Дневник «Белорусского Когтевранца» (гет)

[Запись из дневника. 1 Марта 1997 года. Больничное крыло / Спальня Когтеврана.]

Очередное утро началось не так, как хотелось бы — не с «доброе утро, любимый» в записке, а с паники. Слухи летали по замку быстрее снитча. Рон Уизли в Больничном крыле. Отравлен. Чуть не умер. В Большом зале стоял тревожный гул.

Перехватил Джинни у дверей. Лицо бледное, глаза на мокром месте.

— Что случилось?

— Рон... — всхлипнула она. — В лазарете. Гарри спас его безоаром.

— Отравили? Чем?

— Медовухой у Слизнорта. Но перед этим... — она запнулась, вытирая злые слёзы. — Перед этим он сожрал конфеты. Шоколадные котёлки. Они были напичканы любовным зельем. Рон сошёл с ума, полез к Гарри с обнимашками, и тот потащил его к Слизнорту за противоядием. А там... эта проклятая медовуха.

Меня словно ледяной водой окатило. Шоколадные котёлки. Любовное зелье. В памяти всплыл довольный Осси и та девушка, четверокурсница-гриффиндорка (Ромильда, кажется?), покупающая «самую сильную концентрацию».

Это был мой товар.

Рон съел конфеты, проданные через мою сеть. Из-за этого пошёл к Слизнорту. И там выпил яд. Формально я не виноват — яд в бутылку налил не я. Но косвенно... я чуть не убил брата Джинни. И друга Гермионы.

Я рванул к Больничному крылу. Дверь была приоткрыта.

Внутри полумрак. Гермиона сидела у кровати Рона. Она что-то шептала, гладила его по волосам. Я никогда не видел её такой... разбитой. Даже когда я признался ей в измене, она была злой, обиженной, но сильной. А тут...

Кольнула острая, ядовитая игла. Ревность.

Она так смотрит на него, словно он — центр её вселенной. А я? Кто я? Тайный парень для поцелуев в тёмных углах? Если бы я лежал там, сидела бы она так же? Моя Тёмная часть злобно прошипела: «Видишь? Рыжий всегда будет первым. Ты просто замена». Даже сил не было затыкать этот голос — чувствовал, что он попал в самую больную точку.

Хотел уйти, но половица предательски скрипнула.

Гермиона обернулась. Лицо заплаканное, глаза красные. Увидев меня, она встала и вышла в коридор, прикрыв дверь.

— Ты знаешь? — спросила она тихо.

— Да. Джинни сказала.

Гермиона прислонилась к стене, обхватив себя руками.

— Это были конфеты от Ромильды Вейн. Любовное зелье. Я знала, что она планирует это. Я слышала её разговор в туалете ещё перед Рождеством. Она хвасталась подружкам, что купила «убойное средство» и собирается подсунуть его Гарри.

Она подняла на меня взгляд. В глазах появился тот самый блеск — холодный, анализирующий. Разум включился сквозь слёзы.

— Я тогда предупредила Гарри. Сказала ему быть осторожнее. Но я не понимала одного: откуда у неё зелье? Филч проверяет всю почту, все посылки из «Всевозможных Вредилок» конфискуют. А Ромильда слишком глупа, чтобы сварить Амортенцию такого уровня сама.

Я молчал. В горле встал ком.

— Она сказала, что купила его как «средство от кашля», — голос Гермионы стал жёстким. — Флакон, замаскированный под лекарство или духи. Филч такое пропускает. А потом я вспомнила... Твоя «Лавка». Ты и Осси. Твои друзья хвастались, что ваши товары проходят любой досмотр.

— Ты продал ей это. — Это был не вопрос. Утверждение. — Ты снабжаешь половину школы этой дрянью.

— Я не знал, что это для Поттера... — прохрипел я. — Осси сказал, это просто шутка...

— Шутка?! — она шагнула ко мне, и я впервые испугался её взгляда. В нём было отвращение. — Рон чуть не умер! Из-за твоей жадности! Из-за твоих игр в бизнесмена! Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Ты дал оружие идиотке, и она чуть не убила человека!

— Гермиона, я...

— Закрой это, — перебила она ледяным тоном. — Прямо сейчас. Если ты не прекратишь этот балаган, если продашь ещё хоть одну навозную бомбу или флакон... между нами всё кончено. Я не буду встречаться с тем, кто торгует опасностью за спиной у учителей.

— Я понял.

— Надеюсь, — она вытерла слёзы и посмотрела на дверь палаты, где лежал Рон. Взгляд сразу смягчился, наполнился болью. — Уходи, Алекс. Мне сейчас... мне сейчас не до тебя.

Развернулся и пошёл прочь, чувствуя себя разбитым. И самое паршивое — она была права.

Влетел в спальню Когтеврана. Осси сидел на кровати с книгой, жуя яблоко.

Схватил его за грудки, втащил в центр комнаты.

— Мы сворачиваем лавочку.

— Что? — Осси поперхнулся. — Ты спятил? Прибыль идёт...

— Прибыль?! — я выбил яблоко у него из рук. — Грейнджер всё знает. Она вычислила нас. И если мы не закроемся сегодня же, она нас сдаст. И будет права.

— Но...

— Никаких «но»! Все остатки — в коробку. Вы, конечно, можете торговать и без меня, ты знаешь схему, Осс. Но тогда ты подставишь меня. И дружбе конец. Сделайте свой выбор сами. Я свой сделал. Извини. Придумаем что-то ещё. Легальное.

Я упал на свою кровать, закрыв лицо руками.

Бизнес закрыт. Рон при смерти. Гермиона меня презирает (и, похоже, всё ещё любит Уизли).

Отличный день, Алекс. Просто отличный.

[Запись из дневника. Начало Марта 1997 года. Лаборатория.]

Тишина.

В Лаборатории нет звуков, кроме гудения Кристалла, моего тяжёлого дыхания и гулких ударов сердца.

Гриндевальд стоит напротив. В его руке призрачная палочка. Он не атакует. Он ждёт.

— Крик — это утечка силы, — его голос звучит прямо в голове, минуя уши. — Слова — это костыли для слабых. Ты хочешь ударить? Ударь волей. Сформируй намерение. И выпусти его. Без посредников.

Сжимаю палочку так, что дерево скрипит. Мышцы напряжены. Горло сводит спазм — привычка орать заклинания въелась в подкорку за пять лет. Хочется крикнуть «Ступефай!», чтобы выплеснуть напряжение, чтобы выпустить пар.

Но я молчу. Держусь и молчу.

Вспомню всё: холодный взгляд Гермионы в Больничном крыле, навязчивую заботу Бэт, загнанный взгляд Малфоя, собственное бессилие и вину за отравление Рона. Вся эта злость, обида и усталость собираются в тугой, горячий комок в груди.

Я не хочу произносить формулу. Не хочу «просить» магию сработать. Я хочу, чтобы он отлетел к стене. Я приказываю.

«Лети».

Резкий взмах. Без звука.

С кончика палочки срывается не тонкий луч, а плотная, почти невидимая волна искажённого воздуха.

Она врезается в щит Гриндевальда с грохотом пушечного выстрела. Призрака отбрасывает на пару метров, его щит рассыпается серебряными искрами.

Опускаю руку. В ушах звенит от тишины. Получилось. Не случайно, не на эмоциях, а осознанно.

Эхо медленно подплывает обратно. На его лице нет привычной насмешки.

— Вот теперь, — говорит он тихо, — мы можем говорить о настоящей магии. Ты перестал быть школьником, Алекс. Ты стал оружием. Только помни: тишина убивает быстрее грома.

Он подошёл вплотную, глядя мне в глаза своим ледяным взглядом.

— Знаешь, почему у тебя получилось? Потому что ты перестал просить разрешения у мира.

Он обвёл рукой Лабораторию.

— Альбус учит «договариваться». Учит сдерживаться. Он считает, что сила должна быть ограничена моралью. Но мир — это не классная комната. Мир — это хаос. И упорядочить его может только тот, кто не боится навязать свою волю. Магия — это не дар, Алекс. Это право сильного диктовать условия реальности.

Я хотел возразить. Сказать, что это путь тиранов и диктаторов. Что сила без совести — это зло. И шаг на путь Тёмных магов.

Но тут в голове проснулся Он. Моя Тёмная половина. И вместо того чтобы спорить, он довольно заурчал.

«А ведь этот тип дело говорит, — шепнул знакомый циничный голос внутри. — Посмотри, к чему привела твоя "правильность". Ты был честным — потерял девушку. Ты был добрым — чуть не угробил друга. Ты соблюдал правила — и сидишь теперь один в полном тупике. Может, хватит быть терпилой? В Минске ты же знаешь: если ты не бьёшь первым, ты лежишь на асфальте. Здесь то же самое, только вместо кастетов — палочки. Бери силу, пока дают. Она нам пригодится».

Я посмотрел на Гриндевальда.

— То есть... цель оправдывает средства? — спросил я хрипло.

— Цель определяет средства, — поправил он. — Если твоя цель — выжить и защитить своё, ты должен быть готов сломать всё, что стоит на пути. Даже если это чьи-то правила или кости.

Я промолчал.

Самое страшное было не в том, что он это сказал. А в том, что я кивнул.

[Запись из дневника. Начало Марта 1997 года. Холодная весна.]

Март в этом году выдался паршивым. Снег тает, превращаясь в грязную кашу, небо серое, как мантия дементора. Вроде весна, пора любви, а у меня на душе — выжженная земля. И даже моему внутреннему Манулу хочется не охотиться, а выть мартовские песни от тоски.

Гермиона.

Держит слово. Молчит. Избегает. Все попытки связаться провалились.

Вчера в Большом Зале зачаровал бумажного журавлика, чтобы сел ей на руку. Даже не взглянула. Просто смахнула, как назойливую муху, и он сгорел в воздухе от беззвучного Инсендио.

Пепел осыпался на парту. Намёк доходчивый: «Не подходи, убьёт».

Вижу её в Больничном крыле (перестал заходить, смотрю издалека). Уизли оклемался. Лаванда Браун устраивает истерики, что её к нему пускают редко, а Гермиона там прописалась.

Ревность уже не жжёт. Она стала тупой, ноющей болью, как старый перелом на погоду. Проиграл. Сам всё испортил своим бизнесом и враньём. Хочется сбежать из Хогвартса. Зачем мне этот замок, если её нет рядом?

Бэт Вэнс.

А вот здесь начинается самое интересное. Как только Гермиона ушла в игнор, Бэт словно почувствовала запах крови. Или просто совпадение?

Включила режим «Идеальная понимающая подруга». Не пилит, не критикует. Наоборот — подбадривает.

Вчера сидел в гостиной, тупо глядя в учебник по Трансфигурации. Буквы плыли.

Рядом возникла чашка горячего какао.

— Ты выглядишь ужасно, Алекс, — мягко сказала Бэт, садясь в соседнее кресло. Не как обычно — напротив, словно начальник, а сбоку. Близко. Её рука почти касалась моей.

— Спасибо за комплимент, — буркнул я.

— Я серьёзно. Ты не спишь. Забросил свои... дела (я заметила). Ходишь как тень.

Она потянулась ко мне. Я, погружённый в свои мысли, даже не отстранился. Поправила воротник рубашки. Жест не командирский, а заботливый. Почти нежный. Убирая руку, задержалась на секунду — кончиками пальцев по щеке. Словно случайно.

— Твоя тайная девушка... вы поссорились? — тихо спросила она. В голосе столько сочувствия, что я почти поверил.

— Вроде того, — выдохнул я. — Всё сложно, Бэт.

— Бедный, — покачала головой. — Знаешь, иногда мы выбираем не тех. Тех, кто нас не ценит. Кто ставит ультиматумы. И забываем про тех, кто рядом. Кто принимает нас любыми.

Наклонилась, заглядывая в глаза. Во взгляде нет торжества, только тёплое, обволакивающее болото. Легонько погладила мою щёку.

— Я сделала за тебя график дежурств на неделю. Отдохни. Тебе нужно выспаться. И... если захочешь поговорить или просто помолчать — я здесь. Я никуда не денусь.

Ушла.

А я сидел и пил какао. Вкусное, зараза. Что она туда подмешала? Заботу?

Тёмный внутри оживился, довольно скалясь:

«Ну и чего ломаешься? Гермиона тебя кинула. А эта — вот она. Красивая, умная, заботится. Сама идёт в руки. Клин клином вышибают, братан».

«Отстань. Гермиона не кинула, просто злится. Мы любим друг друга».

«Ну-ну. Наивный ты романтик».

Гнал эти мысли прочь. Но одиночество — страшная штука. Когда тебя игнорирует та, которую любишь, очень легко повестись на обожающий взгляд другой. И поддаться соблазну.

Если бы не одна деталь. Мелочь.

Когда Бэт поправляла мне воротник, я уловил запах от её рук. Слабый, едва заметный аромат шоколада и какой-то специфической травяной примеси.

Тот самый аромат. Один в один как от той анонимной коробки конфет с «сюрпризом» на День Валентина.

Тогда подумал, что показалось. А сейчас...

Пазл в голове сложился с сухим щелчком. И я словно увидел полную картинку.

Она знала, что я расстался с девушкой (хоть и не знала имени), ещё до того, как я сказал. Вела себя так, будто всё идёт по расписанию.

Не она ли сдала меня Гермионе? Намекнула на «Лавку»? Бэт не дура, она видела, как мы шифруемся. А конфеты...

Если это она прислала ту коробку, то это не романтика. Это блестящая стратегия.

Цепочка замкнулась: она присылает конфеты —> возникает конфликт/путаница —> Гермиона узнаёт про бизнес (возможно, с подачи Бэт) —> ссора. Бэт устранила конкурентку чужими руками и теперь занимает освободившееся место.

Она могла и не знать, что моя девушка — Гермиона. Но она знала, как Грейнджер относится к правилам и к своему другу Уизли. Она просто бросила спичку, а пожар разгорелся сам. Конечно, вряд ли Бэт знала, что Рон отравится. Но расчёт был верным.

Умная. Расчётливая. Опасная.

Истинная когтевранка.

По-хорошему, надо бы испугаться или разозлиться. Но часть меня восхитилась красотой игры. А другая — уставшая и разбитая — просто хотела, чтобы Гермиона вернулась. И чтобы этот холод наконец закончился.

[Запись из дневника. Середина Марта 1997 года. Учебные будни.]

Март тянется, как остывшая и надоевшая хогвартская овсянка.

На уроках скука смешана с паникой перед экзаменами.

Травология: Стебль заставила нас выдавливать гной из Бубонтюберов. Вонь стояла такая, что даже Бэт, вечно идеальная, морщила нос. Работал механически, погружённый в свои мысли.

Заклинания: Флитвик гоняет нас по Аква Эрукто. Залил водой три парты, потому что переборщил с напором. «Слишком много силы, мистер К...! Контроль!» — пищал профессор. А мне просто сложно дозировать то, что теперь льётся из меня потоком после тренировок в Лаборатории.

ЗОТИ (Снегг).

А вот тут случилось интересное. И опасное.

У нас был совмещённый урок со Слизерином (классика жанра для пыток). Снегг был в своём репертуаре — ходил коршуном, снимал баллы с когтевранцев за каждый лишний вздох, а слизеринцам прощал всё.

Вызвал меня к доске. В пару поставил Харпера (слизеринец с моего курса, тот ещё гадёныш).

— Дуэль на разоружение, — скомандовал он лениво. — Чётко произносим формулу. Раз... Два... Три!

Харпер набрал в грудь воздуха, открыл рот, чтобы выкрикнуть: «Экспеллиармус!». Видел, как напрягаются связки на его шее.

Для меня эта пауза длилась вечность. Гриндевальд вбил в подкорку: «Пока ты орёшь, ты уязвим».

Мозг сработал быстрее, чем успел вспомнить, что я на уроке, а не в Лаборатории.

Никакой стойки. Никакого замаха. Просто короткое, резкое движение кистью. И мысленный приказ:

«Лежать».

Заклинание (смесь подножки и отталкивающих чар) сорвалось с палочки мгновенно и абсолютно бесшумно.

Харпер даже пикнуть не успел. Его ноги взлетели выше головы, и он с грохотом рухнул на спину, выронив палочку, которая покатилась к ногам учителя.

В классе повисла мёртвая тишина.

Только сейчас понял, что натворил. Пятикурсники не умеют колдовать молча. Это программа следующего года, Ж.А.Б.А, высший пилотаж.

Поднял глаза. Снегг стоял в двух шагах. Он смотрел не на Харпера, кряхтящего на полу. Он смотрел мне в глаза. Его чёрный, пустой взгляд, казалось, сверлил дырку в черепе.

По его глазам было видно: он узнал этот стиль.

Резкость. Отсутствие подготовки. Жестокость.

Это не школьная программа. Это боевая магия. Инстинкты убийцы, а не дуэлянта.

— Интересная реакция, — произнёс он вкрадчиво, почти шёпотом. — Вы не произнесли ни звука, Алекс. Невербальные заклинания мы проходим только на шестом курсе. Где вы этому научились?

Сердце пропустило удар.

— Самообразование, сэр. В библиотеке много книг. Читал наперёд.

— В библиотеке... — он сузил глаза.

Внезапно виски сдавило, словно голову взяли в стальные тиски. Чужие пальцы грубо коснулись мыслей. Перед глазами мелькнули хаотичные образы: Лаборатория, лицо Гермионы, вспышка заклинания...

Не успел понять, что происходит. Зато понял Амулет.

Под рубашкой металл раскалился мгновенно, как от прямого попадания Инсендио. Меня дёрнуло от боли, и невидимая, плотная волна сырой магии выплеснулась из груди наружу, жёстко отбрасывая чужое вмешательство.

Снегг отшатнулся, моргнув, будто ему в лицо плеснули кипятком. В его глазах мелькнуло искреннее удивление.

— Любопытно... — прошептал он, глядя не мне в лицо, а куда-то в район груди, где остывал металл.

Он помолчал, разглядывая меня уже не как ученика, а как опасный, неизученный объект.

— Десять баллов Когтеврану за... исключительную эффективность. И минус пять за излишнюю агрессию. Встаньте в строй.

Вернулся на место, чувствуя, как по спине течёт холодный пот, а кожа на груди горит от ожога. Я засветился. Снегг теперь будет следить за мной. И он знает, что у меня есть защита.

Однокурсники косились на меня с опаской.

А Бэт... Бэт смотрела с восхищением. Видимо, ей нравился мой брутальный образ. И это пугало не меньше, чем подозрения Снегга.

[Запись из дневника. Середина Марта 1997 года. Лаборатория.]

Сижу на полу, прислонившись спиной к верстаку. Рубашка брошена рядом. На груди, прямо там, где металл касался кожи, алеет чёткий, уродливый ожог в форме восьмиугольника. Словно клеймо выжгли.

Шиплю от боли, намазывая кожу густой зелёной пастой.

Ричи Стивенс — спаситель. Когда вернулся в спальню, стараясь не морщиться, он посмотрел на меня своим фирменным взглядом «я крутой прорицатель» и молча протянул банку.

— Возьми, — прошептал он. — Вижу жар у сердца. Это вытянет огонь.

Не стал спрашивать, что там. Пахнет тиной и ментолом, но боль снимает моментально.

— Примитивно, — раздался холодный голос над головой.

Не вздрогнул. Привык уже. Гриндевальд (Эхо) стоял рядом, разглядывая рану с видом скучающего аристократа.

— Ты про мазь или ожог? — буркнул я, продолжая мазать. — Если мазь, то не знаю, что там, но помогает. А если ожог... сегодня меня впервые так приложило.

— Это защита артефакта. Способ сберечь тайну, — парировал он. — Кто-то пытался воздействовать на тебя. Грубо.

Замер с пальцем в зелёной мази.

— Воздействовал? В смысле?

— Влезть в голову, мальчик. Прочесть тебя, как открытый свиток. Амулет не реагирует так на обычное проклятие. Это была либо ментальная атака, либо Империус. Кто это был?

— Снегг, — выдохнул я. — Он смотрел мне в глаза. И я почувствовал... давление. Словно чужая воля сжала виски. И картинки перед глазами замелькали.

Гриндевальд хмыкнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение к противнику.

— Легилимент. И весьма искусный. Редкость для школьного учителя. Обычно это ремесло дознавателей.

— Он читал мои мысли? — меня передёрнуло.

— Пытался. Легилименция — это извлечение образов, воспоминаний, чувств. Твоё безмолвное заклинание его насторожило. Невербальная магия — удел мастеров, а не школяров. И если бы не Амулет, он бы увидел всё: эту комнату, меня... Твои слабости и тайные желания.

Прошиб холодный пот. Если бы Снегг увидел Гермиону в моей памяти... Или то, что я делаю в Лаборатории... Или моё прошлое.

— Амулет просто ударил его магией в ответ?

— Амулет создал резонанс, — пояснил Эхо, садясь на край стола (сквозь его ногу просвечивал тигель). — Представь, что кто-то сунул руку в кипяток. Амулет выплеснул энергию, чтобы вышвырнуть чужака. Снегг получил удар по сознанию, ты — ожог. Плата за сохранность тайны.

Он наклонился ко мне, и лицо стало жёстким.

— Тебе повезло. Но в следующий раз он будет тоньше. Он не станет ломиться силой. Он будет ждать, пока ты расслабишься, пока посмотришь ему в глаза. Особенно после такого эффекта.

— И что мне делать? — натянул рубашку, скрывая ожог. — Я не умею закрывать разум. Нас этому не учат.

— Окклюменция требует долгих лет и железной дисциплины, у нас нет на это времени, — отрезал Гриндевальд. — Поэтому используй то, что у тебя есть. Твой изъян. Твою трещину.

— Это как?

— Твоя душа сейчас — это хаос, Алекс. Ты пытаешься склеить две жизни, держишь себя в руках, чтобы не сойти с ума, быть «правильным». Когда чувствуешь чужой взгляд внутри черепа — перестань держать.

Гриндевальд гадко улыбнулся.

— Выпусти того, второго. Того, которого ты стыдишься. Пусть Снегг захлебнётся в твоих грязных, громких, магловских воспоминаниях. В той музыке, что разрывает уши, в том стыде, что ты прячешь, в алкогольном угаре. Это собьёт его со следа надёжнее любого щита. Маги ищут тайны, а не бытовую грязь чужого мира. Они брезгливы.

Задумался. Просто перестать контролировать себя? Позволить воспоминаниям о минских тусовках, музыке и «дискотеках» всплыть на поверхность и ударить Снегга по мозгам?

В этом есть злая ирония. Использовать свою худшую сторону как щит.

— Попробую, — сказал я. — Но если он снова полезет...

— Если он снова полезет, — глаза Эха хищно сузились, — Амулет может не просто обжечь. Он может выжечь ему рассудок. Артефакт не знает жалости, он защищает Хранителя любой ценой. Постарайся не доводить до этого. Нам не нужно убивать учителей.

Он помолчал и добавил:

— Пока что.

[Запись из дневника. Середина Марта 1997 года. Стадион / Коридор 8-го этажа.]

Матч Гриффиндор — Пуффендуй обещал быть скучным (особенно с Маклаггеном на воротах, пока Рон отлёживается в лазарете), но Луна Лавгуд в роли комментатора превратила его в сюрреалистическое шоу.

— Игрок Пуффендуя теряет квоффл, — мечтательно вещала она на весь стадион, пока трибуны покатывались со смеху. — Наверное, он страдает от Немочи неудачника... А вон то облако, видите? Похоже на кролика, который думает о вечности... Ой, кажется, кто-то забил. А, это Джинни Уизли. Она мне нравится. Хорошая.

Сидел рядом с Бэт. Она пыталась комментировать игру серьёзно («Нарушение правил! Где свисток?»), но слушать её не хотелось. Искал глазами светлую макушку на трибуне Слизерина.

Малфоя не было.

Опять. Второй матч подряд.

Пока Бэт смотрела на поле, незаметно достал Карту под полой мантии.

Так и есть. Точка «Драко Малфой» отсутствовала — он снова ушёл в «свою» версию Комнаты. Зато у входа, прямо у гобелена с Варнавой, топтались две жирные точки: «Винсент Крэбб» и «Грегори Гойл».

— Мне надо... отойти, — бросил я Бэт, вставая.

— Опять? — она подозрительно прищурилась, глядя на меня поверх очков. — Алекс, у тебя что, расписание организма настроено на середину матчей? В прошлый раз было то же самое.

— Это хроническое, Бэт, — отшутился я. — Аллергия на плохую игру вратарей. Живот сводит. Пирожки с капустой были ошибкой. Сам не знаю, зачем их ем — вроде нравятся, но каждый раз живот скручивает.

Она закатила глаза, но пропустила.

Скатился с трибун и рванул к замку. Интересно, что эти двое там забыли? Охраняют вход?

Влетел на восьмой этаж, запыхавшись. Замедлил шаг, стараясь не шуметь.

Выглянул из-за угла.

Коридор был пуст. Точнее, почти пуст.

Никаких здоровенных парней. Вместо них там стояли две маленькие девочки-первокурсницы, прижимая к груди какие-то кульки.

Нахмурился. Сверил Карту. Точки «Крэбб» и «Гойл» были здесь. Прямо здесь.

«Глюк? — пронеслось в голове. — Нет. Если бы они были под мантиями-невидимками, я бы видел их точки рядом с девочками. А точки совпадают с фигурами».

Решил проверить. Сделал вид, что просто патрулирую, и пошёл прямо на них.

Девочки вздрогнули. Одна из них (та, что была покрупнее) дёрнулась так резко, что выронила из рук странные тяжёлые весы из латуни.

Блямс! Грохот на весь коридор.

— Ой... — пробасила она странно низким голосом, тут же закашлялась и запищала тоненько: — Ой, простите, сэр староста!

Посмотрел на них. Выглядят напуганными. На вид — обычные дети.

— Аккуратнее, — бросил, проходя мимо. — И не стойте на сквозняке.

Прошёл до конца коридора, завернул за угол и тут же прижался к стене.

Снова Карта.

Точки «Винсент Крэбб» и «Грегори Гойл» никуда не делись. Они стояли ровно там, где стояли девочки.

Меня пробило на смех. Пришлось зажать рот рукой, чтобы не заржать в голос.

Оборотное зелье!

Этот параноик Малфой заставил своих тупоголовых друзей выпить Оборотное и переодеться в девочек, чтобы стоять на шухере!

Представил Гойла в юбке и с косичками, обсуждающего с Крэббом маникюр... Боже, это лучше любого цирка. Как теперь на них смотреть в Большом зале без улыбки?

А если серьёзно — Драко напуган. После того как я прижал его у стены в прошлый раз, он боится, что его снова поймают на выходе. Вот и выставил охрану, да еще и такую, на которую никто не подумает.

«Умно, — пришлось признать. — Для слизеринца — очень умно. Но как же это нелепо».

Трогать их не стал. Пусть стоят. Даже стало немного жаль — торчать часами в чужом теле то ещё удовольствие.

Пошёл обратно на стадион, всё ещё улыбаясь.

Но улыбка сползла с лица, когда услышал рёв трибун и голос Луны:

— Ой, смотрите! Маклагген ударил бладжером Гарри Поттера! Прямо по голове! Наверное, ему нарггл в ухо залетел и всё перепутал...

Остановился как вкопанный. Маклагген вырубил Поттера? Своей же битой?

Вот урод. Не люблю его. Фингал хоть давно прошёл, но при воспоминании о нём скула начинает ныть. Всё же тогда он меня уделал массой, и если бы не Гермиона, превратил бы в отбивную.

Вспомнил о ней. Бедная Гермиона. Она сейчас наверняка несётся в Больничное крыло. Второй друг в больничке за две недели. Только Рона выписали, теперь Гарри занесут. У неё не жизнь, а дежурство в лазарете.

Ладно. Малфой чего-то опасается. Что же он там такое чинит? Ай, ну его, своих проблем выше крыши.

[Запись из дневника. Середина Марта 1997 года. Вечер после матча.]

Вечер после разгрома на квиддиче (Гриффиндор проиграл с позорным счётом, Маклагген — идиот, но это и так было ясно) выдался тихим. Поттер в больничном крыле с проломленным черепом, Уизли там же (уже идёт на поправку, но Гермиона от него не отходит). Троица в сборе.

Проходя по четвёртому этажу, наткнулся на Джинни.

Она сидела в пустой нише, обхватив колени руками, и смотрела в тёмное окно. Вид не расстроенный, а яростный. Гриффиндорский огонь в глазах мог бы прожечь дыру в стекле.

Молча сел рядом, протянув ей плитку шоколада (мой универсальный антидепрессант).

— Дин? — короткий вопрос. Слухи о том, что они поругались, долетели уже и до нас.

— Дин — кретин, — отрезала она, ломая шоколад с хрустом, будто это была шея Томаса. — Мы разругались.

— Из-за матча?

— Он ржал.

— Ржал?

— Когда Маклагген вырубил Гарри... Дин смеялся. Сказал, что это выглядело забавно, как... как когда гном падает с садовой тачки.

Она повернулась, в глазах блеснули злые слёзы.

— Гарри там череп проломили, он без сознания падал — если бы не ребята, разбился бы насмерть! А ему смешно! Наорала на него. Сказала всё, что думаю. Видеть его не могу. Смеяться над своими, когда им больно... это дно.

Кивнул.

— Согласен. Ненадёжный он.

Помолчали.

— Знаешь, — вдруг тихо произнесла она, глядя на свои руки. — Дело ведь не только в смехе. Я просто... искала повод.

— Повод?

— Всё ещё... — голос запнулся, но взгляд остался честным. — Мне всё ещё нравится Гарри. Всегда нравился. Пыталась встречаться с другими: Майкл, Дин... Гермиона советовала «жить своей жизнью», чтобы он заметил, расслабился.

Горькая усмешка.

— И жила. Стала популярной, играю в квиддич, не заикаюсь в его присутствии. А толку? Для него я по-прежнему «младшая сестренка Рона». Пустое место. Смотрит, но не видит.

Стало её жаль. По-настоящему. Кому, как не мне, знать, каково это — быть рядом, но не вместе.

— Не слепой он, Джинни, — моя рука легла на её плечо. — Просто... тормоз. Ты же читала газеты: Избранный, герой, спаситель — да. Но в отношениях — валёнок. Ему нужно время. Или хороший пинок. Не волнуйся, прозреет. Нельзя не заметить такой огонь рядом.

Фыркнула, но это было почти смехом.

— Спасибо, утешил. А у тебя как? — Джинни вытерла глаза. — Как твой... любовный лабиринт?

Вздохнул, откидываясь головой на стену.

— Паршиво. Я в тупике. Гермиона меня игнорирует. Полный бойкот. И из-за конфет, и из-за того, что я чуть не убил твоего брата. Хотя яд в ту бутылку налил не я.

Помолчал, собираясь с мыслями. Мне нужно было знать правду.

— Джин, скажи честно. У меня вообще есть шансы? Или она... всё-таки выберет Рона?

Джинни посмотрела на меня внимательно.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что я вижу, как она на него смотрит. Как сидит у его кровати. У них... история. Тролли, василиски, битва в Министерстве. Они прошли через ад вместе с первого курса. Я для неё — экзотика, иностранец-загадка, а он — часть её жизни, её семья.

Джинни вздохнула и откусила кусочек шоколада.

— Ты прав, у них история. Они спасали друг друга, когда нас с тобой даже рядом не было. Пока Гарри был занят геройством, Рон всегда был рядом с ней. Он защищал её, даже когда сам дрожал от страха. Он тупил, обижал её, но всегда возвращался.

Она помолчала.

— Между ними сейчас ничего нет, Алекс. Официально. Но... это как сухие дрова. Искра может вспыхнуть в любой момент. Рон для неё не безразличен, это факт. Он — её зона комфорта.

Внутри всё сжалось. Я так и знал.

— Но, — Джинни ткнула меня пальцем в плечо, — это не значит, что ты проиграл. Я вижу, как она смотрит на тебя.

— Как?

— Как на того, кто заставляет её сердце биться быстрее. С Роном ей спокойно и привычно (когда они не ругаются, а ругаются они часто). А с тобой... с тобой у неё «электричество». Она влюблена в тебя, Алекс. Я это знаю точно. Но если ты сейчас опустишь руки и уйдёшь в тень... она вернётся к привычному. К Рону.

— Я понял. Значит, война.

— Не война, — улыбнулась она. — Борьба.

— И что делать? — спросил я. — Писал записки — она их сжигает. Пытался подойти — уходит.

Джинни хитро прищурилась.

— Ты же когтевранец. Включи фантазию, а главное — мозги. Обычные извинения не сработают. Ей нужно увидеть, что ты не просто сожалеешь, а что готов ради неё на поступки. Перебей эту «привычку» чем-то ярким.

— Поступки?

— Устрой ей сюрприз. Не публичный — она этого не любит, да и Рона это добьёт, а нам не нужно, чтобы она чувствовала вину. Что-то личное. Сделай красиво, Алекс. Чтобы она не смогла просто развернуться и уйти.

Задумался. Красиво. Лично. Без свидетелей.

В голове начал складываться план. Пустой класс. Трансфигурация. Цветы.

— Спасибо, Джин, — сжал её руку. — Кажется, я знаю, что делать.

— Удачи, Ромео. А с Бэт что?

Поёжился.

— Бэт — отдельная песня. Ведёт себя идеально. Почти уверен: это она прислала те конфеты и слила инфу про бизнес.

— Ого. Когтевранские интриги. Опасная она.

— Знаю. Но сейчас главное — вернуть Гермиону. А с Бэт... разберусь.

— Добро пожаловать в клуб, — её кулак стукнулся о мой. — Клуб «Всё сложно».

Мы сидели в темноте — двое уставших подростков, пока там, за стенами замка, назревала война.

— Знаешь, — сказала она. — Мы прорвёмся. Ты вернёшь свою заучку, а я... подожду ещё немного. Гарри стоит того, чтобы ждать.

— А Гермиона стоит того, чтобы устраивать безумные сюрпризы, — эхом отозвался я.

В этот момент пришло чёткое осознание: мы с ней — настоящая семья. Не по крови, но по духу.

[Запись из дневника. Конец Марта 1997 года. Заброшенный класс на 4-м этаже.]

Рон выписался. Хоть я его и недолюбливаю, зла не желаю — парень пережил отравление и вернулся в строй. Теперь они с Гермионой и Гарри снова «не разлей вода» — ходят вместе, Лаванда устраивает истерики, а моё время стремительно уходит.

Стало ясно: если продолжать сидеть в засаде, пока Гермиона решит сменить гнев на милость, Рон может увести её окончательно — он хоть и тормоз, но своего не упустит. Или, что ещё страшнее, я останусь с Бэт Вэнс, которая сжимает кольцо окружения.

Но условие «никакой публичности» никто не отменял. Поэтому пришлось разрабатывать спецоперацию. Одному такое не потянуть — нужны сообщники.

Собрал парней в спальне.

— Мне нужна помощь. Готовим сюрприз.

— Для кого? — тут же оживился Финн, подбрасывая навозную бомбу. — Для Снегга?

— Для девушки.

Повисла тишина. Осси поправил очки, Ричи перестал медитировать.

— Имя? — строго спросил Осси.

Ричи открыл рот, и его глаза затуманились — явно собрался выдать пророчество.

— Секрет, Ричи, молчи! — быстро прервал я его. — Скажем так: мне нужно извиниться. Масштабно, но без свидетелей.

Парни переглянулись. Вопросов задавать не стали — когтевранская тактичность (плюс кодекс братанов) сработала.

Расписание её передвижений было известно до минуты (спасибо моему агенту Джинни). В «окнах» между уроками убежищем обычно служил пустой класс нумерологии на четвёртом этаже. Туда и направились.

Пока я трансфигурировал старые парты в цветочные клумбы, парни обеспечивали периметр.

Когда прозвенел звонок, операция началась.

Финн, наш мастер хаоса, запустил навозную бомбу в коридоре третьего этажа — как раз чтобы отвлечь Филча и миссис Норрис.

Осси и Ричи встали на шухере в обоих концах коридора четвёртого этажа, с наказом свистеть, если появится кто-то из учителей или Бэт Вэнс. Для них это был просто квест «Прикрой друга», они и не догадывались, кого именно я жду.

Дверь отворилась. Из рук вошедшей выпала сумка.

Серый, пыльный класс исчез. Пол устилал ковёр из живых весенних цветов — подснежники, крокусы, нарциссы. Под потолком парили сотни зачарованных бумажных голубей (спасибо Ричи, помог сложить).

А в центре, мерцая магическим светом, висел огромный воздушный шар с надписью:

«Я идиот. Но я исправился».

Гермиона зашла внутрь, машинально накладывая запирающее заклинание.

— Алекс? — голос прозвучал неуверенно.

Вышел из-за кафедры с букетом (настоящим, не трансфигурированным).

— Привет. Это... извинительная открытка. Масштаб один к одному.

Взгляд метнулся от цветов ко мне. Строгое выражение лица треснуло, уголки губ предательски дрогнули.

— Ты сумасшедший, — прошептала она. — Если Филч увидит... А если кто-то зайдёт?

— Периметр под охраной. Парни дежурят в коридоре, а Филч сейчас занят — Финн устроил ему газовую атаку этажом ниже.

— Они знают? — в её глазах мелькнул испуг.

— Что я готовлю сюрприз? Да. Для кого? Нет. Для них ты — «Таинственная Незнакомка».

Подошёл ближе. Шутки в сторону.

— Послушай. Лавочка закрыта. Полностью. Осси распродал остатки, новых поставок не будет. Больше никакой торговли зельями и сомнительных заказов. История с Роном прочистила мозги. Я виноват. Прости.

Карий взгляд буравил насквозь, выискивая ложь.

— Правда закрыл?

— Клянусь палочкой. И Амулетом. Ты мне дороже, чем все галлеоны банка Гринготтс.

Плечи опустились. Лёд в глазах наконец растаял, уступая место теплу.

— Это было... очень глупо, Алекс. И невероятно опасно.

— Знаю. Учусь. Когтевранцы учатся на ошибках. Я не всегда, но стараюсь.

Улыбка. Та самая, тёплая, по которой я скучал больше всего на свете.

— Цветы красивые. И... спасибо, что не устроил это при Роне.

— Помню про конспирацию. Мы — шпионы под прикрытием.

Притянул её к себе.

— Мир?

— Мир, — выдохнула она, уткнувшись носом мне в плечо. — Но с твоими друзьями я потом сама поговорю. Если они проболтаются...

— Они могила.

— Надеюсь.

Поцелуй вышел неожиданно мягким — не стремительным, не жадным, а таким, от которого в груди что‑то тихо щёлкнуло, будто открыли сейф. Она поднялась на носки, я чуть наклонился, и мир на секунду стал удивительно простым: только её тёплые пальцы на моём воротнике и лёгкое дрожание ресниц.

Бумажные голуби под потолком вспорхнули, закружили и захлопали крыльями, словно кто‑то дал им команду «аплодировать».

Она коснулась моей щеки — осторожно, как будто проверяя, не исчезну ли я, — и поцелуй стал чуть увереннее. Не глубже, не смелее, просто… настоящим. Таким, который потом будешь вспоминать и улыбаться.

Снаружи раздался условный свист Осси — кто‑то шёл. Мы одновременно отпрянули, едва удержавшись от смеха. Щёки горели, дыхание сбилось, но главное уже случилось.

Посмотрели друг на друга — коротко, заговорщически — и этого взгляда хватило, чтобы понять: прощён. По-настоящему.

Я повернулся, взмахнул палочкой, и весь кабинет стал прежним. Только одинокий бумажный голубь бился в окно, напоминая о том, что здесь было секунду назад.

[Запись из дневника. Конец Марта 1997 года. Большой Зал / Гостиная.]

Утро началось паршиво. В этом году такое стало нормой, но сегодня воздух был особенно тяжелым.

Сова бросила передо мной «Ежедневный Пророк». Заголовок был сухим, без кричащих шрифтов, но от этого еще более жутким:

«Семья Вэнс найдена мертвой. Мракоборцы подозревают Пожирателей Смерти».

Меня прошиб холодный пот. Вэнс?

Посмотрел на край нашего стола. Бэт сидела на своём месте, бледная, с неестественно прямой спиной, и механически размешивала сахар в чае. Не плакала. Она просто смотрела в одну точку, словно пыталась разглядеть что-то на дне кружки.

Спросил у Осси. Тот шепнул, что это дядя и кузен. Не родители, но близкая родня. Вчера были, сегодня нет.

Посмотрел на свой завтрак. Аппетит пропал. В горле встал ком.

Весь день я наблюдал за ней. Она держалась железно, отвечала на уроках, даже снимала баллы. Но это была маска.

Вечером я нашел её в гостиной. Все уже разошлись по спальням, а она сидела у камина. Не работала, не читала. Просто смотрела на огонь.

В этот момент она не была «идеальной старостой» или «интриганкой». Она была просто девчонкой, у которой война забрала семью.

Я подошел и сел в соседнее кресло.

— Мне жаль, Бэт, — сказал я тихо. — Правда.

Она вздрогнула, словно очнулась. Повернулась ко мне. Глаза сухие, красные.

— Они были обычные маги, — прошептала она, и голос её сорвался. — Они просто жили. Дядя выращивал розы. А эти... они просто пришли и убили их. Потому что могли.

Я не знал, что сказать. Никакие слова тут не помогут. Я просто накрыл её холодную руку своей. Не было ни флирта, ни игры, ни напряжения. Просто человеческое тепло.

Она сжала мои пальцы в ответ. Крепко, до боли.

— Спасибо, Алекс, — выдохнула она. — Не уходи пока. Просто... побудь здесь.

Мы сидели так минут двадцать. В тишине, глядя на угли.

И пока я сидел, в голове крутилась одна мысль. Я учусь трансфигурировать ежей. Я учусь варить зелья от икоты. Я умею обезоруживать.

А против нас — люди, которые приходят ночью, выбивают двери и убивают всех, кто внутри.

Мой Протего против их Авады? Это как с зонтиком против метеорита.

Я должен быть готов. Я не позволю этому случиться с моими близкими.

[Запись из дневника. Тот же вечер. Лаборатория.]

Уложив парней спать (точнее, дождавшись, пока они уснут), я ушел.

Прозрачно-туманный Гриндевальд стоял у доски, рассматривая мои чертежи кристаллической решётки алмаза.

— Структура держит форму, — заметил он, не оборачиваясь. — Но ты пришёл не за химией. От тебя пахнет страхом, минчанин. И злостью.

— Мне нужно знать, как от них защититься, — сказал я с порога.

Эхо чуть наклонило голову.

— От кого?

— От Непростительных. Я читаю газеты. Там убивают. А нас тут учат этикету дуэлей. Если придут за мной... или за теми, кто мне дорог... я не хочу стоять и смотреть, как мой щит лопается. Мне нужна защита. Реальная.

— От Непростительных нет контрзаклинаний, — усмехнулся Гриндевальд. — Это тебе не Экспеллиармус, который можно отбить.

— Но есть же механика! — упёрся я. — Я инженер. У любого воздействия есть природа. Если я пойму принцип действия, я пойму, как построить барьер. Или как уйти с линии огня. Объясни мне физику процесса.

Гриндевальд посмотрел на меня с интересом.

— Хочешь разобрать смерть на винтики, чтобы она не сработала? Любопытно. Хорошо. Слушай.

Он взмахнул рукой, и в воздухе появились не схемы, а переливающиеся потоки света и тьмы.

— Круциатус, — начал он, указывая на ломаную, пульсирующую красным линию. — Ты не заблокируешь его магией, оно проходит сквозь щиты, потому что бьёт не по телу, а по нервам. Это перегрузка. Вливание сырой энергии напрямую в рецепторы.

«Электрический пробой, — перевёл я для себя. — Как пустить 1000 вольт по проводам на 12 вольт. Изоляция плавится».

— Как выдержать? — спросил я.

— Заземление, — ответил Эхо. — Ты не можешь остановить боль, но ты можешь не пустить её в разум. Диссоциация. Учись отделять сознание от тела. Пусть тело кричит, а разум наблюдает со стороны, как холодный кристалл.

Он смахнул изображение.

— Авада Кедавра. Великий Разрыв. Это мгновенное отсечение души от сосуда. Магия бьёт в саму связку, в искру жизни. Магические щиты бесполезны, потому что они защищают плоть или магию, а это заклинание игнорирует и то, и другое.

— Но физические объекты его останавливают, — вспомнил я нашу тренировку с поднятой плитой. — Я видел.

— Верно. Потому что у камня нет души, которую можно вырвать. Заклинание тратит свою ярость на разрушение пустой материи, превращая её в пыль.

— Значит, активная броня, — кивнул я. — Не магический купол, а стена. Стол, статуя, трансфигурированный воздух. Понял.

Затем он повернулся ко мне и посмотрел в глаза. Взгляд был тяжёлым, давящим.

— А вот с Империусом твоя физика сложнее.

— Почему?

— Потому что это не атака снаружи. Это взлом изнутри. Заклинание не ломает волю, оно усыпляет её. Оно предлагает блаженство. Тишину. Отсутствие сомнений. Оно шепчет: «Спи, я всё решу за тебя».

Гриндевальд подошёл вплотную.

— Ты не можешь построить стену от собственного желания покоя. Ты не поймёшь, как сбросить Империус по учебнику. Тебе нужно знать вкус своего разума, чтобы почувствовать чужой привкус.

— Практика? — спросил я с опаской.

— Неизбежно. Но позже. Пока запомни главное: твоя лучшая защита здесь — это твоя паранойя. Твоя привычка всё контролировать. Империус ненавидит вопросы. Задавай их себе постоянно.

Мы просидели полночи. Он объяснял природу смертельной магии, а я переводил это в схемы защиты и записывал в блокнот (шифром).

Выходя из комнаты, чувствовал себя не злодеем, а сапёром, который наконец-то получил инструкцию к мине.

Тёмная половина внутри довольно урчала: «Вот это разговор. Теперь мы знаем правила игры. Мы не будем бить первыми, Саша. Но если они ударят — мы не сломаемся. Мы выживем».