Испытание Воина (гет)

Штурм длился уже несколько часов, и казалось, что мрачная тьма ночи слилась воедино с тягучими тучами дождя. Чернильное небо, вспарываемое яркими вспышками молний, отражалось в мокром камне стен Хельмовой Пади. Вода тонкими струйками стекала по щитам и панцирям осаждённых, пробираясь под воротники и в стянутые ремнями наручи. Под оглушающий грохот капель и далёкие раскаты грома, воины отчаянно удерживали позицию у крепостных стен, где мощные удары таранов и десятки боевых лестниц усложняли каждый вдох.

На гребне стены стоял Боромир, единственный гондорец среди защитников Рохана. Дыхание его было тяжёлым, раненое плечо саднило при каждом движении, но он упорно не обращал на это внимания, захлёбываясь в приступах ярости и адреналина. Отголоски недавнего боя у Амон Хена ещё не выветрились из памяти: казалось, рана только начала затягиваться, и тут же испытала новое, беспощадное напряжение. Однако заботиться о себе Боромир не привык — его долгом было возглавлять оборону и поддерживать людей, истощённых долгим сражением.

Оглядываясь, он замечал, как упавшие факелы превращают дождь в лёгкую дымку, смешанную с копотью. По стене с грохотом бились волны урук-хаев: широкоплечие, свирепые, они держались плотными группами, взбегая на тяжёлые деревянные лестницы. Сверху летели стрелы рохиррим, поражая их с явной точностью, но ярость и количество врагов казались бесконечными. Грубые тяжёлые таранные орудия уже сотрясали главные ворота: доски скрипели, а железные кованые шипы скрежетали о врата.

Боромир, сжимая меч в правой руке, вглядывался в подъём уродливых фигур на очередной лестнице. Шторм резал глаза, делая видимость неполной, а из-за шума дождя и треска ударов было трудно различать крики людей от рёва урук-хаев. Каждый стон и лязг металла отдавался эхом в его груди, а правая рука уже не слушалась так, как прежде. По щеке скользнула капля, и он сам не понял, была ли это дождь или пот.

Сзади послышалось быстрое скольжение ног — один из роханских воинов подбежал, сообщая, что новые подмоги стягиваются к основной стене. Тотчас Боромир уверенно кивнул, передавая указания, опираясь на опыт обороны Осгилиата: распределял лучников, указывал, где сосредоточить катки с камнями и тяжелые бревна. Ему казалось, что каждый взмах руки отдаётся тупой болью в плече, но времени на передышку не было. Он чувствовал ответственность, знал, что люди обращают на него взоры, и подталкивал себя вперёд одной лишь волей.

С грохотом на стену взметнулась очередная лестница, и Боромир поспешил к месту, где рохиррим отчаянно пытались отбросить взбирающихся урук-хаев. Не успел он подскочить к краю, как одна из тварей уже навис над стеной — глаза его горели красным злобным светом. Боромир встретил урука тяжёлым ударом в бок, проломив броню и отбросив врага назад, прямо в омут темноты и дождя. Кругом мелькали чёрные силуэты штурмующих, а звенящая сталь становилась словно продолжением бесконечной бурной ночи.

Урук-хаи наступали неумолимо, заполняя собой всё пространство у подножия крепости, жадно стремясь проломить ворота и захватить Хельмову Падь. Но защитники, воодушевлённые примером смелости, не давали им передышки, сбрасывая осадные лестницы, отчаянно защищая бреши, где каменные блоки от ударов уже стали шататься.

— Держаться, люди! — громко выкрикнул Боромир, хотя голос саднило и скользил на фоне рёва бури. — Сбейте эти лестницы, пока они не добрались до брустверов!

Роханские воины, задорно улюлюкая, навалились на хлипко зацепившуюся лестницу, стараясь опрокинуть её обратно во мрак. Но очередные воины Урук-хаев, с устрашающими боевыми кличами, подтаскивали новые. Боромир, заметив одного раненого юношу, осевшего на колени, тут же метнулся к нему, опускаясь рядом:

— Поднимайся, друг. Сжимай копьё крепче. Ночь долга, но не вечна — рассвет всё равно придёт.

Юноша, бледный от крови, смытой дождём, коротко кивнул и с помощью Боромира поднялся, опираясь на древко своего оружия. Он смотрел на гондорца с восхищением и страхом:

— Я думал, что падём ещё до полуночи, — признался он дрожащим голосом.

— Не думай о том, что будет, — Боромир лёгким рывком поправил ремень на юноше, укрепляя его доспех. — Сражайся здесь и сейчас. Рохан стоял веками, и сегодня он не падёт. Запомни это.

Сказав это, он похлопал парня по плечу и с трудом поднялся сам — боль в ране становилась настойчивее, но он гнал её прочь. У него не было права ослабевать.

— Мэрси, твоя группа прикроет нам фланг, — крикнул он рослому рохирриму, чьё лицо покрывали свежие порезы.

— Слушаюсь, лорд Боромир! — откликнулся тот, приоткрыв шлем. В глазах воина светился огонёк решимости.

— Зови меня просто Боромир, — бросил гондорец и указал мечом в сторону осаждённой бреши.

Мэрси кивнул и махнул рукой своим сослуживцам. Те заняли позиции, приготовив короткие копья и мечи, ожидая момента, чтобы внезапной атакой сбросить врагов со стены.

— Милорд, врата трещат, — произнёс он, срывающимся шёпотом. — Ещё чуть-чуть, и придётся защищать внутренний двор!

— Мы сможем удержаться, — ответил Боромир, стараясь звучать уверенно. — Распорядитесь, чтобы катки с камнями перетащили к главной браме. Лучников — на башни, каждый мечник тут на счету! Продержимся до рассвета, а там…

Он оборвал фразу, понимая, что сам не знает, наступит ли утро для них. Грянул гром, осветив на мгновение страшную картину: затопленная водой предкрепостная стена, усеянная телами союзников и врагов, а за ней — густая масса урук-хай, двигавшихся как единый сплочённый таран. Болезненная судорога вновь пронзила Боромира, отзываясь тупой болью в правом плече, но он сжал зубы и выпрямился.

Вдруг к нему подскочил статный воин с волосами цвета соломы, прижимая к боку рассечённый наруч, — это был Гамлинг, один из ближайших советников короля Теодена. Ему самому недоставало духа и сил, но в глазах всё ещё полыхала решимость.

— Держимся как можем, — выпалил он, переводя дыхание. — Часть людей короля Теодена сместилась к подножию стены, чтобы укрепить ворота с внутренней стороны. Но там слишком тесно: если их сожмут, им некуда будет отступать!

Боромир тяжело кивнул:

— Нужно вывести часть сил наружу, чтобы сбивать осадные лестницы, пока они не пошли на второй штурм стен. Если мы позволим им подтащить больше таранных орудий, Хельмова Падь падёт. А вы сами? Рука на месте?

Гамлинг сжал окровавленный наруч, скрипнув зубами:

— Проклятый клинок задрал пластину… да и сам я не молод. Но теперь уже некогда жаловаться. И всё же… я рад, что вы с нами. Без вашего опыта нам пришлось бы тяжелее, лорд Боромир.

Боромир чуть растянул губы в кривой подобии улыбки:

— Тяжелее, чем это? — он махнул рукой вокруг, на сумасшедшую бурю и оглушительный рёв битвы. — Я не знаю, видел ли я когда-нибудь более отчаянную осаду. Но мы держимся, Гамлинг. И будем держаться.

Он шагнул вперёд, пресекая очередной натиск одного из урук-хай, появившегося из тёмного проёма. Одним рывком Боромир отбросил его, но тварь, несмотря на нанесённую рану, все ещё шипела и отбрыкивалась, не желая сдаваться. Раздался звон мечей, эхо которого отдалось жутким гулом в ночном воздухе. Внезапно вмешался подоспевший роханец, и враг пал окончательно.

— Назад! — скомандовал Боромир, встречаясь взглядом с несколькими бойцами у лестницы. — Сбросьте её, не дайте им забраться! Скиньте бревно!

Двое мужчин с рваным дыханием ринулись к тяжёлому бревну, припасённому для укрепления проёма. Прикладывая нечеловеческие усилия, они столкнули его с края. Раздался скрежет, вопль, треск — и осадная лестница, вместе с десятком врагов, рухнула вниз в бушующие потоки дождя.

Но радоваться было рано.

Сквозь ливень и грохот битвы Боромир услышал, как где-то у пролома на стене звучит знакомый голос Арагорна. Слова, прорезавшие рев бури, были ему непонятны, но он различил обрывки на эльфийском:

— Legolas! Tolo ho! Egla ho! Egla ho!Леголас! Сними его! Подстрели! Подстрели его!

Надрывное эхо этого крика металось по стенам, и на миг у Боромира перед глазами встал образ Фарамира. Младший брат так любил старинные истории и языки, он не только знал квенья, но и глубоко интересовался культурой эльфов и говорил на синдарине. «Сколько же раз я отмахивался, когда он пытался меня учить…» — мелькнуло у гондорца в голове.

Что-то изменилось во вражеском гуле: резкий свист и зловещий шорох, вскоре достигший самого сердца крепости. Защитники начали переглядываться, а кто-то закричал в панике. Боромир, сжимая рукоять меча, обвёл взглядом зубцы крепостной стены, покрытые тёмной пеленой дождя и прорывающимся огнём факелов. И вдруг его сознание словно застыло, уловив какое-то движение внизу, у подножия стены.

— Что за… — только и успел прошептать он, стараясь понять, что делают урук-хаи у основания крепостных камней. Но осознание опасности пришло запоздало.

Чуждый грохот раздался настолько неожиданно громким, что Боромир почувствовал, как земля уходит из-под ног. Небо прорезало слепящее пламя, осветившее ливень на мгновение неземным, кровавым сиянием, и тут же ударная волна отлетела кверху, выбивая воздух из лёгких.

Всё вспыхнуло и тут же погрузилось во тьму. Боромир не знал, куда падал и что происходило вокруг. Он чувствовал лишь, как дрожит земля, а ветер вместе с градом каменных осколков неистово бьёт по лицу. Было ощущение падения, было ощущение, будто время замедлилось — а затем наступил провал в сознании.

Когда слух к нему вернулся, звуки проникали постепенно. Сперва возник гул и звон в ушах — словно далёкая струна вибрировала у основания черепа. Боромир попытался пошевелиться и ощутил под собой что-то мокрое, холодное и податливое — вероятно, грязь вперемешку с осыпавшимися камнями и землёй.

Вокруг всё ещё бушевал ливень, но его заглушала пульсация в голове. Туман перед глазами начал рассеиваться. С трудом втянув в лёгкие сырой воздух, Боромир попробовал приподняться на локте — и тут же резкая боль пронзила всё тело. Невозможно было определить, где болело сильнее: казалось, огонь горит в каждом суставе и каждом ребре.

Сквозь этот гул ему послышался тихий, но отчётливый шёпот:

— Брат… Брат… Где мой брат?..

Резкая мысль промелькнула в сознании Боромира: «Фарамир?» Он не сразу понял, что слышит реальный голос, а не бред из собственных воспоминаний. Попытался окликнуть брата, но из горла вырвался лишь хрип, и Боромир невольно подумал, что сам шепчет эти слова. Однако вскоре до него дошло, что шёпот исходит откуда-то сбоку, совсем рядом.

Он ощутил, как внутри поднимается тревога. Образ Фарамира всплыл в памяти — вот он, задумчивый, склонённый над книгами, любящий древние языки и знания. Но голос, который вновь прозвучал сквозь завывания ветра, принадлежал вовсе не брату Боромира.

Внезапно раздался грохот падающих камней, крики и воинственные вопли урук-хай, прорвавшихся через пролом. Боль не давала Боромиру встать, но он, превозмогая её, перевернулся на бок и попытался подняться на колени, лихорадочно ища рукой меч.

«Где остальные? Где я сам?» — мелькнуло в голове. Страх и решимость сплетались воедино: он должен был сражаться дальше, ради Гондора, ради брата, ради всех, кто вверил ему свою судьбу.

Наконец, опершись на край разбитой стены, Боромир выпрямился. Перед глазами предстала жуткая картина разрушенной крепости: обломки камней, доски, вырванные с корнем балки. Краем глаза он заметил силуэт Арагорна — то ли зовущего на помощь, то ли пытающегося прийти в себя. Где-то в стороне пронзительно кричали рохиррим; «голос эльфийского лука», слышанный ранее, теперь стих, уступив место более отчётливым боям и гулу вражеских орудий.

И всё же надежда теплилась в сердце: раз он жив, значит, оборона крепости держится. Боромир понял — взрывом пробили брешь в стене, и судьба решается здесь и сейчас: если не сдержать натиск, всё будет потеряно. Превозмогая боль, он шагнул к ближайшей расщелине в завале, чтобы оценить обстановку.

С невероятным усилием Боромир сфокусировал взгляд на том месте, откуда слышал загадочный шёпот. В рваном проломе стены, склонившись над телом, стоял молоденький рохиррим. Несмотря на ливень и кровь, заливавшую ему лицо, можно было заметить, как сильно он похож на изувеченного мальчишку, лежавшего рядом на обломках. Видимо, это были братья — один безжизненно распростёрт у ног другого.

— Брат, где мой брат?! — вскричал юноша, вскидывая взгляд на Боромира; в его глазах пылало безумие и отчаяние.

И тут Боромир осознал, что всё это время принимал слова «Брат… где мой брат?» за бред собственного сознания или отголосок своих мыслей о Фарамире. Но голос принадлежал не ему — его шептал этот юноша, ищущий пропавшего среди завалов родственника.

Слабость подкосила колени Боромира, но он всё же ухватился за сломанный брус, чтобы не упасть. Вокруг уже клубился отряд урук-хаев — они вылезали из пролома, как чёрная стайка хищников, готовых добить всех выживших. Боромир стиснул зубы и сжал рукоять уцелевшего обломка меча.

«Я вернусь домой, Фарамир…» — пронеслось в голове Боромира. Но сперва ему предстояло сражаться — ради жизни и памяти тех, кто стоял рядом и тех, кто уже не поднимется. Даже в этом хаосе и кровавом месиве он ощутил внезапный прилив сил: пусть он изранен и оглушён, но жив, а значит — будет биться до конца. И рядом с ним уже не одно лишь эхо голоса, а настоящий человек, потерявший брата, точно так же бросившийся в этот бой.

— Держись рядом, — тихо сказал Боромир юноше, скользя взглядом по телу его погибшего брата, — мы ещё можем выстоять.

— Брат… вы не видели моего б… б. брата?

— Тише, он в безопасности! — хрипло выдавил Боромир, хватая мальчика за разорванный ворот и с силой толкая его в сторону уцелевшей части внутреннего двора. Нужно было вывести его из-под удара любой ценой.

В ответ юноша всхлипнул:

— Вы видели его? Скажите, умоляю!

Боромир провёл взглядом по завалам.Сказать правду сейчас означало похоронить последнюю надежду юного воина.

— Видел, — тихо, но уверенно произнёс он, обманув собственные сомнения, — он защищается там же, где и остальные. Ему помогают.

Услышав это, парень ощутимо вздрогнул, в глазах вспыхнул проблеск решимости.

— Беги! — скомандовал он, увидев, как всё больше тварей Урук-хай лезут сквозь пролом в стене. — Держись ближе к другим воинам! Я прикрою!

Взявшись за рукоять найденного меча, Боромир сомкнул зубы, глуша боль, и поднялся навстречу врагу. Глаза его, посуровев, блеснули решимостью, и он сделал шаг вперёд — туда, где рвалась оборона, но всё ещё оставалась надежда удержать Хельмову Падь.

* * *

Однако так было не везде. Темнота в пещерах, казалось, сгустилась ещё сильнее, когда первые раскаты взрывов достигли укрытия. Гулкий звук напоминал раскаты грома, но ему вторило дрожание сводов — то тонкое, то оглушающее. Женщины и дети, укрывшиеся здесь, вздрогнули, инстинктивно прижимаясь друг к другу. В глазах мелькал страх, а в голосах эхом разносились шёпоты молитв. Эовин стояла чуть поодаль, сжимая меч, спрятанный за подолом платья. Она ненавидела это ощущение — быть запертой в каменном мешке и чувствовать себя бесполезной.

— Бегите в горы! В горы! — раздался голос Эодред.

Эовин повернулась и замерла, увидев, как её сестра крепко сжимает рукоять меча, взгляд её — твёрдый, даже отчаянный. Но за этим отчаянием угадывалось нечто большее, что понимала лишь она.

— Эовин, уводи их! — крикнула Эодред, делая шаг вперёд.

— Без тебя я не уйду, — ответила Эовин, с трудом удерживая голос от дрожи.

Эодред бросила на неё строгий взгляд, полный скрытого страха. Она знала, что сестра готова остаться и сражаться, но это было недопустимо. Она уже видела достаточно боли и утрат, чтобы позволить ей рискнуть жизнью.

Среди этих воспоминаний отчётливо проступал тот момент, который навсегда изменил её. Её решение. Молодой воин, рослый и крепкий, в первый миг показался воплощением силы и храбрости. Но когда Эодред подошла ближе, она увидела совсем другую картину: он рыдал как ребёнок, дрожа всем телом, словно от холода, хотя каменные своды защищали от ледяного ветра. Его пальцы до побеления сжимали плечи. Почему-то у него не было даже меча.

Тогда она застыла, поражённая увиденным. Этот сильный на вид юноша был сломлен, полностью поддавшись страху. Эодред пыталась найти слова утешения, но у неё самой сжалось горло. Она вдруг поняла, что это мог быть её брат. Или её отец. Или любой из тех, кто так отчаянно защищал то, что было им дорого.

В этот момент Эодред почувствовала, как внутри что-то изменилось. Она больше не могла смотреть на битву как на единственно правильный путь. Её сердце наполнилось страхом — за себя, за сестру, за тех, кого она могла спасти, если не поддастся безумию борьбы.

Решение было принято в тот же час. Эодред молча обняла сестру, словно пыталась передать ей часть своей силы.

— Мы идём в пещеры. Как и все женщины. И ждём утра, — твёрдо произнесла она, сжав её плечи.

— Но…

— Без «но». Идём, или так и не узнаешь, за кого выходит замуж твоя сестра.

Теперь же страх сжимал ей горло. Страх не только за сестру, но и за собственную жизнь. Внезапно она осознала, как отчаянно хочется жить, создать семью, познать простое человеческое счастье. Все мечты, которые она считала недостойными воина, нахлынули с новой силой.

Она оглянулась на сестру и в этот момент поняла — нужно выбирать. Они и так потратили слишком много времени в молчании из-за глупой ссоры. Промолчали все то время пока были в пещерах. Эовин справедливо не понимала, как сестра может так поспешно решить свою судьбу, а Эодред, то ли злясь на своё положение, то ли на ситуацию, зачем-то выдала гневную тираду:

— Не у всех есть возможность отказывать гондорским наследникам. Отец, конечно, обернул это всё в красивые речи, но как ты тогда сказала? Что не станешь женой того, кто прозябает в тени своих амбиций? Амбиции, ну конечно! Амбиции сейчас руководят нашими войсками наравне с отцом, хотя мог бы уехать домой к брату и избежать этой сечи. Но это не важно. Важно то, что кто-то должен быть жёнами и пахарям, и крестьянам, и я тебя удивлю, но что-то за двадцать восемь лет никто из лордов так и не польстился на бастарда короля. Что скажешь, война виновата? Как бы не так… Он смотрел на меня словно я одна в мире. И вон сидит его мать, и знаешь, чего? Я не боюсь — если я подойду к ней, то вряд ли она скривится — люди с востока более свободны…

Впрочем, не было бы это ложью, может, она бы действительно подошла и представилась, но она боялась и просто смотрела на женщину, сжимая в руках талисман, подаренный ей юношей.

Вот и сейчас, рубя плоть врага и прикрывая женщин, она вспомнила тех двух братьев — младшего в великоватом шлеме с искренней улыбкой и старшего с дрожащими губами, перекидывающего меч из руки в руку. Эта картина отозвалась острой болью — и физической от раны в руке которая сейчас сжимала меч, и душевной от того, как словно песок утекали её надежды, в которые, может, она и сама до конца не верила.

Казалось, сейчас она не смотрит на хаос битвы, а вновь сидит рядом с юношей, который обхватил голову руками и с трудом сдерживает всхлипы, как это было без малого шесть часов назад…

* * *

Опустившись на колени рядом, она положила ладонь на его руку. Тот вскинул глаза на неё — в его взгляде не было узнавания, лишь замешательство, будто он смотрел сквозь неё. Теперь, на близком расстоянии, Эодред увидела, как дрожат его ресницы, а лицо побледнело настолько, что казалось почти прозрачным.

Рука у юноши была большая и холодная, шершавое запястье казалось чужим, словно он уже не чувствовал собственное тело. Он попытался взять себя в руки: сжал зубы, поднял глаза, но, встретившись взглядом с Эодред, тут же опустил их снова, боясь, что всё в нём выдаст слабость.

Ничего не говоря, Эодред чуть сжала его руку, стараясь передать через это прикосновение хоть толику спокойствия и тепла. Она не пыталась прорицать, что всё будет хорошо, — он не поверил бы, да и сама не имела права на такие заверения. Она просто молчала, создавая для него возможность выдохнуть без осуждения. Слышала лишь гул голосов и лязг металла где-то вокруг, но сейчас они звучали далеко и глухо, словно не имели к ним никакого отношения.

— Я… я… я… — Он сжался всем телом, пытаясь взять себя в руки, но губы его дрожали сильнее с каждой секундой.

Эодред посмотрела на его широкие, шершавые пальцы и попыталась выровнять дыхание. Откуда-то сверху донёсся лязг оружия, будто кто-то уронил доспех, и он вздрогнул, на миг вырвав руку. Ей удалось вновь осторожно, почти ласково взять его пальцы в свои и удержать.

Парень сжал ее ладонь, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Один раз он судорожно всхлипнул, будто не в силах более сдерживать себя. На короткое мгновение он посмотрел в глаза Эодред и едва слышно произнёс:

— Я не хотел… просто…

Он оборвался, не договорив. Но в этом прерывистом дыхании и полувзгляде отчётливо сквозило отчаяние. Она неотрывно смотрела на него, и когда он вновь попытался опустить голову, осторожно провела ладонью по его рукаву, стараясь передать через это прикосновение всю свою поддержку и сочувствие. В этом простом жесте читалось невысказанное: «Посмотри на меня, пожалуйста. Я знаю, какой тяжелый груз лежит на твоих плечах, знаю, как страшно тебе сейчас, но ты не один в этой темноте. Я здесь, рядом».

— Какие крепкие руки, — тихо произнесла она, стараясь мягкостью голоса разбить паутину страха, оплетшую юношу. Внутренне она благодарила судьбу за то, что инстинктивно протянула ему здоровую левую руку — его пальцы сжимали её ладонь почти до хруста, и она была искренне рада, что раненая правая, хоть и привычно рабочая, осталась свободной. — Ты работаешь с землёй?

— Да… я… я пахарь, миледи, — выдавил он, чуть ослабив железную хватку и сморщившись, словно признание в крестьянском происхождении было чем-то постыдным, будто он извинялся за то, что родился не воином.

— Не называй меня так, — с теплой, почти материнской усмешкой поправила его Эодред. Она бережно разжала его напряженные пальцы и стала неспешно водить по его ладони своим указательным пальцем, вычерчивая причудливые узоры, словно древние руны защиты. — Пахарь, говоришь. И сколько же тебе лет?

— Двадцать четыре… а брату — тринадцать, — юноша кашлянул, опустив глаза, словно стыдясь своей молодости. В тусклом свете факелов особенно заметно было, как истощение и лишения последних месяцев наложили свой отпечаток — оба брата выглядели куда младше своих лет, будто недозревшие колосья, которым не дали налиться силой.

Казалось, он начал понемногу успокаиваться под её ласковыми прикосновениями, но вдруг где-то в глубине коридора с грохотом обрушился тяжелый ящик, и парень вздрогнул всем телом, словно от удара. Руки его снова затряслись, и он прошептал срывающимся, полным отчаяния голосом:

— Я… не хочу… не хочу умирать… пожалуйста… — Он резко опустил голову, прижимая её к коленям, словно пытаясь спрятаться от всего мира в складках своей одежды, вжимаясь спиной в холодную каменную кладку стены, как испуганный ребенок. Его плечи мелко дрожали, а пальцы судорожно цеплялись за ткань штанов.

Эодред ощутила, как в груди сжимается сердце от жалости к этому почти что ребёнку в теле взрослого парня. Она подвинулась ближе, мягко запустила пальцы в его светлые волосы, пропахшие потом и копотью, слегка массируя кожу головы успокаивающими движениями. Он, видно, давно не мылся, но сейчас это не имело ни малейшего значения — важно было лишь то, что перед ней сидел напуганный человек, нуждающийся в утешении.

— Я… я… — он судорожно сглотнул, его голос дрожал и прерывался. — Я ничего не видел в жизни. Ничего не успел… даже невесты нет… которая бы ждала… некому будет оплакивать меня, если я…

На какую-то долю секунды Эодред прикрыла глаза, чувствуя, как от его слов щемит сердце. Она понимала, что времени на долгие уговоры нет — скоро младший вернётся с наточенным мечом, и им предстоит разойтись по стенам. Но ведь именно такие слова, несущие хотя бы искру надежды, могли удержать его от полной потери духа, дать ему причину сражаться и выжить.

— Очень жаль, что ты так думаешь, — негромко произнесла она, стараясь, чтобы в её голосе звучала уверенность и тепло. — Знаешь, что… давай я буду тебя ждать. Если… Нет, когда всё закончится и ты захочешь взять меня в жёны — я соглашусь. Сможешь найти меня?

Парень медленно приподнял голову, глядя на Эодред широко раскрытыми глазами, как на наваждение или видение из прекрасного сна.

— Знаешь, кто я? — уточнила она, с грустной полуулыбкой, в которой читалась и нежность, и лёгкая самоирония.

Он кивнул, нервно сглатывая: явно понимал, что рядом с ним сидит не просто девушка из деревни, а бастард короля, дочь благородной крови, пусть и незаконнорожденная.

— Не побрезгуешь? — чуть насмешливо спросила Эодред, стараясь скрыть предательское сердцебиение и дрожь в собственном голосе.

Он медленно покачал головой, пытаясь подобрать слова, но дыхание у него всё ещё сбивалось от волнения и недавнего страха. Тогда она продолжила, стараясь придать своему голосу притворно-деловитый тон:

— Хорошо. А где твой дом? Мне ж надо понимать, куда ты меня приведёшь, когда я стану твоей женой.

— Наш дом… сожгли, — хрипло выдохнул рохиррим, и в его голосе прозвучала застарелая боль. — Но я могу построить новый. Я раньше помогал отцу, знаю, как это делается. Нужно только время… вы же… то есть ты… — Он запнулся, боясь прозвучать слишком дерзко или самонадеянно.

— «Ты» и я готова подождать, пока ты его построишь, — мягко согласилась Эодред и улыбнулась, присаживаясь поближе, прижимаясь тёплым плечом к его боку. — Я и сама в деревне выросла, знаешь ли. Знаю, как доить корову и даже чуть-чуть разбираюсь в кузнечном деле. Сгодится для жены такого сильного рохоррима?

— Жену выбирают не за то, как она коров доит или молотом орудует… — смущённо пробормотал он, но в его голосе уже слышалась тень улыбки.

— А за что же? — спросила она, чуть склонив голову набок.

— Ну… чтобы люба была… чтобы сердце к ней тянулось…

— Я тебе люба? — спросила Эодред, глядя прямо в его бледное лицо, всматриваясь в глубину его глаз.

Парень на миг закрыл глаза, нервно облизал пересохшие губы и кивнул, едва слышно выдохнув:

— Очень…

Его щеки залил румянец. Эодред почувствовала, как ей самой становится неловко — слишком интимный разговор посреди грохочущей крепости, готовящейся к осаде. Несмотря на все те грязные слухи о её якобы распутности и богатом опыте, которые давно ходили по всему Рохану и даже за его пределами, в действительности она целовалась лишь однажды, по глупости, с каким-то мальчишкой у кузни. Тот поцелуй показался ей ужасно мокрым и неловким. Но сейчас, глядя на этого юношу, сжимающегося от ужаса перед грядущей битвой, она вдруг поняла, что хочет подарить ему мгновение тепла и нежности — то самое, чего он, возможно, никогда не знал в своей короткой жизни. И, быть может, получить это тепло взамен — ведь в эти тёмные времена каждый нуждался в капле света и человеческой близости.

— Поди не целовался ни разу, воин? — полувопросительно произнесла она, пряча лёгкую улыбку, смотря как парень опускает глаза. — А я лишь однажды. И это было… не слишком удачно. Слишком мокро.

Сквозь остатки страха в его глазах проскользнуло искреннее смущение:

— Прости, я…

Она не дала ему договорить — просто наклонила голову и мягко коснулась его губ своими. Поцелуй вышел коротким, чуть неловким, но удивительно тёплым и трепетным, словно прикосновение крыла бабочки. Рохиррим, кажется, на мгновение оцепенел, а затем робко прижал ладонь к её щеке, словно боясь спугнуть этот драгоценный миг близости. У Эодред отозвалось в груди странное смятение — между жалостью, нежностью и каким-то щемящим чувством, которому она не могла подобрать названия.

Когда она отстранилась, парень ещё долго смотрел на неё затуманенным взглядом, не в силах сказать ни слова. Но дрожь в его руках заметно утихла, словно этот поцелуй придал ему сил.

— Найди меня, если мы выживем, хорошо? — негромко попросила она, и в её голосе слышалась непривычная для неё самой надежда.

Парень сглотнул, словно преодолевая ком в горле, и расправил плечи, стараясь выглядеть твёрже:

— Хорошо… Только, если со мной что-то случится… позаботься о моей матери. Её зовут Хильда.

— Хильда… — Эодред медленно повторила это имя, и улыбка тронула её губы. Глубоко внутри она чувствовала, как обретает нечто новое, пугающе-светлое: хрупкую веру в то, что их «уговор» — не просто слова от отчаяния. Она на мгновение задумалась: «Что, если мать парня осудит меня, бастарда короля, за такое обещание? Не покажется ли ей это капризом?» Но, заметив, как лицо её «жениха» проясняется, она с удивлением поняла, что и сама начинает верить в их общее будущее, как бы фантастично оно ни звучало сейчас, накануне боя.

Парень словно прочитал её тревогу и улыбнулся мягко, по-доброму:

— Она добрая женщина. Уверен, она обязательно примет тебя. — он вложил ей в ладонь каменный амулет, — Вот передай ей, это сбережет вас.

— Примет? — Эодред невольно нахмурилась, смотря на амулет в своих руках, ещё не веря, что кто-то может воспринять её всерьёз, зная всё, что болтают о «дочери короля-бастарда».

— Конечно примет, — утвердительно повторил он, и в его голосе звучала уверенная решимость, какой не было ещё минуту назад. — Она всегда говорила, что главное — чтобы сердце было доброе. А у тебя… оно самое доброе из всех, кого я встречал.

Эти слова ударили в сердце Эодред сильнее любой молвы. Она сделала судорожный вдох, пытаясь усмехнуться:

— Значит, слухи говорят не только о моей распутности?

* * *

Эодред вновь отбила удар, крепко сжимая окровавленные лезвия в дрожащих руках. Горячая кровь струилась по рукояти из вновь открывшейся раны, но физическая боль отступала перед воспоминанием. В её голове, словно защитное заклинание, звучали простые и честные слова того пахаря, заглушая страдание и наполняя душу странным спокойствием: «Слухи… это просто слова, пустая болтовня. Они ничего не значат.»

Ночь казалось бесконечной и темной, как сама смерть. Воздух был пропитан запахом крови и страха, а крики раненых эхом отражались от древних стен крепости. Но даже в этой кромешной тьме Эодред продолжала сражаться, черпая силы в воспоминании о том простом и чистом моменте близости.