Испытание Воина (гет)

С древних времён, как бы долго ни длилась ночь, за нею неизбежно наступает новый день. Тьма, словно жадная пропасть, поглощает свет, но лишь для того, чтобы в конечном итоге расступиться перед первыми лучами солнца. И вот в тот самый миг, когда казалось, что надежда в Хельмовой Пади уже угасла, на востоке небо начало светлеть, приобретая нежный, прозрачный оттенок зари.

Грохот битвы на стенах смолкал, переходя в мрачное шипение последних отступающих урук-хаев. Мокрые от дождя камни крепости медленно начинали золотиться под робкими лучами восходящего солнца. Усталые роханские воины, стоявшие на окрашенных кровью врагов и товарищей стенах, с удивлением глядели на появляющийся над горами свет.

Вначале воины на стенах не могли разглядеть, кто ведёт приближающиеся войска. Но вот дождь слегка поредел, и из-за горных хребтов пробился яркий луч рассвета, ударивший по мокрым камням и выхвативший из сумерек знакомую фигуру в белых одеяниях. Это был Гэндальф, вернувшийся в час глубочайшей нужды Рохана. И пришёл он не один: рядом с ним ехал Эркенбранд с отрядом воинов Вестфолда, которых Гэндальф сумел собрать и привести на выручку. Их рога заглушили отголоски дождя и приглушённый стон ночной битвы.

— Смотрите! — воскликнул кто-то из защитников, прочищая глаза от дождевых струй. — Это Гэндальф… И войска Вестфолда!

В ответ до защитников донёсся чистый, как утренний ветер, звучный клич, перемешанный с ржанием коней. И в тот же миг солнечные лучи прорвали последние клочья тьмы, ярко осветив предгорья. Великий Белый всадник поднял жезл, осветив им поле перед собой, и внезапно всё вокруг залил слепящий солнечный свет. Урук-хаи, оценив внезапную смену обстановки и решительный натиск свежих сил, запаниковали. Новые всадники, ведомые Гэндальфом и Эркенбрандом, ударили с такого размаха, что весь правый фланг неприятеля пал в смятении.

Отступающие твари в панике бросились к тёмному лесу, надеясь найти там укрытие. Всадники Рохана преследовали их, но остановились у самой кромки леса. Внезапно деревья зашумели как никогда прежде — их скрежет эхом разносился по долине. Вскоре из чащи донеслись душераздирающие вопли и стоны: бежавшие от мечей рохиррим урук-хаи угодили в объятия разгневанных хуорнов. В этот день древние стражи леса тоже внесли свою лепту в борьбу со злом.

И не только здесь древние существа поднялись против тьмы. В то же время, далеко от мест кровавой битвы, в каменных чертогах Изенгарда, уже вершилось другое важное дело. Мерри и Пиппин, два хоббита, чьи сердца были полны смелости и искреннего стремления помочь, стояли на одной из стенных площадок и с затаённым восторгом глядели вниз, где размашистыми ударами свои ветвистые руки-ветви вкладывали в разрушение тёмных орудий энты. Под руководством могучего Древобородого они обрушивали разомлённый металл, подрывали дамбы и плотины. Вода рвалась наружу бурными потоками, затапливая кузницы и ямы, которые Саруман вырыл для своей чёрной магии и порождений войны.

— Ох, Пиппин! — воскликнул Мерри, уворачиваясь от летящей щепки, — мы когда-нибудь вообразить не могли, что станем причастны к столь грандиозному делу!

— Точно! — согласился Пиппин, вцепившись в край парапета, чтобы не свалиться с трясущейся от ударов энтов стены. — Гляди, как они сносят эти конструкции, будто карточные домики!

Несколько энтов грузно качнулись, ломая укрепления, и оглушительный треск перекрыл даже раскаты ветра. Мерри и Пиппин переглянулись, и на их лицах, перепачканных копотью и брызгами воды, расцвели радостные улыбки: Изенгард очищался от зла, и в этом — пусть малой частицей — была и их заслуга.

В Хельмовой Пади, тем временем, отзвучал последний бой. Небо прояснялось с каждой минутой; потоки дождя ослабевали, и воины наконец могли перевести дух, не озираясь непрерывно по сторонам в поисках врага.

Женщины, что укрывались в глубоких подземельях, теперь осторожно выходили наружу, ведущие за руки детей и поддерживая раненых. Сердца у них трепетали между горем и радостью: вокруг лежали павшие, устилающие брусчатку и внутренняя дворы крепости. Многие воины не сдерживали слёз, находя среди тел родных и друзей. Но вместе с этим глубоким горем росла и благодарность — люди обнимались, ощущая свежее, тёплое дыхание наступающего утра.

Прямо перед воротами на обломках камней лучом солнца отражались струйки воды, смывающие грязь и тёмную кровь. Кто-то из рохиррим воскликнул:

— Посмотрите! Как будто сама земля смывает нашу боль и скорбь…

Гэндальф, слезая с коня, внимательно оглядел уцелевшие укрепления. Его светлые глаза выражали всю скорбь и серьёзность этого утра, но в глубине мерцала искра надежды. Эркенбранд же, подавая руку раненому соратнику, громко прокричал:

— Мы ещё живы! Хельмова Падь не пала, и Рохан будет стоять!

Радостные возгласы подхватили его слова. Даже те, кто совсем недавно истекал кровью, находили в себе силы улыбнуться. Вокруг разливалось ясное солнечное тепло, согревая не только тела, но и души — ведь самое страшное осталось позади, и утро наконец вступило в свои права.

Слабые лучи восходящего солнца уже освещали двор Хельмовой Пади, когда Эовин, едва оправившись от ужасов ночного боя, заметила вдалеке знакомую фигуру брата. Эомер, покрытый пылью битвы, шёл неторопливо, слегка прихрамывая. Но, увидев сестру, он тотчас расправил плечи. Не успел он сделать и шага, как она сорвалась с места и влетела в его объятия, обхватив за шею.

— Эовин… — тихо выдохнул Эомер, прижимая сестру к себе.

Плечи девушки вздрагивали: то ли от слёз, то ли от бурного смешения радости и страха. Она снова и снова повторяла его имя, словно хотела убедиться, что это не сон. Эомер с осторожностью поставил её на землю и отстранился, чтобы взглянуть в глаза. Эовин всхлипнула, улыбнулась сквозь слёзы и обернулась, вглядываясь в полуразрушенную арку выхода из подземелий.

Там, сжимающая в руке меч, появилась Эодред. Девушка вышла следом за женщинами и воинами, что покидали укрытие. Её короткие, но уже отрастающие волосы были спрятаны под простой льняной косынкой, чтобы не мешали в бою, а в глазах читалась неуверенность. Если Эовин излучала бурную радость, её эмоции выплескивались наружу словно весенний поток, в то время как Эодред замерла неподвижно, как зимний лёд, крепко стискивая рукоять меча в напряжённых пальцах. Она видела, как брат и сестра обнялись, как в их глазах светилась безусловная любовь. И поневоле ощутила то самое горькое чувство, которое преследовало её всю жизнь: она не такая, она другая, она — бастард, место которого всегда оставалось в стороне.

Эомер, всё ещё тяжело дыша от недавнего сражения, повернулся к Эодред, и на несколько мгновений между ними повисла почти осязаемая тишина. Эовин медленно перевела взгляд с одного на другого и ощутила, как её сердце сжимается в предчувствии возможной ссоры или холодного отчуждения. Казалось, больше всего она боялась увидеть, как Эомер отворачивается и уходит прочь, оставив Эодред стоять с опущенным взглядом.

Но внезапно Эомер, сжав кулаки, сделал три широких шага вперёд и заключил Эодред в крепкие объятия. Девушка выдохнула резко, на миг перестав дышать, и не сразу поняла, что происходит. Горячие слёзы, которым она втайне не давала воли всю ночь, вдруг хлынули и застлали ей глаза. Она уткнулась лбом в его бронированное плечо и ощутила, как от напряжения дрожат её собственные руки. Всё напряжение, стеснение, боль этих лет вылились в один жалкий всхлип.

Эомер закрыл глаза и крепко прижал Эодред к себе, будто хотел защитить от всего мира. Он осторожно покачал её, ничего не говоря — да и не нужно было слов. Эовин, тихо улыбаясь и утирая краем рукава влажные глаза, понимала, что этот короткий миг переворачивает горькие страницы прошлого и связывает их всех новой ниточкой единства.

…Позднее, когда ожесточённые бои стихли, а выжившие рохирримы начали разбирать завалы и собирать раненых, трапезная Хельмовой Пади стала местом, куда стянулись те, кто хоть чуть-чуть мог передохнуть и согреться. В огромных котлах бурлило нечто вроде похлёбки, и люди с радостью делились этим простым, но таким желанным теперь угощением.

Эодред сидела, поджав ноги, и неловко теребила кружку. Мысли её путались: в душе бушевала радость спасения и горечь утрат. Она никак не могла до конца поверить, что всё это действительно закончилось, по крайней мере на сейчас, что ночь и бой позади, что близкие рядом, и они живы. От размышлений её отвлёк знакомый «сербающий» звук: рядом, чуть склонившись над миской, Эомер спокойно ел, улыбаясь при каждом глотке. Эовин, разносившая пищу другим воинам, на миг остановилась и тоже улыбнулась, видя, как её брат наконец-то может спокойно поесть.

— Вкусный суп, — прокомментировал Эомер и тут же коротко хмыкнул. Было очевидно, что его слова преувеличены, ведь похлёбка почти не имела ни вкуса, ни запаха. — А может, просто всё кажется вкусным, когда…

Он не договорил, заметив, как Эодред смотрит на него, видимо решил сменить тему и продолжил небрежно:

— Помнишь пироги старой Нэн?

— С горохом и луком?— оживилась Эодред. На миг в памяти всплыла кухарка из Эдораса — полноватая женщина с тёплой улыбкой, которая тайком подкармливала детей горячими лепёшками. Но приятные воспоминания тут же померкли от осознания, сколько воды утекло с тех пор. — ...Кажется, целая вечность прошла.

Улыбка девушки угасла, и она опустила глаза. В них отразилась боль. Когда Эодред уехала из Эдораса в отчаянной попытке найти помощь для короля, время и события закрутились страшным вихрем. пусть она и привела помощь для отца, и Теоден теперь был жив и здоров, в этом путешествии она, казалось, потеряла частичку себя — ту, что ушла вместе с гибелью брата

— Зря ты ушла из Эдораса, — негромко произнёс Эомер, глядя перед собой.

Эодред только горько хмыкнула, продолжая смотреть на пустой стол:

— Жаль, что нельзя вернуться в тот день и закричать самой себе: «Остановись, глупая!» — она вздохнула, и в глазах мелькнуло чувство вины и беспомощной злости. — Тогда, может быть…

— Откуда нам было знать?.. — пробормотал Эомер и замолчал.

Молчание повисло тяжёлым занавесом. И, казалось, в этом молчании они оба ощущали — сколько всего потеряли, сколько обрели, сквозь какие испытания прошли. Эомер никогда не был многословным человеком, предпочитая действовать, а не говорить. И хотя раньше он относился к Эодред с пренебрежением и даже презрением, когда она пропала, он первым вызвался искать её, не в силах смириться с потерей сестры, пусть и незаконнорожденной. Теперь же, нарушая безмолвие, он повернулся к ней:

— Я много думал о том, как гадко вёл себя с тобой… И хотел бы всё изменить, — голос Эомера звучал тихо, почти приглушённо.

— Ты был ребёнком, — произнесла Эодред с лёгкой улыбкой пожав плечами.

— На год младше тебя, — с иронией продолжил он. — Но я ведь был просто невыносим, да?

— Временами, да. — Эодред чуть шире улыбнулась. — Хотя и я была не подарок: задирала вас своими манерами. Иногда специально, признай, я провоцировала конфликты…

Они оба коротко усмехнулись, понимая, что это, пожалуй, самый длинный и откровенный разговор, какой у них когда-либо был. Наконец Эомер снова взглянул на Эодред:

— Ты простишь меня?

— Прощать-то нечего… — начала она, качнув головой.

— Прости меня, — неожиданно твёрдо повторил Эомер, не давая ей уйти от ответа.

— Хорошо, я тебя прощаю, — после паузы ответила она, невольно улыбнувшись.

Он тоже улыбнулся широко и искренне, словно эти простые слова прощения сняли с его души тяжкий груз, копившийся годами. В этот момент между ними словно рухнула последняя невидимая стена. Эодред, поддавшись внезапному порыву легкости, мягко фыркнула и, совершенно по-свойски, потянулась к его кружке с элем. Она сделала глоток, даже не задумавшись о том, чтобы спросить разрешения — такой естественной казалась теперь эта простая фамильярность между ними. Эомер лишь приподнял брови, наблюдая за ней с едва заметной усмешкой и явным любопытством во взгляде. Когда терпкая горечь напитка обожгла неподготовленное горло Эодред, она закашлялась, чувствуя, как слезятся глаза.

— Крепко?— рассмеялся Эомер с теплотой в голосе, забирая у неё кружку.

— Да... Гораздо крепче, чем то пойло в бурдюке у гондорца. Даже дыхание перехватило, — прохрипела она проводя рукой по шеи и заулыбалась в ответ, всё ещё чувствуя, как горит горло. — И что ты будешь делать теперь?

— Что мы будем делать, — поправил он с особым ударением и тоже глотнул эля, задумчиво глядя в кружку. — Если я за тобой не присмотрю, призрак брата не даст мне покоя. Да и сам я теперь не смогу иначе.

Эодред на миг встретилась с ним взглядом, и в этот краткий момент между ними словно пробежала искра понимания. В её глазах отражалась сложная смесь чувств — то ли благодарность за принятие, то ли готовность к новым испытаниям, то ли предвкушение совместного пути, то ли всё вместе.

— Куда мы направимся?— спросила она, делая особое ударение на слове "мы", понимая, что после такой ночи все прежние преграды рухнули, и их путь отныне будет общим.

Эомер вздохнул, его сильные плечи опустились, словно всю тяжесть битвы он нёс до сих пор и только сейчас осознал, сколь велик груз.

— Когда закончим с погибшими, надо идти в Эдорас. У нас много раненых, а враг не дремлет. Путь будет не легким. — он перевёл взгляд на сестру. — Впереди новые угрозы.

— Я думала о более глобальной цели. И сдается мне, у нас она одна — мир. Серый странник прав — тучи сгущаются над Гондором. Мы должны помочь.

— Как? — в голосе Эомера зазвучала горечь. — У меня почти не осталось армии.

— Но ведь кто-то остался, — мягко возразила Эодред. — Мы соберём войска, призовём всех рохиррим. Они пойдут за королем и за тобой, за его наследником.

Эомер медленно отвернулся, собираясь с мыслями.

Эодред… — начал он, но не знал, как выразить то, что крутилось в голове.

Эодред встала, подошла к брату, сидевшему за столом, и остановилась рядом. Она смотрела в ту же точку, что и он — на каменную стену вдали.

— Ты — старший мужчина нашего рода после отца, — сказала она тихо. — А я лишь бастард. И наш дом — это не только Рохан. Это Гондор, Шир, Эребор, всё Средиземье! Мы должны отвоевать наш дом.

Эомер вдруг резко выпрямился, в его глазах вспыхнула горькая усталость:

— Я устал воевать! — он поднялся, возвышаясь над ней, и громким, прерывающимся шёпотом произнёс: — Я только и делал, что сражался. Рубил орков, урук-хай, бился с наёмниками, горными племенами… Даже с нашими же рохиррим, что пошли на тёмный путь. — Он провёл рукой по растрёпанным волосам и добавил уже с тенью обречённости: — Я сражался. И проиграл.

— Пока зло живёт в Средиземье — мы все в опасности, — не отступала Эодред. Её голос звучал глухо, но уверенно. — Я хочу, чтобы ты помог мне. Но если придётся, я справлюсь сама.

Она повернулась и направилась к выходу. Это прозвучало как точка в их разговоре. Эомер молчал, переваривая её слова, наблюдая, как она уходит по коридору прочь.

В утреннем свете её фигура слилась с мерцающими тенями коридора. А он всё стоял, борясь с мыслями и чувством внутренней борьбы, понимая, что покоя им ещё долго не обрести, ведь великая война только начинается.

Время перевалило за полдень, когда Эодред вышла во внутренний двор Хельмовой Пади. После ночного шторма воздух был пропитан запахами копоти, сырости и железным привкусом крови. Повсюду она видела, как измождённые воины методично разбирают завалы, бережно переносят раненых и укладывают павших на телеги. Несмотря на то, что почти никто из них не спал последние двое суток, они упорно держались на ногах, словно их вела вперёд какая-то высшая сила — то ли надежда на лучшее будущее, то ли священный долг перед павшими товарищами.

Внезапно глаза Эодред зацепились за один из возков, куда уже погрузили тела. Она застыла, сердце гулко стукнуло: рядом лежали два брата. Младший — с искажённым лицом, изуродованным, должно быть, взрывом или мечом. Старший — с пробитой кирасой, явно погибший на месте от стремительного удара. На миг ей почудилось, что это просто дурная иллюзия, ведь ещё вчера они дышали, старались держаться, и у одного из них был такой же испуганный взгляд, как у любого, кто впервые столкнулся с войной. Но нет, смерть коснулась их обоих — бесповоротно и жестоко.

Она сделала шаг ближе и не заметила, как пальцы тихо, почти механически поправили плащ на холодеющем теле старшего. Внутри у неё будто что-то оборвалось, смешивая жалость, вину и горечь потерь. Мысли метались, пробуя найти объяснение, уцепиться за любую надежду, но, по сути, надежды не осталось — только пустота.

— Соболезную… — послышался сзади низкий, проникновенный голос.

Она обернулась рывком. Перед ней стоял Боромир — в доспехах, поблёкших от дождя и крови, с усталым, но живым взглядом. Очевидно, он давно наблюдал за ней. Эодред и сама не сразу поняла, как оказалась здесь, у телеги, зачем именно стала поправлять одежду на покойнике. Но в голове стучала одна мысль: «Я обещала… но не успела…»

— Я бы… я хотел узнать его имя, — проговорил Боромир, покачнув головой в сторону старшего брата. В его голосе звучала горечь. — Он спас мне жизнь. И что вас так всех тянет… прыгать на мечи вместо меня? Я должен был…

Гондорец осёкся, стиснув челюсти, а Эодред отвернулась, чтобы спрятать дрожь в глазах.

— Я... не назову…

— Эодред, — голос Боромира взлетел на полтона выше, — это жестоко. Ты не сказала своего имени, когда сама спасла меня. Теперь не говоришь и его… Что за дурацкие игры?!

Она молча покачала головой, словно боялась, что любой звук выдаст, каково ей на самом деле. Затем выдавила:

— Не скажу!.. Потому, что не... не знаю... — она рвано вздохнула и сказала чуть тише, — Я не знаю его имя. — В груди всё сжалось: частичка правды была в том, что она действительно не успела услышать его настоящее родовое имя, но ведь знала его больше, чем просто имя… — И вряд ли остался хоть кто-то, кто может тебе помочь…

Боромир нахмурился. Ему показалось странным, как она сжимает кулаки, глядя на убитого, словно тот был ей не чужим. Но он не стал торопить её расспросами: скорбь на лице Эодред говорила громче любых слов.

— Помоги... мне… — голос девушки дрогнул. Она кивнула куда-то за угол внешнего двора, туда, где уже готовили ещё одну телегу. — Там их мать. У пещер. Надо… чтобы они были вместе.

Глядя, как она обходит телегу и берёт убитого мальчика за руки, Боромир без колебаний пришёл ей на помощь. Осторожно, стараясь не причинять ещё большего урона повреждённым телам, он подхватил старшего брата, подняв его на руки. Эодред трепетно, словно боясь потревожить смертную тишину, подняла младшего на руки, и они направились к месту последнего упокоения семьи. Тела казались неестественно лёгкими, словно сама смерть забрала не только жизнь, но и земную тяжесть. В полуденном свете их скорбная процессия медленно двигалась среди руин.

Всю дорогу они шли молча; только шаги по влажным камням доносились до ушей. Добравшись до нужного места, они обнаружили у обломков стен небольшую телегу. Там, в полумраке, виднелся силуэт женщины, укрытой одеялом. Кожа её была мёртво-бледной, а лицо застывшим. Как и сыновья, она так и не увидела рассвета.

— Пусть лежат вместе… — тихо проговорила Эодред и почувствовала, как её голос срывается.

Боромир помог уложить тела рядом, аккуратно расправляя остатки одежд, чтобы закрыть следы кровавых ран. Эодред смотрела на них с болезненной отрешённостью. В груди у неё бушевало тысячей безымянных чувств: от гнева на судьбу до глухого сожаления о несбыточных словах.

Гондорец тяжело выдохнул и отстранился, опустив голову, будто в безмолвной молитве. Эодред стояла поблизости, не глядя на него. Казалось, весь окружающий мир затих — только далёкие крики о помощи и шорох лопат, расчищающих завалы, напоминали, что жизнь продолжается.

— Спасибо… — выдавила она в какой-то миг, сжимая в пальцах потрёпанный ремень от ножен. И, не дождавшись ответа, бросила на Боромира короткий, почти умоляющий взгляд, отвела глаза и быстро пошла прочь, растворяясь в сутолоке воинов и беженцев.

Он медленно проводил её взглядом, понимая, что за этим “спасибо” скрывается нечто большее, чем простая благодарность. Но задавать вопросы сейчас не имело смысла: и так было очевидно, что раны Эодред глубже, чем любые нанесённые клинком.

Слабые отблески огня мерцали на тёмных камнях, от которых ещё веяло холодом ночи. Возле восточного склона крепостной стены, где привычно разводили костры, догорал первый погребальный костёр. Столпившиеся вокруг воины и жители Хельмовой Пади тихо молились или безмолвно стояли, провожая павших в последний путь. Ветер растаскивал пепел и языки пламени, и всё вокруг пахло чадом, смешанным со свежей сыростью рассвета.

Эодред стояла чуть поодаль, стараясь не мешать другим. Чуть ниже, на равнине, люди уже складывали тела на следующую партию погребальных костров, однако были воины, уже преданы огню. Огонь подрагивал, как живое существо, с шипением пожирая бревна. Эодред судорожно сжала в руке небольшой деревянный амулет с вплетёнными в него иссохшими травами. Она закончила его ещё в пещерах — по обычаю своей матери. Издавна такие обереги сжигали на могилах близких, дабы отпустить к предкам и защитить в дальнем пути. Девушка собиралась отправить этот амулет к Теодреду — у его могилы в Эдорасе. Но сейчас, глядя на дымящиеся костры и ряды тел, она понимала: есть люди, которым это нужно ещё больше, чем мёртвому принцу.

В памяти всплыл образ юноши, которому она на миг подарила надежду — на будущий дом, избу, о которой он с такой уверенностью рассказывал, и на ту жизнь, о которой сама себе Эодред толком не успела сказать ни «да», ни «нет». Она представила его младшего брата, который, возможно, расспрашивал о семье, вспоминал отца. И Хильда, их мать, тоже пала прежде, чем Эодред нашла в себе смелость подойти к ней. Девушка боялась осуждения, боялась разочаровать… а теперь уже было слишком поздно.

Опустив взгляд на амулет, она тихо прошептала несколько слов молитвы — не для себя, а для тех, кто не встретит больше рассвет. Затем, подойдя ближе к огню, осторожно поднесла плетёное изделие к пылающим углям. Травы вспыхнули шипящими искрами; языки пламени мигом охватили дерево, и амулет стал истончаться, обугливаясь на глазах.

— Ты бы понял, брат, — проговорила Эодред беззвучно, и на губах появилась грустная улыбка. — Я сделаю тебе другой. У нас впереди ещё много времени.

Ведь пока войска и уцелевшие крестьяне будут возвращаться в Эдорас, пройдут долгие дни. Столь же долгими станут и недели после этого, а за ними — месяцы войны и надежды. Но на всё будет время — чтобы создать новый оберег, чтобы почтить память Теодреда, чтобы побыть вместе.

— Да, это правильно, Теодред, — выдохнула она, глядя, как остатки амулета рассыпаются в пепел и исчезают в пляшущем пламени. — Ты знаешь это. И я знаю.

Порыв ветра раскидал обломки углей, и смоляной дым поднялся над погребальным костром. Эодред закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Чувства болью хлынули в сердце, но вместе с ними пришла и тихая решимость идти дальше. Впереди ждал Эдорас, ждали люди, для которых она ещё могла стать защитой и надеждой. А пока же растущее светило над горами свидетельствовало: новый день наступил — и вместе с ним началась новая глава её жизни.