— Я… У него все в порядке? То, что мы вступились за него, не сделало хуже?

— Ну, популярности ему это не прибавило. Но он с этим справится. Стая — его семья, Белла. Всем новичкам трудно поначалу. Мы с этим разберемся.

Не дожидаясь ответа Сэм вышел за дверь. Едва ли он мог бы более явно сказать мне не лезть не в свое дело, не нагрубив.

Домой мы ехали молча. Прощание с Чарли тоже вышло немногословным. Когда мы вышли, он стоял на крыльце, провожая взглядом задние огни пикапа Сэма. Руки в карманах, брови сведены. На меня он не смотрел и, кажется, вообще был не слишком рад моему присутствию. Эдвард — напротив, оставался спокоен, собран, внимателен. Он немного задержался рядом, прежде чем закрыть дверь с моей стороны, но не попытался выяснить, о чем я думаю. Салон наполнял только гул двигателя и тиканье часов у Эдварда на руке.

— Что такое «ловушка-22»? — спросила я, и мой голос прозвучал неожиданно громко в этой тишине.

Он медленно перевёл на меня взгляд, будто возвращаясь из далёких расчётов.

— Это… ситуация в законах или правилах, когда выполнение одного условия делает невозможным второе, но без второго невозможно выполнить первое. Например, летчик в военное время может быть освобожден от полетов в случае сумасшествия. Но если он обратится с таким прошением, это будет означать, что он достаточно вменяем, чтобы понимать опасность вылета. А значит, сумасшедшим быть признан не может. Логическая западня.

— И что делают, когда возникает эта ловушка?

— Ничего. Это поломка, бюрократическая машина останавливается.

— И много в этой машине таких поломок, раз у них даже свое название есть?

— Хватает.

— Откуда ты столько знаешь об этом?

— Учился на юридическом. Когда-то. В один из периодов студенчества.

О-у, верно. Он ведь упоминал как-то.

— Они линчуют его. — Эдвард промолчал. — Ты ведь против такого. Почему ты согласился?

Конечно, можно было сказать, что Эдвард не убьет никого лично, его роль — только дать имя. А остальное — на совести индейцев. Но это была бы трусливая позиция. Правда же заключалась в том, что его сделали инструментом казни. И он не стал бы прятаться за отговорками. Эдвард вздохнул.

— Адли прав, мы в долгу перед ним. К тому же нам полезно укрепить союз со стаей. Но главное — сама ситуация. Будто жизнь этой девушки ничего не стоит. Это неправильно. Ее семье отказали в правосудии. Можно помочь им найти ответы, но не так, как хочет Билли.

— О чем ты?

— Они что-то не договаривают. Почему ФБР не забрали дело?

— Чарли, вроде бы, объяснил.

— Чарли назвал причины, почему такие дела не двигаются. Хотя бы формально назначается агент, который положит папку себе на стол к еще десяти таким же, будет звонить раз в неделю. Помощь не великая, но хотя бы очередь на лабораторные исследования подвинется. Но чтобы они вообще не взяли убийство на федеральной земле? Чарли тоже считает это странным. И еще: десять месяцев — огромный срок даже для лаборатории штата по запросу племенной полиции. Это значит, запрос в самом хвосте приоритетов. Почему так? И почему они пришли к Сэму только сейчас?

Как много вопросов. А мне странным показалось только то, как работает система. И именно это никого не удивило.

— Что будешь делать? — спросила я.

— Искать правду. А дальше — по обстоятельствам.

До резервации Куинолт была всего пара часов пути, поэтому мы спокойно провели вечер дома, уложили Райли спать и постарались не слишком много думать об услышанном. Я следовала совету Чарли: концентрироваться на том, что было в моих силах. Мысленно перебирала список приоритетов, помня верхние строки. Райли. И Эдвард.

Было еще темно, когда его дыхание изменило ритм — глубокий, осознанный вдох, в котором явно слышалась невысказанная мысль, что-то за пределами тишины предрассветного часа. Его прикосновения стали тягучими, нарочито-медленными, в нежности проступила созерцательная, почти печальная методичность. Не ласка. Запоминание. Палец, скользящий по линии ключицы, ладонь, с легким давлением повторяющая изгиб бедра, будто стараясь запечатлеть ощущение в памяти.

— Пора? — выдохнула я, коснувшись кончиками пальцев его щеки, чувствуя под кожей небольшое напряжение челюсти.

— Почти.

Его губы коснулись моего виска, потом — уголка глаза. Тактильный путь, проложенный в неторопливом, почти ритуальном темпе. Я закрыла глаза, позволив себе не думать, просто чувствовать. Прохладная, знакомая твердость его плеча под моей щекой, влажный след на коже, шелковистость коротких волос под пальцами, мерный, ненужный, но такой живой ритм дыхания у моего уха. Скольжение ладоней по спине. Его аромат на сгибе локтя, где кожа кажется тонкой, просвечивающей. Вкус поцелуя.

Затяжной вздох — не знаю, чей — и я в последний раз прикоснулась к его губам, прежде чем отстраниться и обмякнуть на подушках. Эдвард провел ладонью по моему телу вниз, по животу, бедру, к колену. В звенящей тишине это было так громко — шёпот его кожи на моей. Он отвернулся и плавно поднялся. В воздухе парили пылинки.

Я попыталась расчесать пальцами сбившиеся волосы, но быстро сдалась и просто лениво наблюдала, как он собирается, выходит из комнаты и возвращается обратно, роется в шкафу. Такой сосредоточенный, будто готовится к бою.

Четкие спокойные движения, совсем не похожие на вздрагивающее напряжение мышц под кожей, когда я прижималась к ней губами. Заметив мой взгляд, он улыбнулся, подошел ближе, сел на край кровати и протянул руку с расстегнутой манжетой. Я поднялась под пристальным вниманием его потемневших глаз, скользнув пальцами по запястью, застегнула пуговицу. Он протянул мне второе.

— Всегда тяжело уезжать от тебя, — проговорил он.

— Ну, — закончив со второй манжетой, я подняла его руку к своему лицу, прижалась щекой к ладони, ощутила гладкость костяного кольца на коже, — значит, быстрее вернешься.

— Позвони мне, если… — начал он, и я почувствовала, как напряглись мышцы его запястья.

— Эдвард, — аккуратно перебила я, — ты даже полуостров не покинешь. Да и что тут может случиться?

— Привычка, — поморщившись, признался он. — Мне было спокойнее, когда вы оставались в особняке.

— Ты про тот особняк, что в двух минутах отсюда?

Эдвард промолчал.

— Все будет в порядке.

— Ты не против, если я возьму пикап? Вольво будет слишком заметен.

— Конечно.

— Если тебе нужна будет машина…

— Вольво я все равно брать не стану, — парировала я, прежде чем он договорил.

— Да, — Эдвард сделал вид, что задумался, поджав губы. — Собственно, я это и хотел сказать. Не вздумай.

Повернув голову, я укусила его за основание большого пальца. Эдвард засмеялся.

— Он тебе еще понравится.

— Обычно, если мне приходится садиться за руль Вольво, все заканчивается не очень хорошо.

— Если бы ты водила его чаще, статистика была бы другой.

— Предпочту не проверять. Эта машина будто на стероидах. Приделай крылья — и будет истребитель.

— Но это тоже хорошая машина.

— Тоже?

Эдвард поджал губы, поняв, что сказал лишнее.

— «Тоже» подразумевает, что есть ещё одна «хорошая машина» в этом разговоре. Ты что, сейчас похвалил пикап?

— Я оговорился.

— Нет, ты сказал именно это. Признай, ты проникся к старику.

— То, что Розали впихнула в него нормальный двигатель и перебрала всю ходовую, не сделало его спортивным седаном. Устойчивость — да, появилась. Но аэродинамику кирпича, увы, не изменить, — проворчал он с деланной серьёзностью, будто читал технический отчёт.

— И тем не менее, — подсказала я.

— И тем не менее… — Эдвард сдался, выпустив долгий, театральный вздох, — эта груда металлолома хорошо справляется. Да.

— Но он же прекрасен! — воскликнула я, чувствуя, как расплываюсь в самодовольной улыбке. — В нём есть… душа. Характер.

— У тебя всегда были странные вкусы, — покачал головой Эдвард, отступая к двери. — Но не мне жаловаться.

— Почему ты так упорно отрицаешь? Боишься, что «Он» услышит?

— Не понимаю, о чем ты, — бросил он через плечо, но уголок рта дёрнулся.

Эдвард ретировался, ушел заглянуть к Райли. Я накинула халат на плечи, чтобы проводить. Мы вышли в предрассветную мглу. Воздух был чистым и ледяным, пропитанным запахом гниющих листьев и далёкого океана. Небо на востоке лишь чуть посветлело, из чернильного став тяжёлым, серым. Туман висел в низинах, окутывая стволы пихт. Я остановилась у края некрашеного деревянного крыльца, стопами ощущая леденящую влагу досок. Стоя на земле, Эдвард был почти вровень со мной. Было так удобно его целовать.

— Ciao, amore mio, — прошептала я.

— A presto, mia bella, — улыбнулся в ответ он.

К дому не вела ни асфальтовая лента, ни даже накатанная грунтовка. Обе машины оставались в гараже недалеко от особняка. Я смотрела Эдварду вслед, но его силуэт быстро растворился, утонул в серой хмари леса.

Я уже сделала шаг к двери, как вдруг ветер — внезапный, колкий — коснулся шеи, принеся с собой не только холод. Я замерла. Кожа рядом с ухом натянулась, а в горле тут же выступила острая сладость яда. Резко обернувшись, я втянула носом воздух. Ну вот опять. Запах мокрой шерсти, звериного пота и... чего-то кислого, тревожного. Оборотень.

Минута. Две. Обостренный слух улавливал шелест падающей с сосен хвои и отдалённый крик вороны. Ни шороха, ни взгляда из чащи, ничего, что выдавало бы присутствие крупного хищника. Напряжение медленно стекало с плеч, оставляя после себя лишь лёгкую дрожь в пальцах. Ветер, должно быть, принёс эхо старого следа, затерянного в чаще. Решив, что так и есть, я в последний раз окинула взглядом опушку и зашла в дом.

Примечание:

До 2013 года племенные суды в США, в силу исторически сложившейся правовой аномалии, были практически лишены возможности привлекать к ответственности не-индейцев, совершивших преступления на территории резерваций. Эта норма была закреплена прецедентным решением Верховного суда 1978 года по делу Олифэнт против племени Суквоимиш. Юрисдикция в таких случаях принадлежала федеральным властям — ФБР и прокуратуре США. Однако на практике перегруженная федеральная система демонстрировала шокирующее бездействие: дела, особенно где жертвами были коренные жители, а улик было мало, часто не возбуждались или расследовались формально. Полиция штатов была столь же бессильна, поскольку резервации имеют статус федеральных земель и находятся вне их компетенции.

Этот «правовой вакуум» усугублялся критической нехваткой ресурсов и технологической изоляцией племенных правоохранительных органов. У них не было прямого доступа к ключевым национальным базам данных, таким как Система индексации комбинированной ДНК (CODIS) или автоматизированная система идентификации по отпечаткам пальцев (IAFIS). Чтобы проверить улики, племенная полиция должна была обращаться к федеральным партнерам или властям штата через бюрократические процедуры, которые могли длиться месяцами. Образцы ДНК и вещественные доказательства годами пылились в очередях перегруженных федеральных лабораторий, а запросы терялись в канцелярской рутине.

Результатом стала ситуация де-факто безнаказанности для не-индейских преступников, действовавших в резервациях. Согласно правительственным отчетам и исследованиям правозащитных организаций, вплоть до конца 2000-х годов федеральные власти отказывались возбуждать дела в более чем 50% случаев тяжких преступлений против коренных жителей, а в отдельных резервациях этот показатель достигал 70%. Особенно тревожной была эпидемия насилия в отношении женщин: около 84% индейских женщин подвергались насилию, что в 2.5 раза чаще, чем женщины других рас, и в 86% случаев, по данным Министерства юстиции, преступниками были не-индейцы, чья фактическая неприкосновенность была гарантирована этой системой (отчет Министерства юстиции США 2016г.). 4200 нераскрытых случаев пропажи без вести и убийства представители коренного населения зафиксировано на 2010 год.

Ограничения носили и географический характер: юрисдикция племенной полиции заканчивалась на границе резервации. Если преступник скрывался за её пределами, офицеры не могли его преследовать, а были вынуждены надеяться на добрую волю шерифов соседних округов. Более того, до 2013 года племенные суды были ограничены в санкциях даже в отношении членов племени, имея право назначать максимальное наказание в виде всего одного года лишения свободы. Эта норма, закрепленная в Законе о правах индейцев 1968 года, подрывала легитимность племенного правосудия в глазах федеральных властей, создавая порочный круг недоверия.

Трагические истории, подобные описанной, — не исключение, а отражение системного кризиса. Дела Даниэль Линн "Данни" Триб (14-летняя девочка из племени Юпик, которая была изнасилована и убита в 2005 году в брошенном здании на Аляске, в деревне Манилак)*, Энни Мэй Акуч (убитой в 1975 году на территории резервации Пайн-Ридж в Южной Дакоте), дело в резервации Кроу (Монтана), 2000-е гг.: не-индеец изнасиловал женщину из племени, ФБР отказалось возбуждать дело «из-за недостатка улик» — лишь верхушка айсберга. В каждом случае семьи натыкались на стену бюрократического безразличия, расовых стереотипов и прямой дискриминации, годами борясь за возбуждение расследования.

Племенная полиция хронически недофинансировалась на федеральном уровне, испытывая острую нехватку не только современной криминалистики, но и базовых ресурсов: исправных патрульных машин, средств связи, квалифицированных кадров. Часто один офицер отвечал за территорию, сравнимую с целым округом, что делало тщательное расследование убийства или нападения почти невозможным.

Первая попытка разорвать этот порочный круг была предпринята лишь в 2013 году с принятием исторических поправок к Закону о насилии против женщин (VAWA). Они, при соблюдении строгих процессуальных условий, впервые за более чем 35 лет предоставили племенным судам право осуществлять уголовное преследование не-индейцев в делах о домашнем насилии, преследовании и нарушении запретительных приказов на территории резерваций. Это был прорыв, но его рамки оставались узкими, не покрывая, например, преступления, совершённые незнакомцами.

Широкое общественное осознание масштабов национального позора пришло с движением MMIW/MMIP (Пропавшие и убитые женщины и представители коренных народов), которое вывело проблему на первые полосы. Законы Саванны (2017) и Ноут-Ивейша (2020) стали следующими шагами, направленными на создание национальных протоколов по поиску пропавших и улучшение координации между десятками разрозненных правоохранительных юрисдикций.

Таким образом, действие главы, разворачивающееся в 2009 году, попадает в самую сердцевину этой мрачной эпохи. Это время, когда правовая система США де-факто отказывала целым общинам в защите, а для семей жертв обращение к помощи старейшин, духовных лидеров или даже частных лиц зачастую оставалось единственной, отчаянной попыткой добиться справедливости, которую государство обеспечить не могло или не хотело.

*Тут, наверное, нужно уточнение, что на Аляске нет резерваций как таковых, есть т.н. «деревни по закону ANCSA». Но правовой статус и юрисдикция там еще более запутанные и приводят к подобным коллапсам, поэтому этот случай я тоже включила.

Рыбки кружили под поверхностью воды, ловя мелкие тонущие гранулы. Райли подождала, пока они соберут их все, прежде чем насыпать еще немного — четко отмеренную крошечную щепотку. Консультант в магазине сказал нам, что корма можно давать ровно столько, сколько две рыбки способны съесть за пару минут, и Райли ответственно выполняла его инструкции. Совсем немного корма, но каждый день. Поразительная дисциплина для такой малышки.

— Райли, ты не поела, — заметила я, когда она убрала коробочку и задвинула крышку.

— Не хочу, — мотнула головой она.

— Совсем? — Тишина. — Согреть тебе крови?

— Нет.

— Печенье? — предприняла я последнюю попытку.

Она снова мотнула головой. Райли не хочет печенье?

— Ты в порядке, малыш?

Я положила руку ей на лоб, присмотрелась к глазам. Покраснения нет, температура обычная, все как всегда.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

Райли пожала плечами.

— Когда вас не было, Эмметт ел со мной, — пробурчала она.

— В смысле пил?

— Нет, просто ел тоже.

— Обычную еду?

Кивок. Я мысленно содрогнулась. Человеческая еда во рту, скользит по горлу вниз. Рыхлая, кусочками. Брр. А потом проделывает обратный путь, впитав еще и вкус яда. Боже. Что заставило Эмметта это делать?

— Ты отказывалась есть, когда нас не было?

— Не отказывалась. Просто не хотела.

— И теперь снова не хочешь?

— Вы не едите. И даже не ходите на охоту каждый день.

— Да, но у нас все немного по-другому.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю что?

— Что по-другому? Может быть, так же. Ты сказала, что не знаешь ответов.

— Я точно знаю, что всем нужно есть. То, что принимает организм.

— Мой организм сегодня не принимает, — авторитетно заявила она, упрямо насупившись.

— Ладно, — немного растерявшись ответила я. — Но скажи мне, если проголодаешься, хорошо?

Она кивнула, но будто не в ответ на мою просьбу, а сама себе, подводя черту. Вернулась к рыбкам и принялась водить пальчиком вдоль стекла. Одна из рыбок плыла следом, заинтересованная.

И что это было? Я не собиралась мучить ее овощами с самого утра, вместо этого приготовив на завтрак курицу и свежие булочки с ягодами. Обычно Райли они нравились. Она с удовольствием ела мясо, практически в любом виде и в большем количестве, чем ожидаешь от такой крохи. Но сегодня не хотела. Если она плохо ела, когда нас не было, это объясняло, почему так быстро закончился запас крови. Может быть, ей теперь нужно больше крови и меньше человеческой еды?

Я понюхала тарелку. Неплохо, если говорить о запахе как таковом, но стоило представить кусочек курицы во рту, и горло сдавило тошнотой. Как Эмметт это делал? Если так будет продолжаться, и мне придется научиться.

Эдвард уехал, к тому же подошел срок очередного осмотра у Карлайла. Я подумала, что она могла немного дуться еще и из-за этого. Все происходило довольно быстро, Карлайл измерял ее рост, вес, размах рук, расстояние между глазами и окружность головы. Проверял зубы и давал решать разные задачки. Единственным неприятным моментом был анализ крови, но обычно Райли переносила его стойко. А сегодня по пути в особняк она молча хмурилась.

— Поиграем в «что я слышу»? — предложила я.

Райли мотнула головой.

— Что с тобой сегодня?

— Почему он опять уехал?

Оу.

— Его попросили помочь.

— Почему всегда просят его?

— Это работа, Райли. Как у Чарли, Карлайла или Розали. К тому же папа уехал недалеко и скоро вернется.

— Дурацкая работа. Зачем она нужна?

— Всем нужно какое-то дело. Чтобы быть целым, мы соединяем много кусочков. Семья, работа, изучение нового. У тебя тоже…

— «Когда-нибудь», «потом», «у тебя тоже будет». Ты всегда что-то такое говоришь.

— Эй, я понимаю, что ты расстроена, но не груби мне, пожалуйста.

Она промолчала, не извинилась, но и не ответила в том же духе. Я подумала сказать, что и для меня, и для Эдварда она — самый важный кусочек, по решила, что она просто не захочет слушать. Почему-то мои слова разозлили ее. Она продолжала дуть губы и тихо рассерженно сопеть.

— Скучать — это нормально, — вместо этого сказала я. — Но нельзя присвоить человека, даже если очень его любишь. У него должно оставаться что-то свое, отдельное.

— Почему?

— Потому что иначе это была бы клетка. Как твои рыбки, которые никогда не увидят моря.

Райли резко остановилась, обернулась ко мне, распахнув глаза. Черт. Кажется, я сказала что-то не то. Раньше, чем я придумала, как это исправить, она отпустила мою руку и убежала вперед. Я легко догнала ее, но просто продолжила бежать рядом.

— Привет, маленький мишка! — поздоровался Эмметт с дивана, когда мы вошли, но Райли проигнорировала его и побежала вверх по лестнице. — Chi ha fatto del male all'orso⁽¹⁾?

— Io⁽²⁾.

— Che vergogna⁽³⁾! — поцокал языком он.

— Сама знаю.

Глубокий вдох. Не сожалеть о сделанном, а разбираться с последствиями. Просто делай, что можешь.

В кабинете Карлайла она продолжала упрямо молчать, но автоматически выполняла его просьбы: поднимала и опускала руки, нажимала на кнопку, услышав едва различимый писк. Карлайл протянул ей новую головоломку — несколько причудливо изогнутых, соединенных между собой металлических деталей. Обычно она радовалась таким штукам, с азартом разгадывая, как открыть кубик или отделить части. Сегодня же она лишь безучастно вертела железки в руках, лицо ее оставалось непроницаемым. А когда дело дошло до анализа, руку она не протянула, а спрятала за спину.

— Тебя что-то беспокоит, Райли? — спросил Карлайл, не настаивая, опускаясь перед ней на корточки.

Она лишь отрицательно покачала головой, уставившись куда-то в сторону от него.

— Это новый вакутейнер. Мы его уже пробовали, и было почти не больно.

Райли отвернулась.

— Она сегодня не в настроении договариваться, — пояснила я. — Ничего, если мы сделаем его позже?

— Да, думаю, это вполне может подождать пару дней до моего возвращения.

— Ты тоже уезжаешь? — наконец заговорила Райли.

— Да, меня ждет пациент в Сиэтле.

— О, верно. Операция Гарри, — вспомнила я. — Она сегодня?

— Да, я напросился поприсутствовать.

— Вы не сами будете оперировать?

— Нет, Белла, — улыбнулся Карлайл. — Такого я не умею. Вот и надеюсь чему-нибудь научиться.

— Ты будешь учиться? — удивилась Райли.

— Да. Люди придумали потрясающую вещь: они возьмут кусочек кожи с живота человека, перфорируют и положат на руку — где после сильного ожога нет кожи. Благодаря отверстиям, этот маленький кусочек растянется, накрывая участок вдвое больше.

Райли пару раз молча моргнула и обернулась ко мне в поисках поддержки.

— Звучит здорово, — я постаралась вложить в голос хотя бы немного энтузиазма. — Но что будет с участком на животе?

— Это самое удивительное — ничего, он быстро заживет сам, как небольшая ссадина.

— То есть с Гарри все будет в порядке? Это не сложная операция?

— Нет. По крайней мере с хорошим оборудованием и опытным хирургом все должно пройти гладко. Но Гарри перенес уже две операции в короткий срок. Он хорошо восстанавливается, но я все же хочу за ним присмотреть. И, — он взглянул на наручные часы, — мне уже пора. Если вы, юная мисс, не передумали… — Райли снова спрятала руку за спину. — Тогда я вас оставляю. Увидимся через пару дней.

— Райли не захотела есть сегодня, — немного подумав, пожаловалась я.

— Вот как? Ты хорошо себя чувствуешь?

Кивок.

— Что-то болит? Может быть, ощущается неприятно? Чувствуешь себя уставшей? В горле не печет?

Отрицательное покачивание.

— Ты скажешь маме, если что-то такое почувствуешь?

Кивок.

— Договорились.

Он снова присел и протянул Райли ладонь. Она с преувеличенно взрослым, серьезным видом ее пожала.

— Райли — здоровый ребенок, Белла. Ничего, если у нее иногда нет аппетита. Напишите мне, когда получится разгадать головоломку, хорошо?

Карлайл потрепал Райли по волосам, с улыбкой кивнул мне и вышел. Дверь кабинета мягко захлопнулась, оставив нас в тишине, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов. Райли неподвижно смотрела на дверь, сжимая в руке металлическую головоломку. Я подошла ближе и опустилась на колени рядом с ее стулом.

— Хочешь поговорить, малыш?

Она снова мотнула головой. Такое уже было, раньше она мало разговаривала, обходясь жестами или картинками, что проецировала прямо в разум прикосновением, но теперь у меня сосало под ложечкой от ее закрытости.

— А обнять? — предприняла еще одну попытку я.

Райли скосила глаза, задумавшись, перевела взгляд в другую сторону и все-таки кивнула. Спрыгнула со стула и обвила мою шею ручками. Из груди вырвался вздох облечения. Ее дыхание было теплым и влажным у меня на шее. Под ладонью, прижатой к ее лопатке, отдавался частый, судорожный стук — не ритм колибри, а скорее трепет пойманной птицы, бьющейся о стекло. Я гладила ее по спине, тихонько покачивая, пока ее пульс не замедлился.

— Мне очень жаль, малыш. Я сказала глупость. Обидную, — пробормотала я и почувствовала, как ее ладошка сжалась в моих волосах. — Тебе было грустно, и ты сердилась. А я не поняла.

Райли промолчала.

— Мне тоже бывает грустно, когда тебя или твоего папы нет рядом. А когда мы уехали, я скучала по тебе. Сильно-сильно. Это грустно, но это не плохо. Мы скучаем по тем, кого любим. И это как… притяжение звезды в твоей книжке про космос. Оно тянет нас обратно с той же силой. Поэтому мы всегда будем возвращаться, даже если пришлось улететь очень далеко.

Она не ответила. Но ее дыхание стало глубже, ровнее. Через несколько секунд она отстранилась, чтобы посмотреть мне в лицо. В ее глазах, таких взрослых и серьезных, больше не было гнева. Там была тяжелая, сосредоточенная работа мысли. Она обдумывала мою вселенную. Возводила в ней свои координаты.

— Как кометы? — наконец спросила она.

— Точно.

— А я — как рыбки?

— Нет. Вовсе нет! — Черт, так вот что она услышала в моих словах. Неудивительно, что она расстроилась. Тупица Белла! — Я привела плохой пример. Для твоих рыбок аквариум и есть целый мир. Если выпустить их в море, они просто погибнут. Они другие. А ты вырастешь большой и сильной, достаточно сильной, чтобы исследовать мир. Твой «аквариум» — временный. Как у всех детей, которых любят и защищают, пока они не окрепнут.

Она нахмурила брови, раздумывая. Молчание затянулось. Я уже собиралась подыскать другие слова, но тут ее личико разгладилось, и взгляд уверенно встретился с моим.

— Я не буду кометой, — вдруг серьезно заявила она, — которая улетает. Лучше я буду звездой.

— Для меня — так уж точно. — Хотя бы ближайшие несколько лет. Я не могла представить, чтобы когда-то мне пришлось ее отпустить, даже совсем взрослую. Похоже, мне и самой нужен был тот же урок, что пришлось сегодня постичь Райли. — Но если ты когда-нибудь передумаешь, мы это обсудим, хорошо?

Кивок.

— Чем хочешь заняться?

— У меня урок с Розали.

— Можешь сегодня пропустить его, если хочешь.

— А что будешь делать ты?

— Я хотела поработать со щитом.

— Игра даров? Можно я тоже?

— Конечно, — улыбнулась я. — Но нам понадобится кто-то третий.

Она наконец улыбнулась в ответ — маленькой, но настоящей улыбкой. У меня слегка кружилась голова, пока мы спускались по лестнице. То ли от облегчения, что удалось все исправить, то ли от осознания собственной глупости, которая к этой ситуации вообще привела. А может быть, от страха, вызванного пониманием, как глубоко можно ранить ребенка всего лишь неосторожным словом.

Внизу мы встретили Элис. Она обняла Райли и улыбнулась мне.

— Привет.

— Привет.

Я неловко потопталась на месте, мозг лихорадочно перебирал варианты. Похвалить блузку? Нет. Боже, только не вопросы гардероба. Обсудить погоду? Сегодня нет дождя. Как будто она сама не знает, что сегодня нет дождя. Райли ускакала к Эмметту, оставив нас вдвоем в нарастающей, густой тишине. Мы постояли так ещё пару невыносимых секунд, натянуто улыбнулись и разошлись.

«Дом!» — осенило меня, когда я уже сделала несколько шагов. Я могла сказать, как мне нравится та лампа с цветными стеклышками, которую выбрала Элис. Что я всегда включаю ее вечерами. Я обернулась, но Элис уже ушла наверх. Я постаралась запомнить эту мысль для следующего раза.

Когда-то говорить с Элис было почти так же легко, как с Эдвардом, а теперь приходилось мучительно искать тему для разговора, будто с посторонним. Даже с Джаспером у нас стало больше общего.

Вздохнув, я плюхнулась на диван рядом с Эмметтом, который что-то урчал, листая с Райли журнал.

— Белла, ты нам нужна, — прогудел он, не отрываясь от страницы.

— Зачем?

— Можешь позвонить по этому номеру и попросить подключить нам вот эти каналы?

— А почему сам не позвонишь? — спросила я, уже беря трубку.

— Там натыкаешься на менеджера по продажам, — закатил он глаза. — Ненавижу этих ребят. В итоге всегда оказывается, что мне впарили кучу ненужной ерунды.

Палец замер над кнопкой.

— Ты чего?

— Недавно для двух рыбок за доллар меня уговорили купить всяких прибамбасов еще на четыреста. До сих пор не знаю, для чего нужна половина из них.

Эмметт медленно, с пониманием протянул руку и принял у меня телефон, как обезвреженную гранату.

— Давай-ка я это заберу.

Мы переглянулись.

— Роуз! — выкрикнули мы в унисон.

— Боже, вы такие дети, — донеслось ее ворчание сверху.

— Будешь играть с нами в игру даров?

— Обожаю игру даров, — тут же откликнулся Эмметт. — А что это?

Пока Райли придумывала правила, Розали спустилась к нам, взяла у Эмметта телефон и журнал. Я слушала, как она говорит с менеджером — кратко и по делу. Она быстро обозначила, что ей нужно, а потом просто повторяла «нет». Спокойно, но с той ледяной твердостью, что способна сломать волю кого угодно. Очень впечатляюще. Закончив, она бросила трубку на столик и уселась Эмметту на колено.

— Готово, большой мальчик.

— Спасибо, детка.

Эмметт прикрыл Райли глаза своей огромной ладонью, чтобы поцеловать Розали. Я машинально отвела взгляд. Говорить что-то было бесполезно, их бы это только подзадорило.

— Эй! — возмутилась Райли, отталкивая медвежью лапу от своего лица.

Розали совсем по-девичьи хихикнула и вытянула длинные ноги, устраиваясь удобнее.

— Что за игру ты придумала? — с улыбкой спросила она Райли, внешне игнорируя Эмметта, уткнувшегося ей в щеку, но пальцы, сжавшие его плечо, выдавали, что это не так.

— Я буду показывать картинки, — объяснила Райли, вертя в руках свою головоломку. — А мама — закрывать их.

— А получится? — этот вопрос она адресовала уже мне.

— В этом и задача, — ответила я. — Сделать так, чтобы получилось.

— Интересно, — она одобрительно качнула головой, и свет скользнул по её идеальным волосам. — Но у нас с тобой урок, лисенок.

— Я не хочу, — отрезала Райли.

— Почему? — удивленно вскинулась она. — Мы же договорились.

— Роуз, — вмешалась я. Она резко перевела взгляд на меня, и я просто медленно, но четко отрицательно качнула головой.

Тонкие светлые брови сошлись над переносицей. Розали смерила меня взглядом, а потом ее лицо смягчилось, став почти растерянным. Она задумчиво посмотрела на Райли и отступила.

— Ладно, — сказала она наконец, без обиды, просто принимая как факт. — Тогда в другой раз отработаем вдвойне, идет?

Райли молча кивнула, уткнувшись в свою головоломку.

Розали больше не настаивала, бросила на меня быстрый взгляд — вопросительный, лишенный привычной уверенности — но ответа у меня не было. Я толком не знала, что именно произошло, но нутром чувствовала, что это не был простой каприз. В душе Райли что-то происходило, что-то тихое и незнакомое, вызывающее протест против привычных вещей. И я не могла ничего с этим сделать. Не могла починить, не могла понять. Только беспомощно наблюдать, делая осторожные шаги на этой зыбкой почве.

Примечание

Резервация Куинолт (Quinault Indian Nation) находится на юго-западе Олимпийского полуострова, в графстве Грейс-Харбор. Её территория — 208 150 акров (около 84 000 гектаров) дождевого леса, рек, озёр и 23 миль (37 км) тихоокеанского побережья.

Название может ввести в заблуждение. Куинолт — это не одно племя, а конфедерация: официально нация Куинолт состоит из племён куинолт и куиц, а также потомков ещё пяти прибрежных племён — квилет, хо, чейхейлис, чинук и ковилиц. Их предки жили на этой земле веками, говорили на разных языках (сегодня в основном на английском, но старейшины помнят куилеут, ковилиц и чинук) и были объединены под одной крышей уже после подписания договора.

Общая численность зарегистрированных членов нации — около 3 000 человек, из них примерно 1 400 живут непосредственно в резервации. Остальные разбросаны по стране — работа, учёба, семья. Главный посёлок — Тахола (Taholah) в устье реки Куинолт. Есть также поселения Куиц (Queets) вдоль одноимённой реки.

Нация Куинолт — один из крупнейших работодателей в округе: почти 700 человек заняты в племенных предприятиях и администрации. Основные источники дохода — рыболовство, лесное хозяйство, казино и курорт на побережье. Многие ездят на заработки в соседние Абердин, Хокуиам или Олимпию — туда, где есть работа. Другие работают в самой резервации: в школе, лесопилке, гостинице при казино или магазинах Q-Mart и Taholah Mercantile. Третьи — живут натуральным хозяйством, ловят рыбу, собирают ягоды и охотятся, как их предки.

В резервации есть своя начальная школа. Среднюю дети заканчивают уже за её пределами — в Абердине или Хокуиаме, если семья может позволить себе машину. До ближайшего супермаркета — полчаса езды, до больницы — почти час. Скорая помощь, говорят, приезжает быстрее, если повезёт с погодой.

Нация Куинолт — суверенное образование со своим правительством. Ежегодно в последнюю субботу марта собирается Генеральный совет для выборов, приёма новых членов и распределения рыболовных угодий. Текущими делами управляет Бизнес-комитет из 11 человек (4 исполнительных должностных лица и 7 советников). С 1990 года нация участвует в программе самоуправления, постепенно забирая у федералов контроль над своими землями, водами и социальными службами.

Ла-Пуш — это совсем другая история. Это резервация племени квилет (Quileute), которая находится севернее, на берегу Тихого океана у реки Куиллейют. Её площадь — всего 4 км² (чуть больше 1000 акров) против 84 000 гектаров Куинолт. Там живут около 400 человек.

Квилеты и куинолты — родственные народы, говорившие на разных языках (квилет относится к изолированной языковой семье чимакум, а куинолт — к салишской группе). У них разная история с договорами: куинолт подписали Куинолтский договор 1855-56 годов, по которому получили свою резервацию, а квилеты оказались в той же резервации формально, но в итоге добились отдельной — исполнительным указом президента Кливленда в 1889 году. Но Куинолт покинули не все квилеты, представители этого народа остаются в обеих резервациях.

Если Ла-Пуш в мире «Сумерек» известен как дом оборотней-квилетов (в реальности квилеты — отдельное племя, но у Майер это собирательный образ), то Куинолт — более крупная, экономически развитая и политически самостоятельная структура. Это не деревня на краю света, а полноценное маленькое государство со своими законами, судами и предприятиями.

1) Кто обидел медвежонка?

Вернуться к тексту

2) Я

Вернуться к тексту

3) Позор тебе

Вернуться к тексту

— Черепаха. Тарелка. Самолет. Картина. Это что, грязь?

— Эмметт, — позвала я. — Ты не мог бы прекратить бормотать?

Разум Эмметта я почти не слышала — только тяжёлое, медленное гудение, как от большого барабана, в который ударили раз и забыли. Но укрыть его щитом оказалось ещё труднее: щит не хотел держать форму, расползался, Эмметт норовил выскользнуть, как пушинка из ладони. Райли показывала ему картинки одну за другой, и мне никак не удавалось остановить поток.

— Как тогда ты узнаешь, что получилось? — спросил он.

— Я узнаю.

— Но тогда нам будет скучно.

Накрыть. Щит завибрировал в унисон.

— Утка. Гора.

Упустила. Я сделала глубокий вдох, не открывая глаз. Выдох. Еще раз. Постараться не прислушиваться к болтовне Эмметта. Вот он. Низкое звучание, как его голос.

— Лопата. Телевизор.

Не хватать, окружить, осторожно прикрыть ладонями.

— Подушка. Солнце… — Эмметт замолчал.

Осталось только тихое гудение под щитом. Вдох. Держать, но не сжимать. Выдох.

Кто-то схватил меня за нос, и я распахнула глаза.

— Кит, — тут же выпалил Эмметт.

— Эмметт!

Я раздраженно оттолкнула его руку.

— Один-ноль, — ухмыльнулся Эмметт. — Дай пять.

Райли захихикала и хлопнула его по подставленной ладони.

— Это не считается. Вы жульничаете.

— Ну так ты же не из танка будешь других укрывать. Будет полно вещей, которые отвлекают.

— Прежде чем бежать, нужно научиться ходить, Эмметт. А я едва ползаю.

— А еще ты можешь сразу полете-еть, — он подхватил Райли и поднял ее над головой на вытянутых руках, подбросил и поймал.

Я помолчала, чтобы не прерывать их игру. Райли наконец-то смеялась, и я просто смотрела на нее, немного завидуя способности Эмметта поднять ей настроение даже в такой скверный день.

— Ты хочешь или не хочешь, чтобы я укрыла тебя от Эдварда? — спросила я, когда он усадил малышку обратно.

— Пошли железные аргументы. Ладно. Так, все, ведем себя прилично.

Райли приложила ладошку к его щеке, и бормотание возобновилось. Я закрыла глаза.

— Телефон. Корабль… Черная кошка в черной комнате.

Держать щит над Эмметтом было похоже на попытку контролировать полет пушинки в воздухе, тихонько дуя в нужном направлении. А она все норовила улететь, кружилась, падала, делала петли, будто подхваченная другим дуновением. Приходилось подстраиваться, пока наконец не получилось зафиксировать ее прямым ровным воздействием. Задержав дыхание, я отсчитывала секунды. Эмметт молчал. Почти пять минут. Райли заерзала, должно быть, заскучав. Легкое усилие, чуть больше простого намерения, и щит раскрылся, накрыв ее тоже. Новый отсчет секунд, два разума.

Что-то зазвенело. Щит рассыпался, ударив по сознанию ледяной волной усталости.

— Велосипед.

— Черт.

— Это не я.

— Знаю, — вздохнула я, уже нащупывая в кармане вибрирующий телефон. Эдвард. Я махнула рукой Эмметту, давая знак «пауза», и направилась к кухне, прижимая трубку к уху. Зажмурилась на пару секунд.

— Ало?

— Ты только послушай!

— Эм, ладно.

На диване Райли придумала новую игру: она предлагала Эмметту угадать слово по картинкам.

— Вижу слизняка. И дом. Это улитка?

— Да!

Из динамика звучал сухой раздраженный голос Эдварда:

— «На основании представленных материалов отсутствует достаточная доказательная база для утверждения, что смерть наступила в результате насильственных действий третьих лиц, а не в результате несчастного случая. В отсутствие установленного подозреваемого, не являющегося членом племени, дело не подпадает под федеральную юрисдикцию».

Я открыла холодильник, чтобы проверить, найдется ли в нем что-то на случай, если Райли проголодается. Запас крови, замороженные картофельные ломтики, нагетсы. Полуфабрикат, конечно, но вероятность, что Райли съест что-то вкусное и вредное, все же была. О, мороженое.

— Еще одно: «Не усматривается признаков насильственной смерти, достаточных для открытия федерального дела. Рекомендуем обратиться в правоохранительные органы штата». И наконец: «Место обнаружения тела — федеральная земля (резервация). Наша юрисдикция не распространяется». От них просто все отмахнулись: федералы, прокурор, штат. Валят друг на друга. Неудивительно, что семья жаждет крови.

Пикап ревел на заднем плане, демонстрируя возможности нового двигателя.

— Ты слегка на взводе.

— Еще как! Это не сбой в системе, понимаешь? Не халатность. Все процедуры соблюдены. Просто система настолько идиотская, что это легитимный способ похоронить дело. Они три месяца ждали, чтобы выдать вот это. — В его паузе висело отвращение. — По их версии, она ушла домой пешком. Из Абердина. Шестьдесят километров по ночной трассе. Споткнулась, ударилась головой о бетон — которого там нет — и умерла. Аккуратная папка. «Несчастный случай». Как тебе версия?

— Довольно слабая.

— Но очень удобная. Она всех устроила.

— Так ты сказал, она головой ударилась?

— Да, у нее нет других травм. Чья-то кожа под ногтями. И след от удара на затылке с бетонной крошкой в ране.

— Это… не похоже на обычные дела, которые берет Чарли.

Чарли обладал нюхом на негодяев. Хитрых садистов, жестоких, расчетливых, а это…

— Да, — согласился Эдвард, и его голос наконец утратил металлический оттенок, стал усталым. — Скорее на трагическую случайность. Потасовка, может быть, толчок — и человек неудачно падает. Убивать, возможно, и не хотели.

Я закрыла глаза.

— Но куинолты…

— Они выльют на виновника всю ярость, которую копили на систему. Если бы его арестовали, их бы это устроило, но теперь…

Случайность, глупость. Неловкое движение на эмоциях унесло жизнь молодой девушки. И расплатой станет еще одна жизнь.

— Почему-то это даже более жутко, чем обычно.

Даже самых ужасных извергов Чарли и Эдвард отдавали властям. Не совсем законно, действуя в серой зоне, как называл это Эдвард, создавая несуществующие, но неопровержимые доказательства вины. А тут…

— Это еще не все. У них здесь очень хороший эксперт. Он обратил внимание, что кроссовки зашнурованы по-разному, сфотографировал узлы.

— И что?

— На левой ноге — один узел и бант, правая петля сверху. А на правой — двойной узел поверх банта, сверху левая петля.

Я такое видела. Много раз, когда завязывала шнурки Райли, а потом учила ее делать это самостоятельно. Всегда было видно, сделала ли она это сама, — почти неуловимое отличие в форме бантика.

— Я, кажется, понимаю. Будто кто-то завязал шнурок, стоя к ней лицом.

— Верно. По привычке, как обычно делал сам. Бант, потом узел, чтобы не развязались. На правом носке дорожная пыль.

— Внутри кроссовка?

— Думаю, кроссовок упал, когда ее вытаскивали из машины, кто-то надел его обратно и завязал шнурок.

Картинка возникла перед глазами сама: тело падает на землю, кроссовок спадает. Рука поднимает его... и не бросает тут же, а аккуратно надевает. Пальцы завязывают шнурок. Чтобы не потерялся. Чтобы не было неудобно.

— Зачем?

— Затем же, зачем ее оставили прямо у дороги, недалеко от перекрестка, хотя могли бросить где-нибудь в глубине резервации, где тело еще долго не нашли бы.

Странный, противоречивый жест заботы. Убедиться, что тело найдут быстро, и оно не останется лежать в грязи, аккуратно надеть обувь, вместо того, чтобы выбросить на обочину рядом, завязать шнурок. Это что-то личное, почти бережное.

— Так это был не кто-то проезжий?

— Нет. И я думаю, это была женщина.

— Из-за бантика?

— Не только. На одежде осталось много запахов, но один из них есть и на шнурке — сладкая отдушка, цветочная и маслянистая, как от крема для рук или вроде того.

— Что будешь делать?

— Для начала отправлю анализ кожи из-под ногтей в частную лабораторию. И шнурок тоже. Результат будет через неделю. Неделю, представляешь?

— А так можно?

— Говорят, что да. Просто ужасно дорого. Племенная полиция не может себе этого позволить, но мы — очень богатые кровососы.

— Они тебя так называют?

— Не в лицо. Мысленно. Куинолты и квилеты — почти родня. Хотя в этой резервации представители многих племен, наша природа для них — не тайна.

— А что говорит Чарли?

— Я не могу обсуждать это с Чарли. Если все закончится еще одним преступлением, чем меньше он будет знать, тем лучше.

— Он все равно узнает.

— Нет, он будет догадываться. Это другое.

— Что дальше по плану?

— Сегодня собрание в Абердине. Я понаблюдаю за людьми, поброжу по местам, где она бывала. Буду слушать знакомых.

Это звучало уже спокойно, с уверенной ясностью человека, просто занятого делом, а не бессильно злящегося на то, что нельзя изменить. Гнев растворился в действии.

Райли все еще играла с Эмметтом в гостиной, подбрасывая ему новые загадки.

— А ты все еще в ярости?

Он вздохнул — долгий, глубокий выдох, в котором, казалось, выпускал остатки напряжения. На фоне ясно послышался ровный, спокойный гул двигателя. Он сбросил скорость.

— Нет, вроде полегчало.

— Мне нужно, чтобы ты вздохнул еще раз и включил режим «папы».

— В чем дело, Белла? — его голос стал мягче, настороженно-внимательным.

— Райли была расстроена с утра. Сегодня ей важно знать, что, уезжая, ты все равно думаешь о ней. Просто поболтай с ней о чем-нибудь. Сможешь?

— Конечно, — тут же согласился он. — Давай.

Я позвала Райли, и она тут же оставила Эмметта одного.

— Привет, малыш, — послышалось из динамика.

Прижав телефон к уху, она убежала в угол, где стояло большое мягкое кресло, и что-то защебетала в трубку. Вздохнув, я присела рядом с Эмметтом, откинулась на спинку и уставилась в потолок. Напряжение начало медленно отступать, сменяясь другой, более спокойной усталостью.

— Что с нашей малявкой сегодня? — тихо спросил Эмметт.

— О, если бы я знала, — вздохнула я, сжимая пальцами переносицу. — Наверное, взрослеет.

— Отстой.

— Ага.

Как хотелось поговорить с мамой! Она наверняка проходила через… не совсем то же, конечно, но все эти детские кризисы и изменения в поведении точно были ей знакомы. А еще она всегда знала, что сказать, когда отвлечь, а когда — обнять.

Я была очень неуклюжим ребенком — часто падала и нередко задевала других. В начальной школе Рози Спенсер сказала, что она и другие дети не хотят играть со мной, потому что я бракованная. От лица класса она попросила не подходить к другим на площадке. Я надолго запомнила ее слова и чувство «бракованности», отделяющее меня от других.

Когда я рассказала об этом Рене, она потащила меня в поход на вершину холма. На самом деле это была обычная прогулочная тропа, облюбованная бегунами, но для меня это считалось за настоящую экспедицию. Мы кричали с вершины всякие глупости бесконечному пространству внизу, пока не охрипли, а потом ели мороженое прямо в машине. На следующее утро мы обе могли разве что шептать, но это не помешало маме прийти в школу и поговорить с детьми и учителем.

Мне больше никто не говорил подобного, но и сама я не пыталась включиться в игру с другими, вместо этого оставаясь в стороне. Рене теперь чуть не каждую неделю покупала мне новую книгу, нередко подержанную, но с захватывающим сюжетом. Читая, пока другие бегали вокруг, я перестала чувствовать себя одинокой или бракованной. Со временем это так меня захватило, что я бы ни за что не променяла свое уединение с новой историей на все игры мира. К тому же нередко ко мне кто-нибудь присоединялся — учитель, другой ребенок и даже Рози Спенсер. Они тоже читали, рисовали в альбоме или спрашивали, о чем моя новая книга.

До нынешнего дня я не задумывалась о том, что именно тогда произошло, и какую тихую роль сыграла в этом Рене. Интересно, какой совет она бы мне дала?

— Ты не говорил, что она отказывалась есть, когда мы были на Аляске, — сказала я, возвращаясь к Эмметту.

— Она не отказывалась, просто не хотела есть в одиночестве.

— И ты ел вместе с ней?

— А какие были варианты? Но это всего пару раз было. Я сказал, что мне все на вкус, как вареная морковь, и она сжалилась. Мы в итоге просто стали давать ей больше крови. Ей, вроде, было нормально.

— Ты молодец, Эмметт.

— Эх, — отмахнулся он. — Я могу дурака повалять. А вот когда дело серьёзное... — он развёл руками в немом, мощном жесте капитуляции. — Понятия не имею, что тут делать.

— Я тоже, — призналась я. — Но ты делаешь очень много. Спасибо тебе.

— Думаешь, сейчас ей нужно это? — Эмметт кивнул в сторону Райли, висящей вниз головой в кресле с телефоном в руках.

Я посмотрела на её расслабленную позу, на тень улыбки, мелькавшую на лице. Да, в этот раз верно.

— Думаю, сейчас это нужно им обоим.

Меня оказалось недостаточно. При всем желании и старании я не могла дать Райли того же, что и простое ясное присутствие Эмметта или внимание Эдварда. Не самая приятная мысль, но как же хорошо, что я не была одна.

— Ну, круть, — буркнул Эмметт, закидывая ноги на столик.

— Я хотела спросить. Ты ведь был на обходе сегодня? Встречал что-то странное?

— Что странное?

— Следы волков там, где их не должно быть.

Эмметт молча посмотрел на меня, вскинув бровь. Пришлось пояснить:

— Утром я почуяла волка рядом с домом. Думаю, нужно ли волноваться об этом.

— А, ты вон о чем. — Бровь опустилась, лицо вновь расплылось в привычной невозмутимости. — Странным было бы, не найди я следов, где им не следовало быть. Лазают везде, охотятся прямо у троп.

— И возле дома?

— Не, так близко они не подходят. Доходят до старой сосны на краю поляны, топчутся, в траве валяются — у них линька, походу, всё в шерсти, и ветер разносит её повсюду. Рычат для храбрости, мочатся от страха и сваливают обратно.

— Зачем?

— Да просто нарываются. Это почти на границе, но всё же с нашей стороны. Если ловлю, катапультирую их обратно. Со свистом.

— А запах?

Эмметт потянул носом воздух у своего плеча, повернул голову и сделал это снова, принюхиваясь. Потом потер переносицу, будто вспоминая.

— Это мог быть я, вообще-то, — пробурчал он, теребя мочку уха. — Я ночью сцепился с одним. С дерева на меня прыгнул, прикинь? Как рысь. Как он туда вообще влез? И сколько просидел в засаде? Но это было изобретательно. Молодец.

— Ты говоришь об этом так… буднично.

— Да чего тут необычного? Это постоянно так, но мы ж не убиваем друг друга. Так, размяться. Когда я им наподдам, когда они меня куснут — всё честно.

— Зачем?

— Ты часто это повторяешь, заметила? — усмехнулся Эмметт.

— Потому что я не понимаю, правда. Это ненормально как-то.

— Да нет, как раз нормально. Забавно даже. Я вот что думаю: Адли мог бы это запретить, но реальных душегубов тут нет, другой стаи — тоже. А учиться щенкам на ком-то надо. Вот они меня и выбрали.

— Тебе это нравится, да?

— Ага. — Его лицо озарилось широкой, ясной улыбкой, в которой не было ни капли злости. — Сильные зверюги.

— Думаешь, не стоит беспокоиться?

— Думаю, нет. Они же не совсем тупые. К тому же сегодня дежурит Адли, а значит, они будут маршировать на плацу по двое в ряд. И тянуть носочек.

Вечером по возвращении домой Райли первым делом пошла проверить рыбок. Я смотрела на нее со стороны, пытаясь понять, о чем она думает теперь, глядя на стеклянные стенки аквариума, но её лицо оставалось спокойно-отстранённым.

— Как думаешь, им грустно? — не удержалась я.

— Нет, — тряхнула кудряшками Райли. — Они дома, и им хорошо.

В груди что-то сжалось. Я подошла и, наклонившись, прикоснулась губами к её теплой макушке, вдыхая запах детского шампуня и осеннего леса. Райли подняла лицо, взглянуть на меня. Когда я коснулась кончиком пальца её носика, она улыбнулась. Тепло и открыто. Как всегда.

Расшифровка книги шла медленно. В первую очередь потому, что огромных усилий стоило заставить себя прикоснуться к ней. Она казалась тяжёлой и в то же время не совсем реальной. Абсолютное незнание итальянского языка было убедительной причиной отложить работу, но хорошая университетская программа и чудесная память хладного быстро лишили меня этой отговорки. Свободно говорить я не научилась, но полученной базы было достаточно, чтобы переводить и понимать написанное — например, пятистраничное описание паутины в углу большого зала, которую рассматривал Елеазар в ожидании, когда появится паук. Примерно таково было содержание его дневников, если не искать скрытых посланий.

Пришлось установить жесткие рамки: с семи до девяти часов вечера я должна была заниматься книгой, потом укладывала Райли спать и возвращалась к работе ещё на два часа. Начиная с трёх я начинала всё чаще смотреть на часы, предчувствуя момент, когда придется коснуться старой кожаной обложки. Так, тяжело, через принуждение, но дело начало продвигаться.

На первых страницах Елеазар много размышлял о природе даров, об эволюции, человеческой жизни и механизмах выживания вида. Часть из этого я уже слышала от него самого, но в книге он добавил предположительную механику — не слишком понятные мне научные пояснения. Дальше он рассуждал о выдающихся людях вроде Цезаря, да Винчи или Теслы и пытался предположить, как повлияло бы обращение на их таланты. Уже интереснее, но не слишком полезно. Борясь с разочарованием, я сжигала очередную страницу и принималась за следующую, надеясь увидеть наконец имена и описание конкретного, а не теоретического дара.

Если отбросить эмоции, сам процесс стал довольно монотонным: нижний символ на полях страницы слева указывал на номер строки. Треугольник основанием вниз — третья строка сверху, перевёрнутый — третья снизу, тройка — девятая строка; сверху или снизу зависело от способа написания. Первая и вторая строки не использовались никогда. В указанной строке нужно было найти слова с ошибками и определить, какие именно буквы использованы. Если строка заканчивалась точкой — первая неправильная буква, если запятой — средняя, отсутствие знака указывало на последнюю. Были ещё варианты, когда нужно брать не неправильно написанную букву, а ту, что должна стоять на её месте. Когда все ошибки были выписаны, наступал черёд стихотворения, которое Елеазар заставил меня выучить. Из последовательности букв в нём складывался альтернативный алфавит, и каждая буква получала свой номер. Дальше определялся номер выписанной буквы в обычном алфавите, и по этому же номеру, но уже в альтернативном алфавите находилась нужная буква.

И иногда, как в этот вечер, результатом становилась нечитаемая белиберда без единой гласной. Вздохнув, я зачеркнула последнюю запись в блокноте.

— Что ты делаешь? — спросила Райли.

Она вяло ковыряла вилкой лазанью. Толком не ела, но и не отказывалась категорически. Ужин затянулся, и я принесла книгу за обеденный стол, чтобы не отклоняться от графика.

— Это вроде домашнего задания.

— На итальянском?

— Да. Нужно выписать из рассказа слова и составить из них новый рассказ.

— А мне не дают домашнего задания.

— А ты хочешь?

Она пожала плечами.

— Так…

Я встала и подошла к книжной полке, провела пальцами по корешкам старых книг. Что из этого можно дать шестилетке? Монтгомери. История девочки по имени Энн.

— Это же твои книжки.

— Да, но они хорошие. Обычно малышей в школе первым делом учат читать и писать.

— Я умею читать.

— Да, ты замечательно читаешь. А теперь можно усложнить. Держи.

Я передала Райли книгу и один из чистых блокнотов. Она тут же отодвинула тарелку подальше и схватила карандаш.

— Ты можешь делать то же, что и я, — читать и выписывать слова, которые тебе понравятся, а потом складывать их во что-то новое. Справишься?

Райли открыла первую страницу и принялась водить пальчиком по строкам ещё до того, как я закончила говорить. Стол слегка подрагивал от того, как она качала ногами. Такая прелесть! Дойдя до середины страницы, она остановилась и стала царапать карандашом буквы в блокноте. Написав первое слово, она послала мне довольную улыбку. Я улыбнулась в ответ и потянулась за словарём.

Проверила по нему написание каждого слова, повторила расшифровку — но с прежним результатом. Пришлось снова идти к рабочему столу. Там я взяла другой том — такой старый, что края страниц крошились под пальцами. Эту реликвию я одолжила в библиотеке Карлайла, и была она куда древнее моего экземпляра. Написание слов в нём было устаревшим на обоих языках, но временами он помогал.

Из выраженных архаизмов Елеазар обычно использовал грамматические конструкции, вышедшие из употребления, более длинные формы слов, чем в современном языке. Случаи, когда устарело написание основы слова, бывали редки. Однако всё усугублялось манерой Елеазара чередовать современные и устаревшие слова. Современное правильное написание он мог расценивать как ошибочное и наоборот. Например, «река» у него была «fiume» — актуальное написание, хотя раньше писали «fiumme». Глагол «быть» — «essere», «essare» и в одном месте даже «esssere» с лишней буквой, где первая «s» была выписана с таким вычурным завитком, что её можно было принять и за две. И всё это вперемешку. Слово «небо» Елеазар писал двумя способами — «cielo» и «tielo». И что самое странное, оба варианта считались правильными для его времени. Таким образом, расшифровка его записей всё больше походила на угадайку — что Елеазар считал бы ошибкой. Приходилось проверять все возможные варианты, пока хотя бы один не давал результат, имеющий смысл.

В этот раз, сверив ошибки в словах с библиотечной реликвией, я нашла отличие. Получилось короткое слово — CPFT. Теперь наложить ключ.

ARES.

Стук. Я вздрогнула, не сразу поняв, реален ли этот звук и что его издаёт. Райли тоже оторвалась от своего занятия. Стук повторился. Настойчивый, целенаправленный. Как обычно стучат в дверь, имея срочное дело.

— Ты это слышишь? — спросила я.

Она кивнула. К нам гости не ходили. Вообще мало кто знал об этом доме в глуши, а найти его по следам могли разве что хладные или оборотни. Я прислушалась к звукам снаружи. Кроме барабанящих капель, журчания и шелеста листвы, отчетливо доносился ещё один — биение молодого сильного сердца. Удостоверившись, что Райли сидит достаточно далеко от окна, я встала. Зверь уже перебирал пальцами, проверяя рамки контроля.

— Оставайся здесь, малыш.

Враг не стал бы стучать. Потерявшийся турист? Ответом стал голос, когда я взялась за ручку двери.

Примечание

Абердин стоит на юго-западе Олимпийского полуострова, там, где река Уишка впадает в реку Чихалис, незадолго до того, как та достигает залива Грейс-Харбор. Город стоит в двадцати минутах езды от границы резервации, если гнать по шоссе 101, и в сорока — если ехать с нормальной скоростью. Здания низкие, серые, бетонные, с облупившейся краской и наспех заколоченными витринами. Город не прячется в лесу, как Форкс, и не жмётся к океану, как Ла-Пуш. Он просто стоит — где-то там, как воткнутая в карту кнопка в случайном месте, с пустыми флагштоками, на которых кто-то забыл вывесить флаг.

Население — шестнадцать тысяч человек. Это много и мало одновременно. Много — по сравнению с Форксом, где живёт три тысячи. Мало — чтобы город чувствовал себя живым.

Когда-то Абердин называли «столицей лесной промышленности Запада». Здесь работали несколько крупных лесопилок, порт отправлял пихту и кедр в Калифорнию, по железной дороге шли вагоны с досками и фанерой. В городе строили школы, больницы, кинотеатры. В пятидесятые здесь жили почти двадцать тысяч человек — и каждый второй работал на деревообработке.

Потом лесные компании закрылись одна за другой. Порт обмелел, железную дорогу частично разобрали. Сейчас в Абердине осталась одна лесопилка — «Сьерра Пайн», — но она принадлежит китайцам и держится на субсидиях. Работают ещё завод по переработке отходов, бетонный узел, несколько складов и распределительных центров. Но этого мало для шестнадцати тысяч.

Средний доход на семью — ниже, чем по штату, и почти каждый пятый здесь — за чертой бедности. Те, кто может, ездят на работу в соседние Хокуиам или Олимпию — час туда, час обратно, пять дней в неделю, если бензин не слишком дорогой. Те, кто не может, работают в «Уолмарте», в закусочных, в мотелях на шоссе. Кассиры, уборщицы, водители доставки, охранники на парковке.

В городе есть три начальные школы, средняя школа «Джей Эм Везервакс» на восемьсот учеников, публичная библиотека с выцветшими вывесками, больница на двадцать пять коек, два продуктовых магазина и один кинотеатр — какой был в девяностых, такой и остался. Есть музей Курта Кобейна (он родился здесь), а ещё — бетонный мост через Уишку, под которым он любил сидеть с гитарой. Туристы приезжают, фотографируются, покупают магниты в сувенирной лавке и уезжают. Обратно, в Сиэтл, в Портленд, в нормальную жизнь.

В Куинолт, кстати, дела обстоят не намного лучше. Там официальная безработица достигает семидесяти процентов в межсезонье, а средний доход на семью — ещё ниже, чем в Абердине. Разница в том, что у Куинолт есть свои предприятия (рыболовство, лесное хозяйство, курорт) и свой бюджет. Они могут сами решать, куда потратить деньги. У Абердина нет ни своего бюджета, ни своих предприятий — только налоги, которые уходят в округ, и гранты, которые выделяют в Олимпии. И если в Куинолт бедность — это часть жизни, которую племя пытается переломить своими силами, то в Абердине бедность — это просто забвение.

Девушка работала в супермаркете. Смена заканчивалась поздно, и другие женщины, жившие в резервации, но работавшие в городе, ждали её на парковке, чтобы ехать вместе — через мост, мимо старой лесопилки, к границе, где асфальт сменяется гравийной дорогой, а фонари исчезают за поворотом. Не потому, что в Абердине опасно. Просто темно и пусто. И идти одной шестьдесят километров по трассе, где иногда полчаса не проедет ни одна машина, никто не хотел.

Город, который пережил упадок лесной индустрии, обанкротившиеся порты и закрытые больницы, давно привык к потерям. Люди здесь исчезают тихо — уезжают, спиваются, умирают в своих трейлерах, и соседи узнают об этом только по запаху. Когда полицейский из Абердина заполнял бумаги, он, наверное, думал: «Ещё одна».

— Белла? — послышалось из-за двери. Смутно знакомое, но с другой высотой, будто огрубевшее.

— Сет?

В лицо ударил холодный влажный воздух, смешанный с вонью мокрой шерсти, хотя Сет стоял в своём человеческом обличье — худой, жутко высокий мальчишка с белозубой улыбкой и длинными, свисающими мокрыми сосульками волосами, кутающийся в плед, который я оставила на веранде.

— Привет!

— Что случилось? Ты в порядке?

Что могло его привести в наш дом, да ещё практически ночью? Я почувствовала, как Райли за моей спиной замерла, прислушиваясь. Её любопытство было почти осязаемым, как лёгкое дуновение.

— Я? — удивился он. — Конечно. Что за вопрос?

— Заходи.

— Я… — нерешительно замялся он. — Ну, ладно.

Шум дождя стих, оставленный снаружи, и тело снова обволокло теплом, исходящим от камина. Сет шмыгнул носом и попытался вытереть лицо уголком пледа.

— В чем дело?

— Я спросить хотел, ты не знаешь, как прошло сегодня у моего па?

— Операция? — я наконец поняла. Ну, конечно, Гарри. Сет кивнул. — Знаю, Карлайл позвонил. Всё хорошо, Гарри перевели в палату, но Карлайл остался наблюдать за ним. Они закрыли самый большой ожог. Если этот лоскут приживётся, боль уже не будет такой сильной, и он начнёт поправляться быстрее.

— Да? Фух…

Сет выдохнул и привалился спиной к двери, снова потер нос одеялом, но теперь, мне показалось, это не от запаха или воды, а скорее в попытке прикрыть лицо. Я отвернулась, делая вид, что поправляю куртку Райли на вешалке.

— Спасибо, — пробормотал он.

— Почему ты не пошёл домой? Сью наверняка тоже в курсе.

— Ну… — протянул Сет, отводя глаза. — Ма сейчас замещает его в совете. И она, знаешь, не особо мной довольна, да и вообще… Появляться там, ну, такое…

Это ещё что значит?

— Когда ты в последний раз был дома?

— Э-э… в этом месяце, кажется, был. А какое сегодня число?

— Сет…

— Да всё нормально. Волком быть, вообще-то, прикольно, свободы больше.

— Ты есть хочешь?

Нос задергался, Сет наклонил голову на бок, и я почти увидела непропорционально большие уши на макушке, одно из которых заваливалось на другое.

— В смысле, еду? То есть нормальную, человеческую?

— Лазанья.

Он не ответил, но принюхался и довольно громко сглотнул.

— Давай я найду, во что тебе одеться.

— А можно я… — он что-то поискал глазами, помахал рукой Райли, заметив её, и указал пальцем на закрытую дверь, перевёл взгляд на другую, повёл пальцем между ними в замешательстве. — Ничего, если…

— Ванна? — поняла я.

Кивок.

— Конечно. Левая дверь. Полотенца в шкафу рядом с раковиной.

Сет прошлёпал босыми ногами через гостиную, оставляя мокрые следы на полу, а я вернулась к Райли, но не увидела её за столом.

— Он останется на ужин? — её голос раздался прямо из-за моей спины.

Когда я обернулась, она уже очаровательно улыбалась, демонстрируя умилительные ямочки на щеках.

— Когда ты подкралась?

Райли пожала плечами.

— Да. Он останется на ужин.

Я взглянула на нетронутую тарелку на столе, полные любопытства глаза, а потом взгляд сам упёрся в дверь, из-за которой доносился шум воды. Позволить им сидеть рядом? Отправить Райли в комнату? Если она останется, возможно, она поест. Кроме того, она сможет поговорить с другим необычным ребёнком, хоть и значительно старше её. Но оборотни совсем не безобидны. Особенно во власти эмоций. Я снова посмотрела на Райли, которая уже собрала книжки. Чёрт возьми.

— Садись на моё место, малыш.

Я решила рассадить их максимально далеко друг от друга, насколько позволял общий обеденный стол, а сама остаться посередине между ними. За спиной Райли теперь было окно. В один прыжок я могла подхватить её и оказаться на улице меньше чем за секунду. А вот волк в это окно не пролезет. Я подогрела тарелку Райли и наполнила ещё одну для Сета. Позаимствовала пару вещей Эдварда из шкафа. Не совсем по размеру, но, чтобы поужинать, сгодятся.

— Сет, — постучав, позвала я, — я оставила одежду за дверью.

— Ага.

Ожидая, когда он выйдет, я прислушивалась к стуку его сердца. Тук-тук, пауза. Тук-тук, пауза. На пианино стоял метроном. Раз-два, раз-два — защёлкал маятник в том же темпе. Размеренное тяжёлое анданте, как в моцартовском «Адажио», которое играл Эдвард. Значит, так он звучит, когда спокоен. Я опустила бегунок на маятнике, чтобы ускорить ритм на треть с небольшим, получилось аллегретто — назойливый, скорый ритм. Раз-и-два-и-три-и-четыре-и, как в «Скитальце» Шуберта. Если сердце зазвучит так, нужно будет выставить Сета. Я снова подняла грузик к анданте и оставила метроном работать, приоткрыла окно.

Дверь в ванную открылась и тут же закрылась. Через пару минут вышел сам Сет, потряхивающий головой, как мокрый пёс. Штанины и рукава оказались коротки и слишком широки, что только подчёркивало худобу, несмотря на которую он выглядел пышущим здоровьем пареньком с румяными щеками.

— Никогда бы не подумал, что буду так любить простую горячую воду! О, как пахнет! — воскликнул он, кажется, чтобы заглушить урчание в животе.

— Садись.

— Ты Палевый? — спросила его Райли, когда он уселся напротив и схватился за вилку.

— А ты — демонёнок? — неразборчиво сквозь большой кусок лазаньи во рту вернул ей вопрос он.

— Я — Райли.

— Ну так а я Сет.

Райли задумчиво скривила губы, наблюдая за ним, и тоже потянулась за вилкой. Я старалась не слишком пялиться на то, как она отламывает кусочек и отправляет в рот.

— Так ты можешь лазанью трескать? — удивился Сет. — Не охотишься?

Райли отрицательно покачала головой.

— Слишком мала?

— А вот и нет!

Райли повысила голос, но Сет просто продолжил есть. Тук-тук, пауза. Тук-тук, пауза.

— Да ладно, не кипятись, — сказал он. — Я тоже раньше не охотился. Недавно начал.

— Правда?

— Ага.

— Так это ты охотишься у старого шоссе? — вмешалась я.

— Ну, бывает и там.

— Эмметт от этого в ярости.

— Почему? Подумаешь, пара зайцев. Или оленей.

— Не в этом дело. Слишком близко к туристическим тропам. А остатки твоей трапезы привлекают хищников.

— Ой, — он замер и даже перестал есть. — Об этом я не подумал. Прости.

— Не нужно извиняться передо мной, — я постаралась улыбнуться, но он всё равно неловко покраснел. — Просто уходи поглубже в заповедник.

— Я понял. Я буду.

— Ты в лесу живёшь? — спросила Райли.

— Ага.

— Но там же холодно. И мокро.

— В лесу можно найти сухое место, если знать, где искать, а от холода шкура меня бережёт. Если не купаться. Эти горные реки — бр-р-р, до костей пробирает.

— Я тоже холод не люблю.

— Почему ты живёшь в лесу? — вмешалась я. — Твоя мама, должно быть, с ума сходит.

— Да нет, Сэм говорит ей, что всё в порядке. И другие ребята тоже. Я слышу иногда, типа, по волчьей связи.

— По какой волчьей связи?

— Ну, мы так общаемся, как радиоволна, которую все слышат.

— Вы слышите друг друга? Мысленно?

Сет кивнул, снова принявшись жевать. Райли встала и направилась к холодильнику.

— Даже на расстоянии?

— Надо же как-то общаться. Говорить-то мы не можем.

Это… ментальная связь, что ли? На всю стаю? Райли вернулась с пакетом молока и двумя стаканами.

— А вы можете думать друг другу «привет»? Или «я хочу пиццу»? — она подалалась вперёд, глаза округлились.

Райли подошла очень близко, чтобы поставить стакан перед Сетом. Тук-тук, пауза. Тук-тук, пауза.

— Даже больше того. Мы слышим, как Пол любуется своим отражением в реке и думает, какой он классный волчара, — засмеялся Сет.

— Вот так? — она вдруг приложила ладошку к его щеке.

Сет не дёрнулся, не отстранился. Тук-тук, пауза. Тук-тук, пауза. Я не заметила, что начала потихоньку стучать ногтем по столу, отсчитывая удары.

— Ты тоже умеешь, что ли? — удивился Сет. — Почему ты умеешь?

— А ты — почему?

Райли пожала плечами и ловко с щелчком открыла пакет с молоком.

— Давай я, — предложил Сет, видя, как неудобно ей тянуться.

Налил молока ей, потом себе. Пара капель упала на стол, Сет мимоходом стёр их пальцем. Райли склонила голову на бок и вдруг довольно хмыкнула. Я не поняла, что это значило.

— Спасибо.

Она села на место, и я смогла вернуться к теме.

— И с какого расстояния ты можешь слышать других?

— Да с любого, наверное. Но мы вообще-то не проверяли. Если кто-то в шкуре, его всегда слышно.

— То есть Сэм знает, что ты здесь?

— Скорее нет. Я успел до того, как он обратился. Иначе не получилось бы.

— Почему?

— Он бы заметил и запретил. А когда вожак что-то запрещает, ослушаться нельзя. В смысле прямо вообще нельзя, не получится. Физически.

— Поэтому, когда он на дежурстве, вы такие смирные?

— Ага. Но я не доставляю проблем в отличие от других, поэтому меня не держат на коротком поводке. Я типа — пример самообладания. Каково, а?

— Но вы же всё время нарушаете его приказы. Разве вам не запрещено покидать резервацию?

— Тут есть нюанс, — улыбнулся он, как мне показалось, немного самодовольно. — Чтобы приказ сработал, нужно, чтобы мы оба, и я, и вожак, были волками. Иначе — нет. Нет магии, просто указание. И ещё нам запрещено переступать границу, но есть места, где её можно переплыть. А можно через неё перекатиться. И так далее. Ещё нам запрещено подходить к особняку, но это не особняк. И к Калленам лезть нельзя. Но можно случайно наткнуться, пока бежишь по своим делам, а ты вообще — Свон.

— Мы с Эдвардом поженились прошлой весной.

— И ты прямо документы сменила?

— Ну, нет.

Хотя традиционно я всё равно считалась миссис Эдвард Каллен, я решила пока об этом промолчать.

— Вот.

— А Райли…

— А её фамилии я не знаю, — поспешно перебил меня Сет.

— И если вдруг окажется, что она Каллен?

— Тогда мне придётся уйти. И очень быстро. И не очень приятно.

Я посмотрела на Райли. Она внимательно слушала, переводя взгляд с меня на Сета, но не спешила вмешиваться. Её тарелка наполовину опустела. Мы получили средство заставить Сета уйти, если он потеряет контроль, но пока для этого не было причин.

— Понятно. А ничего, что ты нам всё это рассказываешь?

— Рассказывать не запрещали, — пожал плечами Сет. — Да и у вас в стае телепат, какие тут секреты?

— Тоже верно. И ты прячешься ото всех?

— Не постоянно. Только когда начинают мериться, чьи зубы длиннее. Хотя… да, получается постоянно.

— Почему? Тебя обижают?

— Почему сразу обижают? Я же не маленький. Я просто драться не хочу. Пока что.

— Пока что?

— Смотри, суть такая: чтобы занять определённое место в иерархии, нужно победить в драке. Тут я пока не очень хорош, но если питаться мясом — что не так вкусно, как можно подумать — и проводить много времени в шкуре, растёшь быстрее.

— Поэтому ты так вытянулся.

— Ага, только расту пока вверх, а вот вширь — тут сложнее. Я пробую много бегать и, типа, качаться по-волчьи, чтобы развивать мышцы, но получается не очень.

Он говорил о своём теле как о проекте, о машине, которую нужно доработать. Такой сугубо прагматичный подход, по-деловому ясный.

— То есть план состоит в том, чтобы вырасти больше и сильнее, и после этого подраться.

— И ещё можно одолеть качка.

— Эмметта, что ли?

— Ага. Если побьешь Эмметта, сразу взлетишь на уровень Пола или Эмбри, а это первая тройка.

Интересно. Чёрт, да это же рейтинг, как в той компьютерной игре, где Эмметт соревнуется с Кейт, прокачивая персонажа и выполняя задания.

— Вы поэтому его достаёте?

— Квил ведёт таблицу, кто сколько раз его цапнул. И начисляет очки.

Таблица. Очки. Наша жизнь, наша безопасность, наша вечная война — для них это была игра с системой подсчёта. Как же надоело удивляться ходу мыслей всех окружающих! Кто же ненормальный: я или все остальные?

— И… очки дают за каждого из нас?

— Не, только за Эмметта. Ну, на худой конец — за Эдварда, но за него меньше.

— На худой конец, — повторила я. Да это же почти оскорбление! Сет кивнул. — Ясно. — Глупые мальчишки! — И как ещё можно заработать эти очки?

— Смелостью или ловкостью. Прыгнуть в море со скалы. Я пробовал, думал, лапы сломал. Вода как бетон! И ещё — побесить Эмметта и убежать.

— Это как?

— Ну, знаешь, есть одна сосна…

— О боже! Помочиться на эту несчастную сосну — признак крутости?

— Не просто помочиться. Надо так, чтобы Эмметт увидел, — расхохотался Сет. — Он так свирепеет! Потом только ноги уноси.

— Это вы так развлекаетесь?

— Точно. Кто-то один идёт к сосне, остальные наблюдают по волчьей связи. Потом неделю только это и обсуждают.

— Вы, больные, что ли, совсем?

— О, говоришь точь-в-точь как Эмили!

— Да потому что Эмили права.

— Просто вы девчонки, вы не понимаете.

Аргумент уровня перемены в средней школе, когда щербатые подростки соревнуются, кто дальше плюнет или дольше удержит крутящийся мяч на пальце.

— Я думала, у вас там стая полубезумных грозных оборотней, а вы — просто банда мальчишек.

— Эй, а вот оскорблять не надо.

Его сердцебиение чуть участилось — не до тревожного аллегро, но ритм уже не был прежним.

— Так в стае есть раскол или нет?

— В смысле раскол?

— Ведь не все волки согласны на перемирие? И почему тот, с белым пятном на морде, напал на меня?

— Джаред? Ну… он просто спятил слегка. Услышал, как кто-то бежит, кто-то очень быстрый, и пошёл проверить. Он не думал, что это окажется кто-то из ваших, а потом запах плюс погоня… Короче, его понесло. Вот это всё, знаешь? «Убить хладного», — он сделал странный жест руками, как зомби из фильма. — Инстинкт! Вот. У Джареда с этим проблемы. Пока что. Пол говорит, это пройдёт. А что до разногласий: да, не все согласны, но Сэм — вожак, его слово — считай, закон. Пока кто-то не сместит его и не займёт его место. А ты видела Сэма? Он же гризли. К тому же его уважают, даже если не соглашаются. За Сэмом следуют, просят совета, часто слушают без приказа, потому что он так сказал или попросил. Ему приказывать вообще не нравится. А ещё Пол и Эмбри — они всегда за него.

— Значит, на вас плохо действует наш запах?

— Да, иногда прямо переклинивает. Но вам, вроде, наш тоже не сильно нравится.

— Это правда, но это скорее неприятно, чем безумно. А как насчёт Райли?

Сет посмотрел на неё, сморщил нос, принюхиваясь, поднёс к лицу стакан, к которому она прикасалась.

— А она нормально пахнет.

Райли перестала жевать. Она смотрела на Сета широко раскрытыми глазами.

— Я ещё в лесу заметил. Но теперь убедился. Совсем не как кровос… остальные, то есть.

— Интересно, — произнесла я вслух, а про себя подумала: получается, они реагируют на нас как на природных врагов, а на Райли — нет?

— Так ты — не хладный? — спросил Сет Райли.

— Я полукровка, — спокойно ответила она.

— А такие бывают?

— Я есть.

— Есть — нельзя съесть.

— Детей есть нельзя.

— Полностью с тобой согласен. Ты так на Беллу похожа! В смысле когда она была маленькая. Аж жуть берёт.

— Когда я была маленькая, ты ещё на четвереньках ползал.

— Ты с тех пор почти не выросла, — ухмыльнулся он. — Знаешь, Белла была самой неуклюжей девочкой, которую я встречал.

— Как это — неуклюжей?

— Спотыкалась на каждом шагу, всё роняла, вечно сбитые коленки. Один раз она упала в сеть, оставленную на берегу для просушки, па тогда чуть удар не хватил, всё боялся, что она задушится.

Райли ловила каждое его слово. На рассказе о том, как я однажды решила, что могу перелезть через забор, и в итоге повисла на нём вниз головой, зовя на помощь, она поперхнулась молоком и зажала нос. Смутившись, осторожно промокнула лицо салфеткой, а капли со стола смахнула ладошкой, подумала и всё же вытерла это место.

Если Сет давно не был дома, должно быть, и Гарри он не навещал. Я достала телефон и зашла в историю вызовов.

— Кому ты звонишь? — забеспокоился Сет. — Если позвонишь маме, я никогда больше не буду с тобой разговаривать!

— У тебя страшная мама? — спросила Райли.

— В гневе — хуже Пола, когда он голоден.

Ту-тук, ту-тук, ту-тук.

— Успокойся, — попросила я. — Я звоню Карлайлу.

— Зачем?

— Он дежурит рядом с Гарри. Если он не спит, ты сможешь поговорить с ним.

— Серьёзно?

— Если Карлайл разрешит. Не знаю, можно ли его волновать сейчас. С другой стороны, он наверняка и так волнуется.

В трубке раздался длинный гудок. Я не отводила взгляд от Сета, считая удары его сердца. Сет замер, уставившись на телефон в моей руке. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем метронома на пианино — ровным, размеренным, искусственным пульсом. Анданте. И биением двух живых сердец.

Я следила за Сетом. Не задрожит ли он, не поднимутся ли волоски на руках, не изменятся ли зрачки. Но сердце его ускорялось, а передо мной оставался просто взволнованный мальчик.

Карлайл разрешил ему поговорить с Гарри, и Сет ушёл в гостиную. Я старалась не слушать, уловила только тон — мягкий, доверительный, без оттенка страха перед неодобрением. Только искреннее беспокойство и даже тихий смех. Похоже, с отцом Сет был куда ближе, чем с матерью.

— Он сказал, что я нормальная, — заметила Райли. Она задумчиво рассматривала свой стакан, обхватив его ладошками.

— Да. Что об этом думаешь?

Она пожала плечами.

— Просто раньше такого не говорили.

— А ты считаешь Сета нормальным? Или меня, например?

— Я не знаю. Но он не плохой, правда?

— Да, думаю, так и есть. Ребёнком я дружила с ним и Леей — его сестрой. Они всегда были очень добрыми.

— Ты тоже была маленькая?

— Ну конечно, была. У Чарли есть фотографии. Ты не видела?

Райли покачала головой.

— Я покажу тебе как-нибудь.

Сет вернулся и протянул мне телефон.

— Это тебя.

— Алло?

— Белла, ты уверена, что вам не нужна помощь? Я не прошу тебя выгнать мальчика, но присутствие Эмметта или Джаспера не повредит, — сказал Карлайл.

Райли с Сетом в четыре руки быстро убрали со стола. Сет взялся мыть посуду и вручил Райли полотенце, что-то рассказывая. Райли выглядела слегка озадаченно, но Сет показал ей, как вытирать тарелки, и она взялась за дело. Его сердце билось спокойно.

— Нет, у нас всё хорошо.

На том конце повисло тяжёлое молчание.

— Я не слепо доверяю, Карлайл, — я постаралась говорить спокойно, но уверенно, подражая Розали. — Я слежу.

— Ты уверена в своей оценке ситуации, Белла?

— Да.

Райли смеялась. Высоко, с писком, но коротко, будто не удержалась. Тут же прикрыла рот ладошкой, но глаза всё ещё блестели. Обычно её смех был мелодичным, переливчатым, красивым, но почти взрослым. Она быстро посмотрела на меня — словно виновато, будто сама от себя такого не ожидала. Я улыбнулась, и она расслабилась. Плечики опустились, и она снова засмеялась — уже чуть смелее, удивлённо. Райли выглядела как самый обычный ребёнок, которому не нужно беспокоиться о неясном будущем и своём неопределённом месте в мире, где она — уникум, не похожий ни на родителей, ни на других детей. Вместо этого она на пару минут получила кусочек простого человеческого детства.

— Не теряй бдительности, — в итоге велел мне Карлайл. — Ни на секунду.

— Не буду.

Сет задержался, пока Райли не пришло время ложиться спать. Она показала ему головоломку, и вдвоём они быстро с ней справились. Райли сидела на полу, скрестив ноги, подбородок опирала на ладони, локти на коленях. Обычно она сидела прямо, как маленькая леди, даже рядом с Эмметтом. Я предложила Сету занять диван на ночь, но он отказался, спросив, не будем ли мы возражать, если он останется на веранде, пока не закончится дождь. Там было достаточно сухо и не так сильно пахло хладными. К тому моменту нос его стал совсем красным от того, как он его тер.

Когда Райли уснула, я открыла окна, чтобы проветрить дом, и вернулась к книге. Время от времени выглядывая в окно, я видела там спящего волка, но не заметила, когда он ушёл.

Лес за окном затих, отмечая час, когда ночь ещё не отступила, но держит свой покров из последних сил. Строчки перед глазами поплыли, кончик карандаша замер на полуслове. Где-то на самом краю сознания вспыхнуло знакомое тепло. Дрожь лёгкой щекоткой прошлась по затылку и мурашками пробежала по спине. Подскочив, я выбежала на крыльцо, где он, держа в вытянутой руке, рассматривал свои же вещи, наверняка жутко пахнущие оборотнем. В другой его руке, бутонами вниз, висел букет жёлтых роз на короткой ножке, делая эту картину ещё более странной.

— У меня есть пара вопросов, любимая, — переведя на меня взгляд, сказал он.

У меня не было ямочек на щеках, как у Райли или Эдварда, и я не умела улыбаться так же очаровательно, как Таня. Но в этот раз я очень постаралась.

Я пересказала Эдварду события прошедшего вечера, поделилась тем, что удалось узнать о стае.

Он не перебивал, молча слушал, почти не шевелясь. Тело будто окаменело, и только глаза оставались живыми — горящими невысказанными мыслями и сдерживаемыми эмоциями. Ни звука, ни движения.

Крутя кольцо на пальце, я подождала пять секунд. Десять. Воздух в комнате загустел.

— Можешь сказать что-нибудь? — попросила я. — Мне просто удостовериться, что у тебя не инсульт.

Он издал хрип, провел ладонями по лицу и протяжно выдохнул. Пошевелился — уже хорошо.

— Белла, — тихо проговорил он, — ты впустила его в дом.

— Да.

— На расстояние вытянутой руки. В замкнутом пространстве.

— Сет хорошо владеет собой. Мы уже встречали его в лесу, и он был абсолютно спокоен, да и Эмметт говорит, что с ним никогда не было проблем.

— Почему он пришел сюда? — голос Эдварда звучал беззвучным задушенным шепотом, но в нем сквозил стальной лязг. — В наш дом. Прямо к порогу. Когда меня не было.

Он говорил тихо, но широко распахнутые глаза и вздымавшаяся от быстрого дыхания грудь резко контрастировали с голосом. Прямо как Элис, когда та видела жуткие варианты будущего. Возникло ощущение, что сейчас он не со мной, не в этом моменте, а где-то в прошлом, где случается беда.

Взгляд метнулся к двери, и вслед за ним все тело повернулось и даже подалось вперед.

Ой-ей.

Я подошла ближе, вложила руку в его ладонь. Пальцы сжались, крепкой железной хваткой — на долю секунды стало больно. Он тут же ослабил хватку, будто обжегся, но не отпустил. Я не дернулась, напротив, сжала его пальцы в ответ, чтобы ему не надо было прятать свой страх от меня. Вдохнула глубже, надеясь передать ему свой темп.

— Все в порядке, — медленно, четко проговорила я, не отводя взгляда от его глаз. — Ничего не случилось. Опасности не было.

Я коснулась его лица, погладила по щеке, напряженной челюсти, скользнула ладонью по шее и сжала плечо — твердое, будто каменное. Еще раз глубоко размеренно вдохнула и выдохнула.

Взгляд медленно сфокусировался на мне. Потом он моргнул, раз — два, как бы прогоняя видение.

— Вот здесь я бы поспорил, — наконец проговорил Эдвард.

Сарказм, прямой ответ на мою последнюю реплику. Хорошо. Очень хорошо.

— Да, это ожидаемо. Давай.

Я улыбнулась, и его лицо смягчилось. Не улыбкой, просто что-то темное отступило, возвращая его ко мне. Дыхание стало ровнее. Он отпустил мою руку, сжал кулаки и с усилием разжал, напряженно выпрямив пальцы. Тихо вздохнул, закрыв глаза.

— И что Райли? — спросил он.

— О, это самое интересное. Она будто… стала ребенком. В смысле, не летчиком-испытателем или полукровкой, над которой все время витает какая-то опасность, и поэтому она окружена стеной телохранителей. А просто маленькой девочкой. Обычной, в обычном мире. Даже ее поведение изменилось, ее голос. Она съела свой ужин, потому что рядом кто-то, кто не смотрит на нее как на бомбу с часовым механизмом. Они с Сетом даже вымыли посуду.

— И Райли тоже?

— Да. А потом они просто смотрели фильм на диске. Было так похоже, что она встретила кого-то равного, понимаешь? Похожего на нее. Другого необычного ребенка, который считает ее нормальной. И это позволило ей перестать быть маленьким взрослым.

— Мне не нравится, к чему ты ведешь.

— Мне кажется, мы делаем что-то не так, Эдвард. Она растет в изоляции, как тепличный цветок. А я хочу, чтобы она стала самостоятельным взрослым, понимаешь? И для этого ей нужно узнавать мир с разных сторон. Общаться с разными людьми, дружить, спорить, играть. В разумных пределах, конечно.

— Хм. А я бы хотел, чтобы она дожила до того времени, когда станет взрослой.

— О, да перестань!

— Оборотни опасны.

— Хладные — тоже.

— Я знаю, ты видишь в них людей, но они не владеют собой. Стоит слегка разозлиться, испугаться, и волк прорывается наружу. Ты же знаешь, как Сэм ранил Эмили.

— А Джаспер едва не растерзал меня из-за капли крови. Что теперь? Изолируем Райли и от семьи тоже?

Эдвард не ответил. Он поджал губы, но не потому, что ему нечего сказать. Взгляд и играющие желваки на лице выдавали напряженную работу мысли, яростную, но бессильную.

— Думай вслух, пожалуйста, — попросила я.

— Я против. Я готов поссориться из-за этого. Но я не хочу, чтобы ты думала, что я не доверяю твоим решениям.

— Но ведь это означает именно это!

— Поэтому я и молчал!

Черт возьми! Мы же как-то выживали почти год без его опеки, и у нас все было в порядке! Я почти сказала это вслух. Представила его лицо и на секунду даже испытала удовлетворение от мысли, как это уязвит его, но только на секунду. Она прошла достаточно быстро, чтобы я успела остановить себя, прикусив язык. Больно. Настолько, что рот наполнился ядом, и я поперхнулась им.

— Вслух, — попросил Эдвард.

Я покачала головой, продолжая кашлять. Это бы не просто уязвило его самолюбие, а по-настоящему причинило боль. Захотелось стукнуть себя.

— Ничего, — прохрипела я. — Просто злобная нечестная мысль. Прости.

Вздохнув, я опустилась в кресло. Эдвард сел напротив, склонившись, провел ладонью по голове — знакомый жест. В моменты растерянности или беспокойства он раньше лохматил свою шевелюру, теперь ее остатки тихо скребли о пальцы. Плечи поднялись и опустились от глубокого вздоха.

— Я иногда впадаю в паранойю, я знаю, — он смотрел себе под ноги и хмурился. — Каждый раз я одергиваю себя, спрашиваю, действительно ли это опасно. Напоминаю себе, что ты бессмертна, а Райли — не хрупкий человеческий ребенок. Что ты можешь справиться с очень многим. Но это не тот случай, когда я преувеличиваю, Белла. Это абсолютно реальная угроза.

— Думаешь, я бы подвергла Райли опасности?

— Нет. Но думаю, ты искренне веришь, что опасности не было. И с этим я категорически не могу согласиться.

Минуточку. Я прокрутила в памяти все, что он сказал, еще раз, и спор о Сете отошел на второй план. «Не тот случай, когда я преувеличиваю». А бывают такие случаи? И он их замечает? Но он не говорил ни о чем таком. Значит, он разбирается с ними сам, молча. Звучит как постоянная непрекращающаяся работа. Господи, Эдвард, сколько катастроф разыгрывается в твоем воображении каждый день?

Я вспомнила его лицо, когда он услышал о моей стычке с оборотнем. Его медленные движения, будто преодолевающие какое-то сопротивление. Борьба на его лице, когда он заставил себя принять мое объяснение и не развивать тему. Контроль. В каждом слове и жесте. Он и к себе применял те же радикальные меры, что пытался наложить на окружающий мир. Рамки, предсказуемость, осторожность. Минное поле до самого горизонта, где нельзя ни на миллиметр сойти с тропы. А я предлагала ему станцевать.

— Ладно, — сдалась я. — Но ты сам объяснишь Райли, почему запрещаешь ей дружить с единственным ребенком, с которым это было бы возможно.

— Ты ведь будешь на моей стороне в этом вопросе, Белла?

— Да. Конечно.

Я встала, чтобы пойти к своему столу, к такому повороту разговора я не была готова, мне нужно было подумать. Эдвард поймал меня за руку, заставляя остановиться, но ничего не сказал. Вздохнув, я обернулась и встретила немой вопрос в его взгляде. Сердце сжалось от понимания, что он тонет. Нерушимый снаружи, он каждый день отравляет себя страхами изнутри. Но как бы жестоко это ни звучало, я не могла его утешить. Мне требовалось, чтобы он победил своих демонов, а не кормил их, утаскивая на дно и нас тоже.

— У нас был трудный разговор с Райли. Я сказала, что ее рыбки никогда не увидят море, и она решила, что я говорю о ней. Что это она живет в аквариуме и смотрит на мир сквозь стеклянные стены. — Он почти не изменился в лице, но уловил смысл, это читалось. — Я с тобой. Даже если не согласна. Ты боишься за нее, я понимаю. Я тоже боюсь. Но нам нужно придумать, как раздвигать эти стены для нее, иначе она вырастет, веря, что каждый уголок мира враждебен и никому нельзя верить. А как можно быть счастливым в таком мире? — А счастлив ли ты, Эдвард? Я не решилась спросить. — Пообещай мне подумать об этом.

— Обещаю.

Я сделала пару шагов к нему и, наклонившись, поцеловала его в щеку. Мышцы под моими пальцами немного расслабились.

— Спасибо. Но не затягивай с этим. Она взрослеет очень быстро. На ее вопросы уже очень сложно отвечать.

Эдвард кивнул. Как помочь? Как убедить разум, наученный потерями, что миру можно доверять? Хотя бы иногда.

— О чем ты думаешь? — спросил он.

— Не знаю, как сказать это.

— Тогда покажи.

А как показать этот хаос в голове? Клубок из десятков оборванных мыслей. И все только запутывают сильнее. Ни единого ответа. Показать это? Не протолкнуть к нему мысль, а… впустить внутрь?

Я взяла лицо Эдварда в ладони и закрыла глаза. В последнее время я могла почувствовать его, даже когда он не концентрировался на мне, это стало привычным фоном его присутствия. Установить связь — тоже не сложно. Но дальше…

Елеазар говорил, что щит — воплощенная подростковая неуверенность, средство защиты от мира, питаемое страхом. Это у нас с Эдвардом общее. Если я прошу его ослабить контроль, не будет ли честно начать с себя? С щита.

Подростковых тревог оказалось достаточно, чтобы придать ему форму, а события последних лет укрепили и расширили его. Позволить кому-то проникнуть сквозь эту линию обороны значило отказаться от любой защиты. Полная уязвимость, обнаженное трепещущее сердце в чужих руках. Если с кем-то это и возможно — то только с Эдвардом: как бы ни менялось все вокруг, сколько бы раз ни перевернулся мир с ног на голову, любовь Эдварда оставалась единственной константой в нем.

Тепло окружало меня, почти осязаемо, как жар от огня в камине, оно обволакивало постоянным подвижным присутствием с головы до ног, струилось по пальцам, касалось век, шевелило волосы. Я подпустила его так близко, как могла, не закрывалась, не пряталась, ощутила каждой клеткой. И вдохнула. Тепло разлилось внутри.

Легкое движение под пальцами подсказало, что выражение лица Эдварда изменилось. Я выдохнула, но тепло осталось во мне.

Я не стала ничего скрывать. Ни боли от мысли, что раны Эдварда по-прежнему открыты; ни страха, что они сделают его снова живым привидением, как называла это Элис, или камнем — Ирина; ни тревоги о том, справляемся ли мы как родители; ни парализующего бессилия и постоянного чувства недостаточности.

Но там были не только они. Лицо Райли, ее иронически приподнятая бровь — точь-в-точь как у него, отчего сердце сжималось от нежности даже при воспоминании. Там пьянящее ощущение на кончиках пальцев, касающихся его кожи — нежное, подрагивающее, отвлекающее, зовущее склониться ниже, почувствовать больше. Распирающий грудь восторг, когда он сказал, что гордится мной. И все звучало одновременно.

Включая неспособность дышать, когда мысли возвращались к книге.

Щит резко захлопнулся, и я содрогнулась от холода, хлынувшего внутрь. И в тот же миг почувствовала руки Эдварда на моих бедрах. Твердые. Надежные.

Я невольно застонала, зажмурилась и потерла глаза. Такого я раньше не делала. И щит снова казался жестким и неподатливым. Совсем как в первый раз.

— Я… совсем запутался, — признался Эдвард.

Ну еще бы. Тихий, чуть громче дыхания, смешок сорвался с губ. Добро пожаловать в мой ненормальный мозг, надеюсь, пребывание у нас будет комфортным.

— Я тоже.

Пальцы наткнулись на складку его рубашки, на твёрдый выступ плеча под тканью. Практически на ощупь я опустилась на диван рядом, откинулась назад и, щурясь, постаралась открыть глаза. Эдвард смотрел на меня, сидя вполоборота, и выглядел совсем сбитым с толку.

— Прости, — сказала я, положив руку ему на плечо. — Я не собиралась подбрасывать тебе еще одну загадку. Наверное, мне самой нужно обдумать это еще немного.

— Что именно?

— Все. И, возможно, одновременно.

— Это мне знакомо, — усмехнулся он и наконец расслабился, откинувшись на спинку.

— Серьезно?

Эдвард кивнул. Я подвинулась, чтобы лучше видеть его лицо. Ноги привычно устроились у него на коленях, и его ладони легли поверх них.

— Отчасти дело в том, как работает мозг хладного. Как телевизор на всех каналах сразу.

— То есть это у всех так?

— В той или иной степени.

— Вот черт! — выдохнула я. — А я-то думала, что стала совсем чокнутой!

Эдвард засмеялся, рука на моем бедре вздрогнула, большой палец принялся выводить круги. Щекотно и так обыденно. Было бы и все остальное столь же просто.

— Но, — помолчав, снова заговорил он, — ты в смятении не из-за этого.

— Да, проблема не в количестве мыслей, а в их содержании. Тебя ведь они тоже одолевают, верно?

Он вздохнул. В глазах промелькнула знакомая усталость.

— Наверное… это просто плата за опыт.

— Недешево. Я могу как-то помочь тебе?

Эдвард помолчал, остановив взгляд на чем-то невидимом перед собой. Пальцы продолжали чертить теплом короткие плавные линии. Хотелось протянуть руку, прикоснуться, но я решила не отвлекать его — слишком важен ответ.

— Мне понравилась мысль о константе,— наконец заговорил он. — Я согласен. Это как маяк в шторм. Опора. Ты и я. Пока есть мы, все остальное можно преодолеть.

— Не думала, что ты это услышишь.

— Это было очень четко. Прямо перед самым водоворотом. Как вспышка. Что ты сделала, Белла?

— Я пыталась убрать щит. Совсем. Перестать быть отдельной. Это оказалось сложнее, чем выдержать атаку Кейт. Сложнее, чем укрывать тебя и Райли одновременно. Контроль… от него не так-то просто отказаться.

Контроль.

Озарение пришло неожиданно с рефлекторным глубоким вдохом. Я… тоже? Мы не одинаковы, но сходство слишком очевидно, чтобы его не замечать. Как можно быть столь схожими и в то же время настолько разными, что это порождает ссоры без возможности договориться? Так в чем же разница? Слишком сложно.

Пальцы Эдварда замерли. Подняв глаза, я увидела, что он хмурится.

— В чем дело? — спросил он.

— Кажется, мы не в порядке. Но мы — два сапога пара.

Его брови приподнялись, но он ничего не ответил. Казалось, ответ витает в воздухе прямо передо мной, но мне никак не удается ухватить его. Как тихий шепот, в котором не удается расслышать слова. Но если мне так тяжело отпустить, то каково же ему? А ведь он делает это. Когда дает мне пространство. Когда признается в паранойе и том, как борется с ней, когда просит остаться на его стороне. Какое огромное доверие. А я не поняла.

Подняв его руку, я примостилась у него под мышкой и легла щекой ему на грудь.

— Прости.

— За что? — спросил его растерянный голос у меня под ухом.

— И спасибо.

Он немного помолчал, а потом тихо вздохнул и обнял меня, прижимая теснее. Подбородок упёрся мне в макушку, дыхание наконец выровнялось, слившись с моим.

— С тобой не соскучишься, Белла, — с улыбкой в голосе сказал он.

Да, вот теперь все правильно. Я разгладила складку на его рубашке, чувствуя под ладонью знакомые очертания и с наслаждением вдыхая его запах, различая в нем резкие, отдающие медью, ноты после ссоры и испуга. В груди сдавило. Я повернула голову поцеловать его, и на губах остался горьковатый привкус городской пыли, впитавшейся в ткань.

— Расскажи мне про Абердин, — попросила я тихо.

— Пока остается только ждать.

— Чтобы?..

Я отстранилась, чтобы видеть его лицо, усталое, хмурое. Пальцы скользнули по спине и принялись с приятной щекоткой рассеянно перебирать мои волосы.

— Хочу попытаться сделать все законно.

— Ты нашел убийцу?

Эдвард кивнул, и по его лицу промелькнула тень. Не похоже на удовлетворение человека, сделавшего свое дело.

— Она действительно этого не хотела. Просто случайность. Понести наказание по закону — это одно, но стать козлом отпущения за все обиды, нанесенные системой индейцам, — совсем другое.

Все-таки она. И явно не законченная злодейка, раз вызвала у Эдварда сочувствие. Люди вообще нечасто бывали ему симпатичны — слишком много недоброго роилось в их мыслях. А здесь случай иной, по крайней мере, не настолько мрачный, чтобы он пустил дело на самотек.

— Кто она?

— Коллега. Работает в том же супермаркете. Она подворовывала из кассы.

Картинка сложилась легко, банальная и оттого еще более нелепая.

— Дай угадаю. Девушка пригрозила ее выдать.

— Ссора, паника, слишком резкое движение, — его взгляд остановился на чем-то невидимом. Он слегка потянул за локон, накрученный на палец, отпустил и погладил по спине. Я предположила, что он буквально видел случившееся в мыслях убийцы, поэтому образ так ясен. А это значило, что он не покидает ее разум. — Две загубленные жизни.

— Она сожалеет?

— Отчаянно. Ее мысли до сих пор — один сплошной визг ужаса и раскаяния. Она не спит. Видит ее лицо.

— Но не настолько, чтобы сознаться.

— Определенно. Слишком велик соблазн избежать наказания. Ее ДНК не будет в базе, да и частная лаборатория не имеет к ней доступа. Но анализ покажет, что образец принадлежит женщине не из племени. Может быть, это заставит федералов пошевелиться.

— Но Чарли сказал, им нужен подозреваемый. И улики.

— Улики есть. Багажник ее машины все еще пахнет кровью. Слабо, видимо, она его вымыла, но эксперт найдет следы. Крем для рук она покупает один и тот же. И узел на шнурке.

— А этого достаточно?

— Не уверен. Больше похоже, что все это косвенно. Но это все, что есть.

— И что делать?

Эдвард провел рукой по лицу, поскреб макушку ногтями.

— Не знаю. Я не слишком понимаю, как работает система в таких случаях. Мне нужен Чарли, но он шериф. Если он будет знать имя или какие-то детали расправы, он не сможет промолчать. И тогда все станет еще сложнее.

Да, Чарли бы не стал марать значок, промолчав о преступлении против даже явного злодея. Что уж говорить о таком случае. Поэтому ему не говорили практически ничего, даже не упомянули, что это могла быть случайность. Куинолты совершат свою месть, и скорбящие близкие попадут за решетку, еще одна беда. Вот так дилемма. Мы снова станем врагами, а Чарли — лицом неравенства перед законом. С другой стороны, готовы ли они зайти так далеко?

— А может быть, это и есть выход? — медленно проговорила я, ловя зародившуюся мысль. — Ты сказал, что не хочешь участвовать в линчевании. Может быть, если Чарли будет в курсе, это удержит куинолтов от убийства? Он же не станет покрывать преступление. Но он сможет... направлять процесс. Насколько я поняла, когда виновен индеец, система таких сбоев не дает. Значит, она может работать. Нужно только правильное давление, вы ведь уже делали что-то подобное.

Эдвард задумался. Я видела, как в его голове щелкают шестеренки в попытке собрать во что-то дельное мои рассуждения. И просто ждала, водя пальцами по его ладони и запястью.

— Может сработать… но только если мы будем держать всё под контролем. А это значит, что нам придётся лезть гораздо глубже, чем я хотел. И если мы не дотянем — всё развалится. Чарли тоже не всесилен.

— А их бы это устроило? Куинолтов. Если убийца понесет наказание по закону.

— Они изначально хотели именно этого. Да, думаю, это разрубило бы узел. Она получит несколько лет тюрьмы, но останется жива, а семья девушки избежит новых потерь.

— Но нужен Чарли, чтобы понять, как действовать.

— А если мы его привлечем, уже не сможем повернуть назад. Думаю, для начала стоит дождаться результатов анализа и направить еще один запрос ФБР от племенной полиции.

Его губы слегка скривились, а взгляд на мгновение ушёл в сторону, будто он сам не слишком верил, что этого будет толк. Скорее отсрочка. Если ФБР отвечает на запросы только через три месяца, едва ли мы сможем ждать так долго. Я промолчала. Он это знал.

Взгляд упал на розы, оставленные на столике у двери. Черт, я забыла поставить их в воду. Он привез цветы — трогательный жест обыденной заботы, который я совершенно проигнорировала.

— Спасибо за букет, — пробормотала я, надеясь, что его не обидело такое невнимание.

Эдвард поморщился. Он явно не так представлял себе возвращение домой. На столике осталась пара лепестков и капли воды, когда я подняла букет. Стебли были влажными. В Форксе ночью не купить цветов, похоже, они проделали долгий путь, но Эдвард каким-то образом позаботился, чтобы они не завяли.

— Я редко тебе их дарю, да?

— Не знаю, — я улыбнулась в бутон, вдыхая аромат. — А какая периодичность считается нормальной?

— Я тоже не в курсе.

— По-моему, ты все делаешь правильно.

Он не ответил. Просто смотрел на меня через комнату. А я понимала, что не хочу больше слов. Ни одного. Мы оба выдохлись. Но молчание было уютным и странно объединяющим — в нем присутствие рядом чувствовалось особенно ясно.