Испытание (гет)

Римма снова чувствовала своё тело, скованное холодом. Мёрзли уже, кажется, даже мысли.

— Как ты оказалась вместе с ними?

— Это они — со мной. Старшая сама подошла, сказалась знакомой родителей ещё с войны. Я помню смутно, но там, где все чужие, любой знакомый — свой. Вторая — поломанная, злая, жалкая, изгой... От боли не спала по ночам. Я помогла раз, другой. Стали нашёптывать, что нельзя, что детская кровь на ней. Но не помогать невозможно, Дар не простит. Сказала: или всех лечу, или никого. Отстали...

Сначала старшая молодую презирала, потом у них общее нашлось — ненависть.

— К сыщикам, которые их посадили?

— Не спрашивай, если знаешь ответ.

— Вы держались вместе?

— Рядом. Каждая за свои воспоминания. За возможность хоть кому-то рассказать сказку о том, что было до. Только в воспоминания и можно было убежать из клетки. Уже поняла, что не выйду, жизнь утекала во все щели. А потом Голос пришёл в сны...

— Чей голос?

Тишина. Вздох как стон. Римма отчётливо поняла, что ответа не будет.

— Что он говорил?

— Что таким, как я, уходить не страшно. Что оттуда тоже можно помогать и спасать. И передать Дар. Что у меня даже будет выбор, если...

— Что?

— Если я уйду не одна.

— Ты должна была взять их с собой?! — Римме опять хотелось кричать, теперь уже от ужаса.

— Вот и я испугалась. Сказала: нет, я не палач, а они уже наказаны. Тогда Дар стал меняться. Не только лечила — видела, не только боль себе брала — воспоминания. Чёрные души, чёрные. Ни проблеска, ни раскаяния... Страшно.

Римме сейчас тоже было страшно. Всё внутри съёжилось от неописуемой какой-то жути и безысходности.

— Римчик, ты это, давай, дыши, пожалуйста...

Володин хриплый взволнованный шёпот как будто выдернул её на поверхность. Римма поняла, что действительно давным-давно задержала дыхание, так что уже горело в груди. Шумно вздохнула, и тут же ощутила мимолётное прикосновение Володиных губ к щеке. Да нет, к душе.

— Что ты решила?

— Во время войны через нашу станцию как-то шёл эшелон с пленными — немцы, финны. Высадили двоих тяжелораненых с конвоем. Хирург прооперировал, и ночью в палате мама оттащила одного из них от края. Совсем близко подошёл. Я тогда ещё не умела ничего, но это поняла. Спросила: зачем? Может, это он в отца стрелял? Ленинградцев голодом морил? Она долго молчала. Потом впервые сказала мне, что наш Дар такого не прощает. Или всех лечить, или никого. И ещё: пока человек жив, он ещё может искупить, потом уже — только расплачиваться. Поэтому я отказалась во второй раз...

— А как же они тогда..?

— Не знаю. Я себя растратила до донышка, с тем и ушла. Только в самый последний момент поняла, что что-то не так. Старшая сказала потом, что говорили не только со мной, но и с ними — через меня. Не помню. Не понимаю. Теперь могу только смотреть, что они творят. Не в силах ни уйти, ни зажмуриться, ни помешать...

Дух замолчал и как будто отдалился. Только тут Римма почувствовала, что очень устала. Так долго она никогда ни с кем из них ещё не разговаривала. Нужно было заканчивать, нельзя изнемочь совсем, мало ли, на что сегодня ещё могут понадобиться силы.

— Кто создал морок?

— Никто. Они использовали то, что уже было.

— Почему Мартуся? Она слабое звено?

— Она связующее звено. Источник радости. Её гибель здесь была бы ещё более непоправима и разрушительна для всех, чем гибель её любимого — там.

— Морок ещё опасен для неё?

— Опасен, если она поверит. Но она не поверит.

— Что ещё важно?

— Старшей важна её кровь, поэтому она ещё придёт к ним, а младшая — на место преступления...

— Что мы можем сделать для тебя?

— Просто... победите.

Последние слова Римма уже не столько расслышала, сколько угадала, потому что как раз в этот момент её довольно чувствительно встряхнули, а потом где-то рядом Володя буквально прорычал формулу изгнания — один, второй, третий раз.

— Всё, Володечка, хватит... — Она не была уверена, что говорит это вслух. — Здесь боль...ше никого нет.

— Ри-им, ну я не знаю просто! Сколько это длилось?! У меня слов нормальных нет, одна сплошная... "Песня о Буревестнике"!

Римма поняла, что улыбается, хотя мышцы замёрзшего лица едва слушались.

— Всё хорошо... Правда.

Володя не верил, сердился, ругал её и, кажется, весь состоял сейчас из алой тревоги за неё и ребёнка. Она уже почти не разбирала слов, слушала только голос — тёплый, взволнованный, родной, и почти засыпала, хотя спать было нельзя. Нужно было рассказать, предупредить, попробовать разобраться. Но сначала десять минут просто побыть с ним, совсем близко, успокоиться и успокоить, согреться и согреть.

Домой Штольман попал часам к девяти, а наедине с женой остался только к половине одиннадцатого, когда Валера ушёл, а гости улеглись и затихли. Ася в задумчивости мыла посуду, а сам он взялся за полотенце. Вообще-то это долгие годы была обязанность Платона, а самому Якову на кухне позволялось только есть, пить, читать газету или вести беседы, но за последнее время в их жизни многое изменилось и продолжало меняться. Штольман считал, что к лучшему, пока не случилось морока. С Мартусей, но не только. Марта его сегодня очень порадовала, ожила, звенела, так что на её счёт, пожалуй, можно было осторожно выдохнуть. Насчёт Аси он совсем не был так уверен...

Наконец, тарелки закончились. Он помог жене вытереть руки, потом поцеловал их одну за другой и спросил, встретившись с ней глазами:

— Как ты, Асенька?

Она вздохнула и покачала головой.

— Яков, ты сегодня трижды звонил мне с работы и каждый раз задавал именно этот вопрос. В первый раз я обрадовалась, во второй — удивилась, в третий — насторожилась, а теперь уже не знаю, что и думать.

— Что думать, душа моя? Ну, к примеру, что я старею и становлюсь сентиментальным.

— Не говори ерунды, пожалуйста, — Августа решительно отмахнулась от подобного предположения, а потом шагнула к нему ближе, так что он с удовольствием обнял её за талию. — Ты беспокоишься обо мне, хотя я не болею, не хожу в морок, не вызываю духов, а всего лишь принимаю гостей, причём не цыганский табор, а доцента Горного института с детьми. И Платон тоже беспокоится, он сегодня был сама нежность. Яков, я чего-то не знаю о причинах вашего беспокойства? В мороке есть что-то ещё, чего я не угадала сразу?

Штольман поправил выбившуюся из высокой причёски прядь. Он понимал, что рано или поздно Августа спросит его об этом, причём скорее рано, чем поздно, и всё равно подобрать слова было сложно.

— Асенька...

Светлые глаза сверкнули почти гневно, она тут же вывернулась и отступила на шаг.

— Я прошу, — начала она напористо, звенящим от волнения голосом, — не надо меня жалеть и пытаться спасти от самой себя! Это же просто унизительно — не знать чего-то, о чём известно даже детям. Это, наконец, страшно — осознавать, что вы старательно что-то от меня скрываете. Что там, Яков? Ты там... с Риммой?!

— Нет! — ответил он резко, немедленно рассердившись — не на неё, на себя самого за нерешительность. — Римма там с Володей, только не сразу, а лет через пятнадцать. К сожалению, даже взрослые умные люди могут вести себя... странно.

— Значит, Володя там всё-таки есть? — спросила Августа растерянно.

— Есть, — отрезал он, — и был. Мартуся догадалась, а потом и выяснила. Он уезжал к дочери после ранения где-то на год, вернулся на... похороны. — Он мог бы выразиться иначе, но Августе, кажется, очень нужно было сейчас понять, что он ничего больше от неё не скрывает и не собирается. — А прятали его там от Мартуси, то есть от всех от нас, похоже, нарочно, чтобы мы как раз и придумали то, чего там не было и не могло быть. — Он шагнул к ней и обнял, преодолевая сопротивление. — Ни там, ни здесь и вообще нигде уже очень давно не может быть никого, кроме тебя.

Она вздохнула как будто с трудом и приникла к плечу по-настоящему.

— Но я же тебя бросила...

— Что за чушь, Асенька?

— Дала горю, сомнениям, чувству вины себя раздавить и... оставила тебя одного со всем этим. Я именно об этом и думала в последние дни больше всего. Вспоминала, как в семидесятом, когда тебя ранили в Новгороде, чуть не ушла за тобой, потому что испугалась, что ты не выберешься. А ведь Платону тогда было всего пятнадцать лет. С кем бы он остался? С Володей?

— Родная, да никто не властен над таким горем! — Он погладил её по волосам. — Я же сам в семидесятом не в себе был после смерти мамы, потому так глупо под нож и подставился. И там, в мороке, после инфаркта тоже, выходит, решил, что все дела мои земные завершены и жить больше незачем... А ведь Мартуся с маленьким ребёнком, моим внуком, оставалась вообще без всякой защиты. Ну, или на Володю, как водится...

Он досадливо поморщился, и теперь уже Ася удержала его, не дала отстраниться.

— А что потом?

— Римма с Мартусей меня вытащили, оказывается, ещё и при помощи Римминого Дара, в результате чего я оказался его Хранителем.

— Что это значит?

Тут Яков понял, что устал стоять, и осторожно увлёк жену к столу, сел сам и усадил её к себе на колени.

— Тебе бы, душа моя, одну из лекций о мистическом от Нины Анатольевны послушать, у неё гладко и подробно получается, да и знает она больше. Но если вкратце, то каждому Одарённому нужен Хранитель, иначе Дар или совсем слаб и проявляется спорадически, или губителен для того, кто им пользуется — подтачивает здоровье и силы, сокращает жизнь. А вот вдвоём получается достичь устойчивого равновесия, благотворного для обоих. Чтобы стать Хранителем, совсем не обязательно разбираться в мистических материях, скептики на эту роль тоже подходят, я так понял, там важно очень человеку верить и быть готовым и способным его защищать. Отношения у Одарённого с Хранителем близкие, но разные: бывает — как здесь в реальности у Риммы с Володей или у моих бабушки с дедом, а бывает — как у Нины Анатольевны с её братом...

За возможность привести жене этот последний пример Штольман был искренне благодарен всем высшим силам.

— Яков, я не хочу лекцию о мистическом от Нины, — сказала Ася несколько минут спустя, когда у него уже в груди заныло от беспокойства. — Они с братом мне понравились, но я точно предпочла бы, чтобы вы с Риммой спокойно объяснили мне, кто кому Хранитель. Хочу разобраться, чтобы всё-таки сюрпризов стало поменьше.

— Тогда тебе тоже стоит дневники деда почитать. Там непросто, потому что рукопись и устаревшее правописание, так что тебе может понадобиться моя или Платонова помощь, особенно поначалу.

Она вдруг улыбнулась задумчиво.

— Помнишь, как ты мне классику читал, когда я язык учила?

— Помню, как ты под неё засыпала, — усмехнулся Штольман. — Дед, конечно, тоже своего рода классик, но под него ты точно не уснёшь.

Августа нежно погладила его по плечу, но потом опять посерьёзнела:

— Яков, ещё Мартуся. Платон сказал, что ей намного лучше.

— По всем признакам он прав.

— Мне нужно будет обязательно поговорить с ней после всего, что она насмотрелась в мороке. Убедить, что...

Штольман покачал головой.

— Ни в чём тебе не понадобится её убеждать. По ощущениям, она всё понимает лучше, чем кто бы то ни было. Нас лучше понимает, чем мы сами. Верит в нас. Анна Викторовна такой была: в любом возрасте с удивительным упорством искала в людях хорошее — и ведь находила! А иной раз даже создавала то, чего без неё не было бы. Дед говорил, это и был её самый главный дар.

— Мне кажется, этот дар как-то особенно нуждается в Хранителе, — тихо сказала Ася. — Яков, Мартусе бы отдохнуть как следует после болезни. Не просто пару недель в Крыму перед свадьбой, как они с Платоном хотели, а подольше. Может быть, можно дачу снять на пару месяцев? Где-нибудь у леса или на взморье. Я понимаю, что это дорого, но, может быть, если всем вместе?

— Не дороже денег, Асенька. — Яков с чувством поцеловал жену в висок. — Мне эта идея очень нравится. Думаю, и Володя захочет своих девочек за город вывезти, тем более, Римма в положении. Договоримся и поищем. А теперь пойдём, наверное, спать, душа моя...

— Конечно. — Августа невесомо коснулась кончиками пальцев его щеки; он очень любил это лёгкое прикосновение, привычную и желанную ласку. — Ты устал, но опять вынужден был заклинать моих демонов.

— А по-моему, прекрасный разговор получился: о том, что было, что будет, чем сердце успокоится...

— Кстати, о сердце... — вспомнила Августа.

— Профессор Алмазов, — сказал Яков, не дожидаясь продолжения.

— Кто?

— Профессор Владимир Андреевич Алмазов, директор НИИ кардиологии. Ты хотела лучшего кардиолога города — Римма говорит, что это он. Он даже вроде бы очень хороший знакомый её семьи, так что я не просто к нему пойду, а пойду по блату...

Мартуся рассчитывала оказаться дома с сыном в ожидании гостей, пыталась представить себе телефонный разговор с тётей и какие-то поспешные приготовления на кухне. Вместо этого она обнаружила себя стоящей посреди школьного двора. Школа была та самая, родная, отстроенная после войны, в которой учились папа с Риммочкой и которую сама она закончила меньше года назад. Меньше года назад в реальной жизни, а в мороке прошло уже гораздо больше времени. На вопрос, что она здесь делает, ответ нашёлся очень быстро. Проносившиеся мимо ребята и девчонки разных возрастов наперебой кричали ей: "Здравствуйте, Марта Евгеньевна!" — "До свидания, Марта Евгеньевна!" Один из них, по виду ровесник Яши, затормозив рядом, чуть не поскользнулся на утоптанном снегу и спросил:

— Марта Евгеньевна, а контрольная сложная будет или как всегда?

— Как всегда сложная, — ответила с улыбкой Марта.

— Schwierig wie sonst immer, — перевёл мальчишка звонко, широко и щербато улыбнулся в ответ и заторопился по своим делам.

Марта же осмотрелась в поисках сына, нигде его не увидела и пошла потихоньку к дому. Всё происходящее было ново и незнакомо, она точно никогда ещё не была в этом эпизоде, но означало ли это, что у неё всё получилось и дома её ждут Риммочка с дядей Володей? Непонятно. Грязноватая скользкая корка под ногами и гроздья сосулек на домах были вроде бы такими же, как во сне с ночным походом в аптеку, но это вряд ли могло считаться надёжным доказательством.

Пешеходный светофор на перекрёстке почему-то не работал, поэтому школьники перебегали дорогу на свой страх и риск, петляя между медленно ползущими машинами. Машин было много, они были разные, по большей части неузнаваемые, с красивыми, но чуждыми силуэтами. Марта постояла несколько минут, надеясь высмотреть такси дяди Володи — ведь для чего-то же она оказалась именно здесь? — но напрасно, пришлось тоже пуститься в опасный путь. Кто-то просигналил ей, даже дважды, но она предпочла не оборачиваться.

Через два квартала на углу её внимание привлекла громкая музыка, доносившаяся из знакомого киоска "Союзпечать". Сперва мужские глотки снова и снова ревели "Атас!", потом под весёленькую мелодию женский голос в странно развязной, частушечной манере начал выводить про "два кусочека колбаски". Марта уже почти прошла мимо, как вдруг эта песня оборвалась на полуслове и сменилась глубоким голосом Магомаева: "Ночь пройдёт, наступит утро ясное. Знаю, счастье нас с тобой ждёт..." Мартуся удивлённо замерла, а потом развернулась и поспешила на зов.

При ближайшем рассмотрении знакомого в киоске оказалось мало, даже вывеска "Союзпечать" отсутствовала. Других газет, кроме нескольких номеров подозрительного вида издания под названием "СПИД-Инфо", Марта не увидела, в окнах ларька пестрели бутылки с алкоголем, пачки сигарет в немыслимом количестве, что-то явно съедобное в ярких обёртках. На закреплённых на стекле ценниках было до изумления много нулей, впрочем, она уже привыкла к тому, что с цифрами в мороке творится чертовщина.

У окошка киоска две девочки-школьницы о чём-то препирались с продавщицей, но страшно смутились, заметив Марту, и почти мгновенно ретировались. Она недоумённо проводила их взглядом, а потом услышала:

— Здравствуй, Мартуся...

Наклонилась к окошку. Продавщицу она узнала сразу, хотя выглядела та опять совершенно иначе, чем в больнице или на кладбище. Немолодое, усталое, сильно напудренное лицо, яркая помада на губах в тон вязаной повязке на голове. Из-под повязки во все стороны торчали желтоватые пряди волос. Но взгляд, но адресованная Мартусе улыбка не оставляли сомнений.

— Здравствуйте, Анна Викторовна, — сказала тихонько Мартуся. — Что-нибудь случилось?

— Да, — быстро ответила та, — мы с Яковом Платоновичем тут больше не одни. Кто-то ещё вошёл в морок, Марта, и вряд ли этот кто-то — твой друг. Поэтому, девочка моя, лучше бы тебе проснуться прямо сейчас.

Марта нахмурилась.

— Но вы же сами сказали мне, что мороку скоро конец и мне нужно торопиться, если я хочу выяснить ещё что-то важное. Я и хочу попытаться понять, что случилось в стране. Вы же видите, что здесь творится!

— Вижу, Марта. — Женщина за окошком кивнула. — Так, увы, бывает. Мы тоже уезжали из одной России, а вернулись — в другую. Изменить ход событий такого масштаба вы всё равно не в силах.

Марта задумалась.

— Анна Викторовна, а вы уверены, что то будущее, про Светлячка, состоится, даже если я сейчас отступлюсь?

Женщина моргнула почти растерянно.

— Нет, Мартуся, полной уверенности в этом у меня нет.

— А вы сами отступились бы?

Анна Викторовна ответила не сразу, но честно:

— Вряд ли.

— Вот видите. — Мартуся улыбнулась, хотя ей и было сейчас немного не по себе. — Мне тоже нельзя. Вы не волнуйтесь, я же теперь знаю, что вокруг — нереальность, знаю, как это выглядит, когда в одном человеке другой, да и просыпаться умею. Я больше не дам себя заморочить... Могу пообещать не искать сегодня приключений. Мне просто нужно ещё раз спокойно с близкими поговорить.

От киоска до дома Мартусе было уже совсем рукой подать. По дороге она решила, что если в квартире никого, кроме сына, не застанет, то просто позвонит дяде Володе и пригласит его в гости. Если она попала туда, куда хотела, то Риммочка у него и приедут они вместе. Если же Марту занесло в какое-то другое время и он приедет один, то можно будет, в конце концов, вместе с Яшкой расспросить и его одного. Отговориться она ему не даст, придумает что-нибудь. Но что она станет делать, если дядя Володя не ответит на звонок, Мартуся придумать не успела. Свернув в полумрак своей подворотни, она сильно поскользнулась, уронила сумку, вывалила себе под ноги груду тетрадей и тут же бросилась их собирать, пока не намокли. Что могла, сгребла в охапку сразу, и тут услышала за спиной шаги, а потом и голос с тягучей, издевательской интонацией:

— Ну здравствуй, рыжая. Давно не виделись...