Пёс в каменном мешке (джен)

Сириус никогда не считал себя героем.

Героями для него были другие. Джеймс, который в шестнадцать лет, не раздумывая, влез между оборотнем и человеком, хотя мог погибнуть. Ремус, который каждый месяц переживал такое, от чего другие сошли бы с ума, и всё равно улыбался. Даже Питер, трус Питер, в каком-то смысле был героем, когда шёл за ними в Запретный лес, потому что боялся, но всё равно шёл.

Сириус просто был рядом. Он ушёл из дома, потому что не мог больше терпеть, вступил в Орден, потому что не мог сидеть сложа руки, и предложил Питера в Хранители, потому что думал, что так будет лучше для всех, а на самом деле — и для него самого.

Он не умел выбирать не себя. Умел драться, умел смеяться, умел придумывать планы, а вот с этим не получалось.

В Азкабане он часто лежал и думал о том, что сделал не так, и от этих мыслей не было никакого спасения. Джеймс мёртв, Лили мертва, Питер, по его вине, тоже, а он лежит здесь и дышит, и это длится день за днём. Эта мысль не давала ему покоя. Он заставлял себя думать об этом, потому что считал, что заслужил. И то, что он до сих пор жив, было частью наказания.

Иногда, когда сознание прояснялось, он вспоминал тонущего первокурсника, которого вытащил из Чёрного озера на пятом курсе, и маггловскую семью, которую вынес из горящего дома на седьмом, и Ремуса, которому прикрыл спину в Ордене. Он не считал это подвигами. Просто в те секунды он не успевал испугаться. Может, всё дело в этих секундах, а не в чём-то другом.

Он сел, обхватил колени руками и начал вспоминать Джеймса. Как Джеймс смеялся, как хлопал его по плечу, как говорил, что пойдёт с ним в огонь, и как они вместе придумывали Карту Мародёров.

Может, быть рядом — это и есть самое главное.

Сириус растянулся на соломе и свернулся клубком. Ругать себя он больше не стал — просто лежал и дышал.

— Герой из меня никакой, — сказал он в темноту. — Но я пока не сдох.