Дневник «Белорусского Когтевранца» (гет)

[Запись из дневника. Начало апреля 1997 года. Лаборатория.]

Уроки с Эхом стали напоминать сеансы гипноза.

Гриндевальд не учит движениям палочки — это для первокурсников. Он учит состоянию.

— Круциатус, — его голос, спокойный и вкрадчивый, заполняет комнату. — Обыватели думают, что это инструмент садиста. Способ получить удовольствие от криков.

Он презрительно скривил губы.

— Это примитивный взгляд. Боль — это не цель. Боль — это инструмент. Это ключ, который открывает любые двери. Человек под пыткой честен, как младенец. Если хочешь защитить то, что тебе дорого, ты должен быть готов сломать того, кто этому угрожает. Не из ненависти. А из необходимости.

— Это жестоко, — возразил я. — Это ломает не только жертву, но и палача.

— Это эффективно, — отрезал Эхо. — Жалость — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить, когда на кону стоит судьба мира. Или жизнь твоей подруги-грязнокровки.

Передёрнуло.

— Не смей так её называть. И откуда ты вообще знаешь про неё? Про её статус? Ты же сидишь в камне с XIX века.

Гриндевальд постучал призрачным пальцем по виску.

— Ты носишь амулет, Хранитель. Ты подключен к Кристаллу. Я вижу то, что видишь ты. Чувствую то, что чувствуешь ты. Твой страх за неё пахнет озоном и ванилью.

— Не лезь в мою голову, — огрызнулся в ответ.

— Тогда научись её закрывать. А пока... слушай.

Тёмная половина внутри вдруг подала голос, холодный и рассудительный:

«А ведь он прав. Вспомни дом. Если бы в подворотне на тебя пошли с битой, ты бы бил так, чтобы они не встали. Ты бы не думал о гуманизме. Ты бы думал о том, как выжить. Боль — это язык, который понимают все».

Молчал. Гриндевальд видел мою борьбу и довольно улыбался. Он сеял зёрна, и они падали на благодатную почву.

[Запись из дневника. Начало апреля 1997 года. Безумные будни.]

Апрель начался не с весеннего настроения, а с ощущения, что Хогвартс превратился в предэкзаменационный лагерь строгого режима. Чем ближе С.О.В., тем безумнее становятся учителя.

Учебный марафон (мини-сводка):

Древние Руны: Профессор Бабблинг заставила переводить трёхметровый свиток про древние проклятия. В итоге у меня на лбу проступила руна Отал (наследство) — видимо, намёк на моё происхождение или на то, что после этих уроков мне светит наследственная мигрень.

Нумерология: Профессор Вектор задала считать «число нестабильности» для магических артефактов. Формула вышла такой, что даже у Осси пошла кровь из носа. Моё сердцебиение в эти дни было быстрее, чем стук копыт кентавра.

История Магии: Профессор Биннс (призрак) бубнил о восстаниях гоблинов. Сон на уроке стал высшим искусством. Научился спать с открытыми глазами, кивая в такт его скрипучему голосу.

Трансфигурация: Макгонагалл устроила зачёт по Эванеско (заклинанию Исчезновения). Моя улитка исчезла, но оставила после себя мокрое пятно и эхо недовольного писка. «Материя не исчезает бесследно, мистер К..., она переходит в небытие, а не в лужу», — сухо прокомментировала она.

ЗОТИ: Снегг был невыносим. Тема: «Невербальное сопротивление». Он швырялся сглазами без предупреждения, пока шёл по рядам. «В реальном бою вам не дадут времени на раздумья», — шипел он. Я получил Таранталлегрой по ногам и минуту отплясывал джигу, пока не смог ментально сбить проклятие. Унизительно, но доходчиво.

Возрождение Мастерской.

После закрытия «Лавки» с зельями и прочими штуками от братьев Уизли у парней был депресняк. Осси ходил бледный, Финн грустил, Ричи шептал пророчества о «конце финансового мира».

Но сидеть без дела не в моем стиле.

В замке сейчас нервозно. Газеты кричат об убийствах. Студенты боятся. И им нужна защита.

Поэтому я решил перепрофилировать нашу Мастерскую.

— Мы будем продавать безопасность, — объявил я парням. — Легально.

Осси посмотрел на меня с недоверием.

— Что, простые щиты? Это же не круто.

— Круто не круто, а нужно. Защитные амулеты, зачарованная одежда.

— В смысле?

— Простые щитовые чары. Но не на палочку, а на амулет. Или на мантию. На один удар. На одну атаку.

Финн оживился:

— Типа, одноразовая броня?

— Типа того. Я буду накладывать Протего на простой амулет. При первом ударе он сработает и разрушится, приняв урон на себя. Но удар погасит. И самое главное, сделаю это с руной. Руна Турисаз для активной защиты. Дёшево, надёжно и сердито.

[Запись из дневника. Середина апреля 1997 года. Гостиная Когтеврана.]

В гостиной Когтеврана, хотя до экзаменов ещё полтора месяца, тишина стоит такая, что слышно, как скрипят мозги. Все уткнулись в книги, воздух дрожит от напряжения и запаха кофе.

Сидел за столом у окна, пытаясь добить эссе по Астрономии. Рядом, естественно, материализовалась Бэт.

Она вроде бы тоже училась — проверяла чьи-то свитки, — но её присутствие ощущалось физически. Бэт сидела слишком близко. Её локоть постоянно касался моего.

— Алекс, — её голос был тихим, обволакивающим. — Посмотри вот тут. Мне кажется, я перепутала Юпитер с Марсом.

Наклонилась ко мне, показывая пергамент. Её волосы коснулись моей щеки. Запах — тот самый, шоколадно-травяной.

Повернул голову. Мы оказались нос к носу.

Она смотрела не в пергамент, а мне в глаза. Взгляд был... голодным. И странно мягким.

Заметил деталь: верхняя пуговка на её блузке была расстёгнута. Случайно? Вряд ли. Бэт Вэнс — это человек-функция, у неё даже шнурки завязаны по уставу. А тут... намёк. Маленький, но понятный.

По телу побежали предательские мурашки. Пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы заставить свои глаза не опускаться ниже её лица.

— Да, перепутала, — буркнул я, отодвигаясь на безопасное расстояние. — Исправь красным.

Попытался вернуться к спутникам Юпитера, но концентрация улетучилась. В голове зашумело.

Бэт улыбнулась уголком губ и, как ни в чём не бывало, потянулась за чернильницей, «случайно» задев мою руку. Её пальцы задержались на моем запястье на секунду дольше, чем нужно.

— У тебя пульс частый, — шепнула она. — Волнуешься перед экзаменами?

— Перепил кофе, — отрезал я.

Вот чертовка. Я, конечно, люблю Гермиону, но я не железный. От такого взгляда у любого сердце начнёт биться чаще. Любовь — это сила, но и животные инстинкты никто не отменял. Бороться с ними, когда тебя так откровенно провоцируют, чертовски сложно.

Рядом, на ковре, сидела Луна Лавгуд. Она плела венок из старых перьев и пробок.

Луна подняла на нас свои большие, туманные глаза.

— Вокруг вас много мозгошмыгов, — сказала она мечтательно. — Они прилетают, когда кто-то хочет того, что ему не принадлежит.

Бэт замерла. Её улыбка стала ледяной.

— Лавгуд, займись делом.

— Я занимаюсь, — безмятежно ответила Луна. — Я делаю оберег от липких мыслей. Тебе нужен такой? У тебя одна пуговица расстёгнута, наверное, мозгошмыг дёрнул.

Бэт вспыхнула и поспешно застёгнула воротник.

Я спрятал ухмылку в учебник. Луна — это лучшее средство от шпионов. Или от соблазнительных шпионок. Кроме неё мало кто умеет так говорить правду в лицо, даже не осознавая этого.

[Запись из дневника. Середина апреля 1997 года. Лаборатория.]

— Хватит болтовни, — Гриндевальд указал на угол комнаты.

Там, в стеклянной банке, сидел жирный, мохнатый паук.

— Авада Кедавра, — произнёс Эхо буднично. — Убей его.

Посмотрел на паука. Он просто сидел и чистил лапки, не подозревая, что его судьбу решают подросток-маг и призрак тёмного волшебника.

— Нет.

— Почему?

— Он мне ничего не сделал. Я не буду убивать просто так.

— Ты убивал комаров в своем Минске? — насмешливо спросил Гриндевальд. — Хлопал мух газетой? Давил тараканов тапком? Чем этот паук отличается? Жизнь есть жизнь.

— Тем, что комары меня кусали, — упёрся я. — Это была самооборона или комфорт. А этот сидит в банке. У меня нет причины желать ему смерти. Я не палач, чтобы убивать ради тренировки.

Гриндевальд вздохнул, как учитель, которому достался безнадёжный ученик.

— Тебе нужна причина? Угроза? Хорошо. Энгоргио!

Луч ударил в банку. Стекло разлетелось вдребезги. Паук начал расти. Секунда — и передо мной стояла тварь размером с овчарку, щёлкая жвалами и перебирая волосатыми лапами.

— Оппуньо! — скомандовал Эхо.

Паук зашипел и бросился на меня.

— Ну же! — заорал Гриндевальд. — Или ты, или он! Убивай!

Отшатнулся, споткнулся о верстак. Тварь была быстрой. Вид огромных хелицер, готовых впиться в ногу, вызвал волну паники.

Первое заклинание вылетело на рефлексе.

— Остолбеней! — крикнул я.

Красный луч ударил пауку в головогрудь, но лишь отскочил от жёсткого хитина, как горох от стены. Тварь даже не замедлилась.

— Импедимента!

Паук лишь дёрнулся, но продолжил перебирать лапами, загоняя меня в угол.

— Бесполезно! — голос Гриндевальда гремел над ухом, перекрывая щёлканье жвал. — Школьные фокусы его не остановят! Это хищник! Он тебя сожрёт!

Вжался спиной в шкаф. Бежать некуда. Палочка в руке казалась бесполезной щепкой. Все заклинания испарились из головы. Паук встал на дыбы, готовясь к прыжку.

— Ну же! — заорал Эхо. — Хватит играть! Убей его, пока он не вцепился тебе в глотку! Убивай!

Страх накрыл с головой. Понимал, что обычная магия не берёт эту тварь (или я слишком напуган, чтобы вложить силу). Оставался только последний аргумент.

Вскинул палочку. В голове не было холодной решимости, только животный ужас и желание, чтобы это исчезло.

— Авада Кедавра!

Зелёная вспышка. Но не луч смерти, а сноп жалких искр, как от бенгальского огня. Они лишь опалили пауку морду.

Тварь не остановилась. Удар мохнатой лапой — и я полетел на пол, сбитый с ног тяжёлой тушей. Жвала клацнули у самого лица, я почувствовал тошнотворный запах гнили.

— Фините! — лениво, с ноткой разочарования произнёс Гриндевальд.

Тяжесть исчезла. Паук мгновенно сдулся до нормального размера и юркнул под шкаф.

Лежал на полу, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись так, что выронил палочку.

— Жалкое зрелище, — констатировал наставник, глядя на меня сверху вниз. — Ты действовал от страха. А Смертельное проклятие требует желания. Холодного, спокойного желания убить. Страх — это топливо для жертвы, а не для хищника. Вставай. Ты провалился. Тебя только что съели.

[Запись из дневника. Середина апреля 1997 года. Мастерская Когтеврана.]

Мастерская работает на полную катушку. Идея выстрелила.

Спрос огромный. Оказалось, в Хогвартсе полно тех, кто хочет чувствовать себя в безопасности, даже если эта безопасность держится на честном слове и куске дерева.

Осси — на приёме заказов, Ричи режет руны, Финн чарует. Вход в спальню закрыт для посторонних. У нас конвейер.

— Алекс, — Осси нервно пересчитывает галлеоны. — Это точно безопасно?

— Что именно?

— Ты накладываешь руну Турисаз на каждый амулет. Она — руна защиты, да. Но она также руна шипа, агрессии. Если в амулет прилетит что-то мощное, он не просто погаснет, он может сдетонировать.

— Это «активная броня», Осс, — отмахнулся я. — Пусть лучше амулет лопнет и обожжёт пальцы, чем проклятие попадёт в грудь.

— А одежда? — Финн держал мантию первокурсника, на которой я выводил руны невидимыми чернилами. — Эти чары прочности... они блокируют Репаро. Если мантия порвётся, её уже не зашить магией.

— Значит, пусть не дерутся, — отрезал я. — Мы продаем выживание, а не сервис ателье.

Вечером, добравшись до Лаборатории, выложил на стол пару готовых амулетов — нужно было проверить качество наложения чар в «стерильных» условиях.

Гриндевальд даже не подошёл. Лишь скользнул по ним брезгливым взглядом.

— Ты тратишь мой ресурс на это? — голос сочился презрением.

— Это защита, — возразил я. — Для студентов.

— Это погремушки, — фыркнул Эхо. — Ты пытаешься закрыться от шторма бумажным зонтиком. Против Тёмной магии эти поделки бесполезны. Круциатус пройдёт сквозь них, как нож сквозь масло.

— Они защитят от сглаза в коридоре. От школьных проклятий. Тут дай бог к четвёртому курсу начинают палочку той стороной держать. А Протего для большинства — высшая математика. Им нужен хоть какой-то щит.

— Мелко плаваешь, Хранитель. — Он отвернулся, теряя интерес. — Ты учишься повелевать волей, а занимаешься тем, что продаёшь слабакам иллюзию покоя. Они станут только слабее, полагаясь на твои деревяшки, вместо того чтобы учиться кусаться самим.

Промолчал, сгребая амулеты в сумку.

Возможно, он прав. Против Пожирателей это мусор. Но в реальной свалке всё решают доли секунды. Если эта «погремушка» примет на себя первый удар и даст хозяину тот самый короткий шанс — отпрыгнуть, закрыться или убежать — значит, я работаю не зря. Иногда именно эта выигранная секунда отделяет живых от мёртвых.

— На сегодня хватит поделок, — сказал жёстко, убирая сумку. — Давай к делу. Империус.

[Запись из дневника. 21 апреля 1997 года. Вечер. Внутренний двор.]

Сегодня у шестикурсников был «Судный день» — экзамен по трансгрессии.

Весь день честно отсидел на уроках, но мысли были далеко. Злился на Министерство с их дурацкими правилами. Экзамен сдают только те, кому исполнилось семнадцать лет на этот день. Даже если бы меня допустили до обучения, сдать норматив я смог бы только осенью. А так — я пешеход, пока моя девушка будет перемещаться круче старика Хоттабыча. Удар по самолюбию тот ещё.

К вечеру, подгадав время возвращения группы, занял позицию у ворот. Сделал вид, что читаю конспект, прислонившись к колонне, а сам сканировал толпу. Не знаю, как это смотрелось со стороны, но мысленно воображал себя крутым детективом Майком Хаммером в засаде.

Они появились шумной ватагой.

Гермиона шла рядом с Роном, но, в отличие от него, сияла как новенький галлеон. Уизли же выглядел так, будто его пожевал гиппогриф: бледный, злой, он яростно жестикулировал. Такой его вид не мог не радовать мою Тёмную часть.

В арке ворот их перехватили Дин Томас и Симус. Рон тут же начал им что-то эмоционально рассказывать, тыча пальцем в своё лицо.

Это был мой шанс.

Пока Уизли был занят демонстрацией ущерба, я скользнул в толпу, перехватил взгляд Гермионы и кивнул на густые кусты жасмина у стены замка. Она поняла мгновенно. Сделала вид, что поправляет сумку, отстала на шаг...

Рывком затянул её в тень, скрывая нас от глаз посторонних.

— Тише, — шепнул, прижимая её спиной к тёплой каменной стене. — Ну как?

— Сдала! — выдохнула она мне прямо в губы, глаза горели восторгом. — С первого раза! Двукрест сказал, что у меня идеальная нацеленность!

— Кто бы сомневался, — быстро, но крепко обнял её. — Ты бы и на метле без метлы полетела, если бы в учебнике была инструкция. А Рон? Чего он руками размахивал?

— Ох, Алекс... — она хихикнула, уткнувшись мне в плечо. — Это ужасно, но смешно. Он расщепился. Оставил половину брови в Хогсмите.

— Бровь? — усмехнулся. — Ну, это не нога. Отрастёт. Зато теперь у него будет перманентно удивлённый вид. Мне кажется, ему даже идёт.

Мы стояли вплотную, зажатые между стеной и кустами. Снаружи слышались голоса студентов, шаги, смех. Это добавляло адреналина.

Тёмный внутри ворчал: «Она теперь может исчезнуть в любой момент. Хлоп — и нет её. А ты будешь топать ножками. Догоняй, парень. Ты отстаёшь».

«Учи матчасть, — огрызнулся я мысленно. — В Хогвартсе нельзя трансгрессировать. Так что никуда она не денется».

— Жаль, что тебя там не было, — шепнула она, касаясь моей щёки.

— Ничего. Зато у меня есть персональный инструктор. Научишь меня? Нелегально?

— Это нарушение закона! — притворно возмутилась она, но руки уже легли мне на плечи.

— А мы никому не скажем.

Наклонился к её уху, касаясь губами кожи:

— Нацеленность…

Она тихо выдохнула, и по её шее прошла дрожь.

— Настойчивость… — прошептал я, целуя её в шею, чувствуя, как она подаётся навстречу.

— Неспешность… — выдохнул в самые губы.

Поцелуй был быстрым, но таким глубоким, что у меня земля ушла из-под ног. Мы воровали это время у всего мира.

— Гермиона? — раздался недовольный голос Рона совсем рядом. — Ты где? Мы идём в гостиную!

Мы отпрянули друг от друга. Гермиона быстро поправила мантию, пригладила волосы и подмигнула мне.

— Я здесь, Рон! — крикнула она, спокойно выходя из кустов с таким видом, будто просто рассматривала ботанические образцы. — У меня шнурок развязался. Чего ты кричишь?

Рон подозрительно посмотрел на кусты, потом на неё, но, видимо, отсутствие брови мешало ему мыслить критически.

— А, ну ладно. Идём, я есть хочу.

Она пошла за ним, а я остался в тени, прислонившись к стене и глупо улыбаясь.

— Способный ученик, — прошептал я сам себе. — Определённо способный.

[Запись из дневника. Конец апреля 1997 года. Астрономическая башня.]

Вечер выдался странным.

Всю последнюю неделю Хагрид ходил чернее тучи, а сегодня к вечеру из его хижины доносился такой вой, что первогодки в страхе разбегались. Интересно, что там у него? Наверное, умер кто-то из его любимых (и наверняка жутких) питомцев.

За ужином не было ни директора, ни Хагрида, ни Слизнорта.

Мне нужно было поговорить с Джинни. Нашёл её на Астрономической башне (спасибо Карте).

Она сидела на ступеньках, обхватив колени руками. Вид у неё был взрывоопасный: рыжие волосы растрепались, словно наэлектризованные, а от самой фигуры исходила такая аура злости, что казалось — вот-вот закипит, разве что пар из ушей не шёл.

Молча сел рядом, протянув ей плитку шоколада.

— Всё? — спросил я.

— Всё, — отрезала она, отламывая кусок с таким хрустом, будто это была шея Дина Томаса. — Мы расстались.

— Что случилось? — уточнил я.

— Он идиот, — выдохнула Джинни. — Мы лезли через портретный проём. Я почувствовала, как меня кто-то подтолкнул в спину. Грубо так, назойливо. Я думала, это Дин опять играет в «заботливого кавалера», помогает мне пройти, как маленькой. Я взорвалась. Накричала на него. А он начал оправдываться, что даже не касался меня...

Она фыркнула.

— В общем, слово за слово, и мы разбежались. Разбитую чашку не склеишь, особенно если в ней изначально была трещина.

Я кивнул. Кто бы там ни толкнул её в проёме — призрак, Пивз или сама судьба — я был ему благодарен. Результат-то правильный.

— Ты как?

— Свободна, — она вдруг хищно улыбнулась. — И знаешь... мне даже легче. Хватит с меня полумер.

Она повернулась ко мне, и взгляд у неё был решительный.

— Я больше не буду ждать, пока Гарри меня «заметит». Я свободна, он свободен. Скоро матч, кубок по квиддичу. Если Гриффиндор выиграет... я сделаю шаг. Сама.

— Ого, — я уважительно присвистнул. — Гриффиндорская атака в лоб?

— Именно. Хватит ходить вокруг да около. А у тебя как? Гермиона всё ещё играет в шпионов?

Я поморщился.

— Хуже. У нас «война ароматов».

— Чего?

— Бэт Вэнс. Она перешла в наступление. Вчера мы сидели в Большом зале — готовились к С.О.В., там сейчас все сидят. Бэт так усердно «помогала» мне с эссе, что буквально висела на плече.

— И Гермиона видела?

— Конечно, видела. Она сидела через два стола. И взгляд у неё был такой, что я боялся, как бы моё эссе не загорелось вместе со мной и Вэнс. В общем, теперь каждый раз, когда я подхожу к Гермионе, она первым делом принюхивается — не пахнет ли от меня духами Бэт.

— Оу... — Джинни сочувственно покачала головой. — Это плохо. Гермиона в ревности страшна. Помнишь птичек?

— Ещё бы мне их забыть. Шрамы до сих пор чешутся. Я пытаюсь держать дистанцию с Бэт, но она как бульдозер, я тебе рассказывал. Вежливый, улыбчивый бульдозер в юбке.

— Тебе придётся выбирать, Алекс, — сказала Джинни серьёзно. — Долго ты так не протанцуешь. Либо ты жёстко отшиваешь Бэт (и наживаешь врага), либо Гермиона решит, что ей надоело делить тебя с напарницей.

— Я знаю. Я выберу Гермиону. Всегда. Просто... мне нужно время, чтобы обезвредить Бэт без взрыва.

Джинни хмыкнула и стукнула своим кулаком о мой.

— Мы прорвёмся. Ты разберёшься со своими интригами, а я заберу своего Избранного.

— Звучит как план.

Мы сидели молча, глядя на Запретный лес. Двое подростков, которые решили, что хватит плыть по течению. Пора брать управление на себя.

[Запись из дневника. Конец апреля 1997 года. Библиотека, Запретная секция.]

Гермиона снова пропадала в библиотеке. Но в этот раз не за учебниками. Она попросила составить ей компанию в Запретной секции. Проблем с доступом не было: у неё было разрешение, а у меня — от Слизнорта, который подписал бы мне что угодно за помощь с кристаллизацией ананасов.

Мадам Пинс подозрительно осмотрела наши пергаменты, чуть ли не на зуб попробовала, но пропустила, со скрипом отперев решётку.

— Что мы ищем? — шёпотом спросил я, когда мы оказались среди пыльных стеллажей, где книги прикованы цепями и иногда тихонько подвывают.

— Информацию, — уклончиво ответила она, пробегая пальцами по корешкам. — О... редких видах тёмной магии. О разделении души.

— Для чего?

Она замерла на секунду, потом посмотрела на меня виновато, но твёрдо.

— Прости, Алекс. Это не моя тайна. Я обещала не говорить. Но мне очень нужна помощь в поиске, одной тут жутковато.

Не стал давить. Если Гермиона Грейнджер говорит «не могу сказать» — значит, пытать бесполезно. Да и мне, честно говоря, было плевать на тайны древних магов. Для меня главным было другое: мы здесь одни.

Вокруг царил полумрак, пахло старой кожей и опасностью. Я вытащил тяжёлый, склизкий на ощупь том под названием «Волхование всех презлейшее».

— Может, здесь? — я положил книгу перед ней.

Гермиона с надеждой открыла оглавление, быстро пролистала до нужной страницы. Её глаза пробежали по строчкам, и лицо вытянулось.

— Ну что там?

— Ничего! — она с досадой захлопнула книгу, подняв облако пыли. — Послушай это: «О крестраже, наипорочнейшем из всех волховских измышлений, мы говорить не станем и указаний никаких не дадим...».

Она чуть не плакала от злости.

— Понимаешь? Они упоминают это, но не объясняют как! Это бесполезно! Просто тупик.

Я пожал плечами.

— «Крестраж»? Звучит как название болезни. Если автор книги про «презлейшую магию» боится об этом писать, может, оно и к лучшему?

— Мне нужна информация, а не мораль! — воскликнула она шёпотом. — Я перерыла всё. И ничего конкретного.

Она выглядела такой расстроенной и уставшей, что я не выдержал. Книги — это важно, но её дрожащие губы волновали меня куда больше.

Подошёл сзади, обнял её за талию, прижимаясь щекой к волосам. Она замерла, но не оттолкнула. Наоборот, откинула голову мне на плечо, тяжёло вздохнув.

— Я в тупике, Алекс. Библиотека впервые меня подвела.

— Может, это знак? — прошептал ей на ухо. — Что пора сделать перерыв? Эти книги лежали тут сотни лет, полежат ещё час.

— Нельзя, это важно... — начала она, но голос стал тише.

Развернул её к себе. В полумраке её глаза казались огромными и тёмными. Мы были зажаты между стеллажами с проклятыми книгами, в самом сердце запретной зоны, и это добавляло моменту остроты.

— Книги никуда не денутся, — сказал я. — А вот мы скоро закончим школу. И таких моментов будет всё меньше.

Поцеловал её. Медленно, тягуче, смакуя каждую секунду тишины. Здесь, среди книг, которые шептали проклятия, нам было тепло. Мои руки скользили ей под мантию, обнимая за тёплую спину, чувствуя, как она расслабляется в моих объятиях. Гермиона ответила на поцелуй с такой страстью, словно пыталась забыть всё то зло, о котором только что читала.

Мы стояли так минут двадцать. Запретная секция, пыль, тьма — и мы.

Когда уходили, она так ничего и не нашла в книгах, кроме того дурацкого упоминания. Зато нашла утешение. И, судя по румянцу на щеках, ей это понравилось больше, чем поиск «трактатов о душе».

[Запись из дневника. Конец апреля 1997 года. Лаборатория.]

Чувство собственной никчёмности грызло меня несколько дней. Я должен уметь решать задачи. Если я не могу убить (и слава богу, наверное, я не хладнокровный убийца), значит, я должен найти другой путь. Возможно, путь контроля.

— Попробуй третье, — голос Гриндевальда звучал тише, гипнотически. Мы снова были в Лаборатории. Новый паук сидел на столе. — Империо. Тотальный контроль.

Направил палочку. Представил, что паук подчиняется.

— Империо!

Ничего. Паук продолжал чистить лапку, игнорируя меня.

Попробовал снова. Вложил больше силы.

— Империо!

Ноль эффекта.

— Ты давишь как слон, — фыркнул Гриндевальд. — Ты пытаешься сломать его волю ударом. А её нужно обволакивать. Ты не можешь навязать свою волю, если не знаешь, как ощущается чужая.

Он подошёл вплотную.

— Чтобы стать кукловодом, нужно побыть куклой. Ты должен почувствовать этот яд на вкус. Узнать, как он сладок.

Он поднял свою призрачную палочку и направил мне в грудь.

— Снимай амулет.

Отшатнулся.

— Что?

— Ты слышал. Твой артефакт блокирует ментальное воздействие. Он ударил по Снеггу, когда тот полез в твою голову. Пока он на тебе, твой разум закрыт наглухо, как сейф в Гринготтсе. Снимай.

Это было безумие. Остаться в запертой комнате наедине с тенью самого опасного тёмного мага столетия, без защиты.

Но я вспомнил глаза Драко. Вспомнил страх Гермионы. Вспомнил свою беспомощность.

Медленно расстегнул цепочку. Металл звякнул, коснувшись стола. Почувствовал себя голым и беззащитным. Холод Лаборатории пробрал до костей.

— Готов? — спросил Эхо.

Кивнул.

— Империо.

Мир исчез.

Исчезли тревоги. Исчез страх за Гермиону, страх перед экзаменами, вина перед Роном. Всё, что меня волновало и мучило. Голова стала лёгкой-лёгкой, словно наполненной тёплым, золотистым туманом.

Было так хорошо. Так спокойно. Не нужно ничего решать. Не нужно ни за что отвечать.

Голос в голове — мягкий, убедительный, самый мудрый на свете — шепнул: «Зачем стоять? Это тяжело. Встань на колени. Отдохни. Подчинись».

Это была лучшая идея в мире. Зачем сопротивляться? Зачем бороться? Можно просто опуститься на пол...

Колени подогнулись. Я начал опускаться.

И тут, сквозь вату блаженства, прорвался другой голос. Злой. Грубый. Мой.

«Ты чё, охренел? На колени?! Перед кем?! Вставай, тряпка!»

Тёмный запаниковал, моя паранойя, моя гордость — они взбунтовались. Ярость ударила в виски раскалённым гвоздём.

Чтобы сбить наваждение, мне нужна была боль. Резко, со всего размаха, я ударил кулаком о край дубового верстака.

Хрустнули костяшки. Боль прострелила руку до самого плеча, выжигая туман в голове.

— НЕТ! — выдохнул я, выпрямляясь.

Туман рассеялся. Я стоял, баюкая ушибленную руку, тяжело дыша. Гриндевальд опустил палочку. В его глазах было удовлетворение.

— Неплохо, — кивнул он. — Боль протрезвляет. Теперь ты знаешь «вкус». Это не насилие. Это — отсутствие выбора. Сладкий плен.

Я схватил амулет, быстро надел его обратно. Сердце колотилось. Но теперь я понимал.

— А теперь, — голос Гриндевальда стал жёстким, наставническим, — запомни главное. Любое Непростительное заклинание не работает на «автомате». Ты не можешь просто взмахнуть палочкой и сказать слово.

Он указал на паука.

— Ты должен захотеть. Искренне, всем существом. Для Круцио нужно хотеть причинить боль. Для Авады — желать смерти. А для Империо ты должен захотеть власти. Ты должен пожелать, чтобы это существо стало твоим продолжением. Твоей рукой. Твоей мыслью. Заставь его. Захоти этого больше всего на свете.

Повернулся к банке.

Я не хотел давить на паука. Я хотел, чтобы он стал частью меня.

Сконцентрировался на этом желании. Я — главный. Он — инструмент.

Почувствовал холодную, сладкую волну.

— Империо!

Паук замер. Ощущение было странным — будто я протянул невидимую нить прямо в его нервную систему. Я не ломал его. Я стал им.

— Танцуй, — шепнул я.

И паук начал танцевать. Медленно перебирая лапками, он кружился на месте, отбивая чечётку, послушный малейшему движению моей мысли.

Это было... опьяняюще. Легко. Правильно. И страшно.

Гриндевальд улыбнулся. Широко и довольно.

— Вот твоя сила, Хранитель. Ты не палач. Ты — кукловод. Ты не хочешь разрушать мир. Ты хочешь его подчинить. И в этом мы с тобой похожи больше, чем ты думаешь.

Отменил заклинание. Паук, очнувшись, в панике забился в угол.

Руки не дрожали, хотя костяшки саднили от удара. Мне было спокойно. И от этого спокойствия стало по-настоящему жутко. Я нашёл свою тьму. И она мне понравилась.

[Запись из дневника. Конец апреля 1997 года. Ночной патруль.]

Весна в Шотландии — понятие относительное. Ночью в коридорах такой дубак, что даже привидения стараются не отсвечивать лишний раз.

Лучшее время для прогулки. Особенно если ты кот.

Скинул человеческий облик в нише на пятом этаже. Мир привычно стал серым, резким и полным запахов. Быть манулом удобно: Филч может гоняться за студентами, но дикий степной кот для него — просто тень.

Патрулировал привычный маршрут. Замок гудел тихо, ровно — «Призма» работала, гася всплески тревоги, так что моей прямой помощи стенам не требовалось. Можно было просто размять лапы.

На лестнице третьего этажа наткнулся на миссис Норрис.

Старая швабра сидела на перилах и караулила мышей. Увидев меня, она вздыбила шерсть и зашипела. Наивная.

Рычать не стал. Просто прыгнул. Беззвучно, тяжело, как мешок с песком. Приземлился в полуметре от неё и медленно пошёл вперёд, не мигая.

Норрис не выдержала давления авторитета (или моей массы). С визгом сорвалась с места и улепетнула в сторону кладовки Филча.

Правильно. Знай своё место, домашняя тапочка.

Этажом выше встретил Живоглота.

Рыжий полукнизл сидел у портрета Полной Дамы, охраняя покой Гермионы (и остальных гриффиндорцев, так и быть).

Мы обменялись взглядами.

«Всё тихо?» — дёрнул он ухом.

«Тихо», — моргнул я.

Поиграли немного в «догони меня, если сможешь» между доспехами. Он быстрый, но я тяжелее и лучше вписываюсь в повороты. Разошлись с миром.

Уже собирался возвращаться в башню, когда уловил знакомый запах. Дорогой одеколон, страх и пыль.

Драко.

Замер в тени статуи.

Малфой крался по коридору седьмого этажа в сторону лестницы на восьмой. Выглядел он как ходячий мертвец: кожа серая, глаза ввалились. Он прижимал к груди какой-то ящик или клетку, накрытую тёмной тканью. Из-под ткани доносилось слабое чириканье и шорох. Птицу тащит?

Проследил за ним до гобелена с Варнавой.

Драко прошёл три раза. Дверь появилась. Он шмыгнул внутрь, оглядываясь, как загнанный зверь.

Сел на хвост, почесал лапой за ухом и зевнул.

Упорный парень. Ничего не скажешь.

С той нашей встречи в ноябре прошло полгода. А он всё ещё бегает в Комнату, как на работу. Всё пытается починить ту сломанную штуковину со схемы.

В голове всплыл чертёж, который он мне показывал. Разорванный контур магической связи.

«Ну-ну, — подумал я (точнее, моя человеческая часть где-то на задворках кошачьего сознания). — Чини, чини. Без парного устройства на другом конце ты хоть тресни, но канал не пробьёшь. Физику магии не обманешь, даже если ты Малфой».

Мне стало его даже немного жаль. Он тратит последние нервы на задачу, у которой нет решения. Бьётся головой о стену. Теперь вот живность какую-то притащил для экспериментов. Надеюсь, он её не съест.

Машинально облизнулся. Кот внутри был бы не против птички. Судя по запаху — голубь. Жирный, перьевой...

«Стоп, — одёрнул я себя. — Жрать голубей — это уже перебор. Даже для меня. Это не наш метод».

Развернулся и потрусил спать.

Пусть возится. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы Авадами не кидалось и проклятые ожерелья не рассылало. Пока он сидит в Комнате со своими железками и птицами, он безопасен для школы. Мои расчёты верны: этот его механизм без «близнеца» — просто груда старого магического хлама.

[Запись из дневника. Конец апреля 1997 года. Коридоры / Встреча.]

Сегодня решил рискнуть. Обычно гуляю в форме манула только глубокой ночью, но тут потянуло выйти вечером, пока народ ещё бродит по замку. Хотелось проверить маскировку в полевых условиях. Поймут ли другие, что кот — не совсем обычный? Точнее, я и так не обычный кот, а манул. Но я имел в виду — узнают ли, что кот ведёт себя подозрительно.

Идея оказалась так себе, хотя начиналось всё неплохо.

Трусил по коридору третьего этажа, мурлыкая под нос мотивчик из «Кота Леопольда» и стараясь держаться тени. Студенты не обращали внимания — котов в Хогвартсе полно.

И тут — перехват.

— Ой, кто это у нас тут такой пушистый? — раздался знакомый голос.

Даже мявкнуть не успел, как чьи-то руки подхватили меня под живот и вздёрнули в воздух.

Бэт.

Будь я в человеческом теле, понадобилось бы больше усилий, чтобы меня так поднять. Но как кот я вешу килограмм пять, а хватка у неё оказалась железной. Кто бы мог подумать, что Бэт такая сильная. Стальные пальцы буквально впились в пузо.

— Ты чей? — она заглянула мне в глаза. — Какой серьёзный... И толстый. Прямо шарик.

«Это не жир, это мех, дура!» — хотел рявкнуть я в ответ, но вышло только сдавленное шипение.

Она прижала меня к себе. Крепко. Слишком крепко, почти до хруста рёбер. Мой нос уткнулся прямо в ткань её мантии на груди, я чувствовал тепло её тела и тот самый въедливый запах духов. Я буквально утонул в ней.

— Ты такой тёплый... — прошептала она мне в макушку, и в голосе прозвучало такое одиночество, что я даже перестал вырываться. — Хоть кто-то здесь нормальный. Все вокруг... идиоты. Особенно один тип.

Бэт начала меня тискать. Гладила за ушами, перебирала шерсть, прижимаясь щекой к моей морде.

«Помогите, — паниковал я. — Это унизительно. Я — Хранитель Замка, ученик Гриндевальда, создатель артефактов, а меня тут сюсюкают и жамкают, как плюшевую игрушку».

Но вот кошачьей натуре эти поглаживания, видимо, даже нравились. Ещё немного — и я бы предательски замурчал. Позор на мою седую голову.

— У тебя глаза как у Алекса, — вдруг сказала она, отстраняя меня на вытянутых руках и глядя в упор. — Такие же... наглые.

Меня прошиб холодный пот (ну, фигурально, коты не потеют). Догадалась?

Но Бэт просто чмокнула меня в мохнатый лоб — мокро и звонко — и опустила на пол, погладив на прощание мой хвост.

— Беги, пушистик. Ты такой милаш. Не попадайся Филчу.

Я рванул оттуда так, что когти высекли искры из камня.

Залетел за угол, отдышался. Оглянулся — не бежит ли следом? Сердце колотилось как бешеное. Чёрт, это было близко. Даже очень.

Вернул человеческий облик в нише на третьем этаже. Отряхнулся, пытаясь пригладить волосы.

Вышел в коридор и... нос к носу столкнулся с Гермионой.

Она шла из библиотеки, нагруженная стопкой книг.

— Привет, — я улыбнулся, искренне радуясь, что вижу её, а не Бэт. — Как успехи с рунами?

Гермиона подошла ближе, чтобы обнять, но вдруг замерла. Её ноздри дрогнули. Она втянула воздух.

Запах.

От моей мантии (которая секунду назад была шкурой) несло духами Бэт. Она же прижимала меня к себе изо всех сил, а магия анимага переносит все ароматы на одежду.

Гермиона отстранилась, будто обожглась. Взгляд мгновенно заледенел.

— От тебя пахнет, — сказала она тихо, но этот шёпот был страшнее крика. — Ею.

— Гермиона, стой, это не то... — начал я оправдываться, понимая, как глупо это выглядит.

— Не то? — голос дрогнул. — Пахнет так, будто ты купался в её духах! Или обнимался с ней полчаса! А мне говоришь про «просто напарницу»?

Резкий разворот — и вот я вижу только удаляющуюся спину. Книги прижаты к груди как щит.

— Гермиона! — я бросился следом. — Подожди!

— Не иди за мной! — крикнула она через плечо. — Не хочу слушать очередную ложь про «случайно упала в твои объятия»!

Я схватил её за локоть. Она вырвалась с неожиданной силой.

— Не трогай меня!

Я видел, что она уже накрутила себя. Слова тут не помогут. Любое оправдание будет звучать жалко.

«К чёрту конспирацию, — пронеслось в голове. — Либо сейчас, либо я её потеряю снова».

Я обогнал её, забежал вперёд и перекрыл дорогу, раскинув руки.

— Дай мне секунду! Просто смотри!

— Уйди с дороги, Алекс, или я тебя закляну! — её рука уже потянулась за палочкой.

Вместо слов — образ зверя в голове.

Рывок. Мир перевернулся.

На месте парня в мантии, прямо у ног ошарашенной Гермионы, приземлился на четыре лапы пушистый, приземистый, серый кот.

Я поднял голову, посмотрел на неё жёлтыми глазами с круглыми зрачками. И издал жалобное, хриплое «Мяу». Конечно, не красивое «Мяу» домашнего кота, но как умею — сипло и басовито.

Гермиона застыла. Палочка так и осталась в полуопущенной руке. Она смотрела на меня, открыв рот. Книги в руках опасно накренились.

Я сделал шаг и боднул её ногу лобастой головой. От шерсти ударила волна того самого запаха Бэт.

— Ты... — прошептала она. — Ты... кот?

Я фыркнул.

Мгновенный обратный перекид.

Снова стою перед ней, взлохмаченный и виноватый.

— Манул, если быть точным, — выдохнул я. — Палласов кот.

— Но... как? Когда? Я помню, ты интересовался этой темой, но не думала, что серьезно.

— Долгая история. Но к делу: Бэт не обнимала меня-человека. Она поймала меня-кота в коридоре. Начала тискать, сюсюкать и прижимать к груди, как плюшевого мишку. Я еле вырвался. Это было унизительно, Гермиона. Чуть со стыда не сгорел.

Она смотрела на меня ещё пару секунд, переваривая информацию. Шок, неверие... а потом её лицо начало меняться. Губы дрогнули.

— Она... тискала тебя? И сюсюкала?

— Назвала «пушистиком» и сказала, что я толстый, — пожаловался я.

Гермиона прыснула. Потом засмеялась. Громко, заливисто, до слёз. Напряжение, ревность, обида — всё это выплеснулось в истерическом хохоте.

— О Мерлин... — она вытирала слёзы. — Великий и ужасный Алекс, гроза Слизерина... пушистик!

— Эй, это боевая форма! — возмутился я, но сам уже улыбался.

Она шагнула ко мне и крепко обняла, уткнувшись носом в мою мантию (туда, где пахло Бэт, но теперь это её не волновало).

— Ты сумасшедший, — прошептала она. — Нелегальный анимаг... Если в Министерстве узнают...

— Не узнают. Если ты не сдашь.

— Не сдам, — она подняла голову и поцеловала меня. — Но с тебя рассказ. Подробный. И... можно я потом тоже поглажу? Только без сюсюканья? Наверное...

Я закатил глаза.

— Только ради тебя, Грейнджер. Только ради тебя.