The Blinding Lights (гет)

От лица Рэя

Шесть миль до излучины реки пикап проглотил минут за двенадцать.

Шоссе кончилось у старой лесопилки, колеса с глухим шуршанием сошли на замерзшую, укатанную до глянца грунтовку. За узким деревянным мостом, где внизу в чернильной темноте ворочала валуны ледяная вода, дорога пошла полого вверх — к усадьбе Уоллесов. Фары выхватили из темноты темный, кряжистый силуэт дома.

Старик Уоллес рубил его в начале шестидесятых — я тогда еще пацаном бегал, но хорошо помнил, как отец привозил сюда на грузовике кованые скобы и стропильные стяжки. Дому было от силы лет двадцать. Для горного сруба из просмоленной сосны это и не возраст вовсе: стены стояли монолитом, конек крыши не повело ни на дюйм, а покатая дранка пережила не один десяток тяжелых январских метелей. Просто дом год стоял без живого духа, пока Уоллесы не уехали к дочери, оттого и казался со стороны угрюмым.

Я заглушил двигатель, притушив фары. Слева от дома, возле приземистого дощатого дровяника, под открытым навесом на сосновых столбах сиротливо притулился темно-синий "Плимут" Алекс. Капот и крыша машины уже подернулись белесой коркой инея. Утром мы ехали на моём "Форде". Интересно, как она добралась потом из Кингстона? Может её добросил кто-то из патрульных Троп-Эф, когда перебрасывали людей на посты.

Луч подфарников на секунду зацепил деревянный штакетник вдоль межи. Ограда осела: пара пролетов со стороны ельника покосилась от сырости, а петля на калитке держалась на честном слове. Рэймонд Хоскинс во мне включил привычную хозяйскую жилку: женщина живет одна на самом краю урочища, река шумит под обрывом, заглушая любые шаги, а забор — одно название. Надо будет на днях, пока не легли сугробы, прихватить из отцовской мастерской ящик со скобами, пару сухих дубовых кольев и перевесить калитку. Делов на сорок минут, зато душа будет спокойна.

Я вышел из кабины, прижимая к боку кожаный планшет. Морозный воздух обжег легкие, пахло прелой листвой, близким снегом и сладковатым березовым дымом. Из широкой кирпичной трубы над крышей уверенно тянулась сизая струя. Печь топилась жарко.

Ступени широкой веранды отозвались сухим, плотным скрипом. Сквозь остекленную дверь пробивался мягкий, рассеянный свет — в доме горела не яркая люстра, а невысокая лампа. Я помедлил секунду на пороге, поправил воротник и коротко, негромко постучал костяшками в деревянную обвязку стекла. За дверью послышались легкие, быстрые шаги. Защелка сухо щелкнула, и дверь распахнулась.

— Рэй... заходи быстрее, не держи холод.

Я переступил порог веранды и на мгновение замер. Я привык видеть Алекс в тяжелом темном пальто строгой городской посадки, форменном блейзере, револьвер на поясе, спрятанные под капюшон или шарф волосы и этот цепкий, колючий взгляд следователя, который сканирует пространство на три шага вперед.

Сейчас передо мной стояла совсем другая женщина. На ней было теплое домашнее платье глубокого серо-зеленого цвета из мягкой плотной шерсти, простое, но удивительно ладно сидевшее по фигуре. На ногах — мягкие, отороченные овчиной домашние чуни, а темные волосы не были стянуты в привычный тугой узел: она заколола их на затылке простой черепаховой шпилькой, и несколько непослушных прядей свободно падали на шею и виски. Без служебного жетона и форменного воротника Алекс казалась тоньше, меньше ростом и как-то беззащитно, по-настоящему красивой. Черты лица, за эти дни заострившиеся от усталости, в теплом комнатном свете разом оттаяли.

— Проходи к печке, — повторила она, отступая на шаг и прикрывая за мной дверь. — Обувь прямо здесь оставляй, а то остынет на холоде.

Я быстро расшнуровал тяжелые армейские ботинки, аккуратно пристроил их на деревянной решетке в коридорчике у входа. Снял куртку, повесил на железный крюк. В доме пахло удивительно тепло: не казенным участком и не сырым брошенным срубом. Пахло сухими дровами, мятным чаем, лавандовым мылом и тем едва уловимым теплом, которое появляется в четырех стенах, только когда в них по-настоящему живут.

Я помнил эту планировку ещё со времён прежних хозяев: короткий коридор от веранды, небольшая кухня с окном на каменистый речной обрыв, маленькая, но тёплая ванная с бойлером за глухой дверью — Уоллес завёл воду прямо из скважины, чтобы трубы не прихватило морозом, — просторная общпросторная общая гостиная с печью по центру и две двери в глубине дома — спальня и крошечная смежная каморка, служившая хозяину мастерской, а теперь, наверное, ставшая кабинетом Алекс.

​Но там, где раньше стояла гулкая пустота нежилого сруба и пахло пыльной паутиной, теперь всё дышало собранным, уютным порядком. На полках прибавилось книг, на широком подоконнике стояла керамическая кружка, а из приоткрытой двери кабинета падал ровный свет настольной лампы на разложенные бумаги и пишущую машинку. За какие-то считанные дни Алекс обжила этот дом так, будто он всегда ждал именно её.

— Вы... как добрались из Кингстона? — не удержался я, заходя в гостиную. —

— Экипаж штата из Мидлтауна шел порожняком через перевал, сменяли ребят на заслонах. Подобрали у приемного покоя и высадили у развилки, — она слабо усмехнулась уголком губ, проходя к плите. — Не переживай, пешком по морозу мили не мерила.

Она налила из медного чайника темный, пахнущий чабрецом кипяток в две большие кружки, достала из буфета тарелку с нарезанным пирогом — видно, успела перехватить у старика Кауфмана по дороге:

— Садись к столу, Рэй. Погрей руки.

— Спасибо, — я подошел к массивному дубовому столу, но прежде чем сесть, перехватил ее взгляд. — И... спасибо, что родителям набрали. Днем. На заправке Вы обещали, но... Вы не обязаны были помнить об этом в такой суматохе. Мать сказала, Вы лично всё объяснили.

Алекс подняла на меня глаза. Без удивления — лишь спокойная, чуть усталая мягкость:

— Я же обещала, Рэй. Твои родители волновались бы. А тебе было некогда: вы мотались между постами, голова шла кругом.

Я коротко кивнул и промолчал. Правда ведь: в той дикой круговерти мне бы и в голову не пришло позвонить домой, я бы вспомнил о звонке только на пороге родительского дома, уже затемно, когда мать стояла бы у окна с застывшим от тревоги лицом. Меня заклинило на задачах: передать Карен медикам, перекрыть трассы, не упустить Крэйна. Там, у Джима, ведь прямо на стене висел телефон-автомат. Алекс звонила по нему шерифу, а затем в Нью-Йорк. Но у меня даже мысли не шевельнулось достать пару даймов и набрать наш домашний номер. Я был полностью сконцентрирован на состоянии Карен.

Алекс же оказывается умудрялась держать в фокусе не только расследование, но и простые человеческие вещи: не забыть, что где-то на другом конце округа сидят пожилые родители, которым не нужны оперативные сводки штата — им нужно знать, что с их сыном все в порядке.

Она придвинула одну кружку мне, вторую взяла обеими ладонями, грея пальцы о теплую поверхность:

— Ну, показывай, что вы там подняли.

Я положил кожаный планшет на стол прямо под конус света от настольной лампы с зеленым стеклянным абажуром. Раскрыл клапан, достал сложенный вдвое лист миллиметровки, на котором мы с Бёрком и Ковачем набросали поэтажный план подземных коммуникаций насосной станции.

Алекс поставила кружку и тут же наклонилась над чертежом, опершись ладонями о край полированного дуба. Я сел рядом, пододвинулся ближе, чувствуя, как от ее шерстяного платья исходит тихое, сухое тепло.

— Вот здесь вход, через старый приямок, — я провел кончиком карандаша по сетке. — Лестница в тринадцать ступеней, обшитая железом дверь. Внутри сухо, работал керосиновый конвектор. Топчан стоял в правом углу, у заглушенной трубы высокого давления.

— А вытяжка? — тихо спросила она, склоняясь еще ниже, чтобы разобрать мелкие цифры промеров.

Ее плечо почти коснулось моего рукава. Она склонила голову, и выбившаяся из заколки темная прядь волос шелковисто, невесомо мазнула меня по щеке. В воздухе тонко пахнуло лавандой и чистой кожей. В горле у меня на мгновение пересохло. Сердце глухо толкнулось в ребра, но я не отодвинулся ни на дюйм — лишь замер, боясь неловким движением спугнуть эту внезапную, звенящую близость.

— Вытяжка заглушена пятислойной фанерой и стекловатой, — мой голос прозвучал чуть глуше, чем обычно. Я заставил себя сосредоточиться на графике, отвел кончик грифеля к дальнему отсеку подсобки и нажал плотнее. — Но главное не это. Главное — пол.

Алекс повернула лицо ко мне. Мы оказались так близко, что я впервые по-настоящему разглядел ее глаза. На улице, под козырьком служебной фуражки или на промозглом ветру они всегда казались мне просто темными, почти глухими карими — настороженными, без единого просвета. Но сейчас, в паре дюймов от меня, под теплым абажуром старой настольной лампы они вдруг переменились. То ли зеленое стекло плафона бросало такой обманчивый отсвет, то ли они и вправду были такими: глубокими, цвета влажного лесного мха и темной оливы, с едва заметными золотистыми искрами у самого зрачка. Живые, цепкие и неожиданно теплые.

— Что с полом? — ее голос сорвался на полушепот.

— Двойная стяжка, — тихо, не отрывая взгляда от этой неожиданной золотисто-зеленой глубины, произнес я, — Базовый монолит шестидесятых годов залит заводским вибратором. А поверх него, в дальнем секторе, лежит кустарная плита. Речной гравий, крупный песок, ручной замес. Толщина слоя — больше двух футов, и он доливал его частями. Чтобы не пучило от влаги и не пошел запах.

Она замерла. Пальцы ее, лежавшие на краю чертежа, сжали бумагу.

— Крэйн гидротехник, — продолжал я тем же ровным, негромким голосом, в котором не осталось места служебным недомолвкам. — Он знает, как консервировать камень. И шериф считает... там, под слоем бетона семьдесят третьего года, могут лежать Эллен Грей и Марта Блэр. И Кристина Лопес с сорок второй трассы.

В комнате повисла такая оглушительная тишина, что стало слышно, как в камине оседает прогоревший березовый уголь, а за бревенчатой стеной глухо ворочает валуны темная река. Алекс не отвела глаз. Но ее взгляд, секунду назад цепкий и сосредоточенный на чертеже, вдруг застыл — словно из легких одним махом вышибло весь воздух. ​Она ведь ни разу не называла мне этих фамилий. Конечно, она понимала, что они не являлись для меня секретом: дела пылились в окружном архиве, и даже я, будучи стажером, мельком слышал о них. Потрясло её другое: то, с какой спокойной, тяжелой уверенностью эти имена сошли с моих губ. Не как списанный в утиль "глухарь", а как живая боль, которую я признал перед ней.

— Бёрк... — выдохнула она.

— Да. Шериф рассказал мне в машине, когда мы спускались с насосной, — так же тихо ответил я, не отводя глаз. — Он помнит семьдесят третий. Помнит, как Вас выставили из кабинета Хендерсона. И он знает, что Вы с самого первого дня были правы.

Она молча смотрела на меня. Тишина звенела в ушах так густо, что казалось, воздух в комнате можно резать ножом. Алекс медленно перевела дыхание, губы ее дрогнули, собираясь что-то сказать — то ли оборвать меня, то ли впервые признать вслух эту чудовищную правду...

И в эту самую секунду тишину коридора вдребезги разорвал резкий, надсадный звонок настенного телефона.

Дзи-и-инь!

Звук прокатился по бревенчатым стенам, как выстрел. Мы оба невольно вздрогнули, сбросив наваждение. Взгляд Алекс метнулся в сторону прихожей, где на стене надрывался черный аппарат.

— Дежурка?.. — машинально вырвалось у нее, и в голос тут же вернулась привычная собранность.

— Нет, — я покачал головой, бросив быстрый взгляд на циферблат своих наручных часов. Было без двадцати десять. — По нашему участку в такой час без сирен не трезвонят. Если бы по трассе объявили общий сбор или тревогу, дежурный уже врубил бы сирену на крыше пожарки. За холмами сейчас тихо. Кто-то свой звонит.

Аппарат требовательно зазвонил во второй раз, потом в третий. Алекс торопливо поднялась из-за стола, оправила складки шерстяного платья и шагнула в полумрак коридора. Я остался сидеть под зеленым конусом настольной лампы, стараясь не шевелиться, но уши, черт меня дери, включились сами собой.

Щелкнул снятый рычаг.

— Слушаю, — по привычке сухо бросила она в мембрану.

Пауза в полсекунды — и вдруг ее голос неуловимо, поразительно изменился. Весь рабочий тон слетел начисто:

— Мама?..

Из трубки донеслось быстрое, взволнованное стрекотание. Связь с городом была громкой: сквозь помехи междугородней линии я отчетливо слышал напористый женский голос, на заднем плане орал включенный телевизор, кто-то гремел кастрюлями и басил мужчина. Настоящий шумный улей большого дома выходного дня.

— Мама, ради бога, тише, — Алекс прижала трубку к уху плечом, свободной рукой потирая висок. — Всё со мной в порядке. Нет, не стреляли. Днем была занята на выезде, телефон в участке разрывался, поэтому не смогла перезвонить, как обещала... Да, печь затопила. Горячее поела. Мам, ну перестань, мне тридцать четыре года, а не двенадцать...

Она бросила быстрый, чуть смущенный взгляд через плечо в глубь комнаты — прямо на меня. Я тут же отвел глаза в чертеж, делая вид, что до миллиметра изучаю толщину кустарной стяжки на насосной, но губы сами собой тронула едва заметная усмешка.

Детектив Флэнаган. Та самая, которая ещё в первый день на корню пресекла ядовитый зуд Гарригана. Старый циник привык допекать новичков и считать себя пупом земли в участке, молодые патрульные перед ним по струнке ходили, а она осадила его за две секунды — не из вредности, а сухо, жёстко и сугубо по фактам. Та самая Флэнаган, которая не осталась отсиживаться в тёплой дежурке, сбрасывая грязь на стажёра, а в городском пальто лезла со мной по обледенелым железным скобам на ржавую башню и шла след в след по каменистому дренажу в сумерках. ​И вот эта женщина сейчас стояла у косяка в мягких овчинных чунях и виновато оправдывалась перед матерью за то, что забыла натянуть шерстяные носки.

— Папе дай трубку, — вздохнула Алекс, сдаваясь. — Па? Привет. Обживаюсь нормально. Да, "Плимут" держит. Да, заслонку проверила, тяга отличная, Хоскинс сразу подсказал пружину отжать... Нет, Деклану рога на радиатор я еще не нашла, передай ему, пусть лучше карбюратор в гараже до ума доведет... Пап, всё под контролем. Завтра тяжелый день, мне нужно отдохнуть. Целую. И маму поцелуй. Да. Спокойной ночи.

Рычаг опустился с глухим, окончательным щелчком. В доме снова воцарилась тишина, прерываемая лишь шумом реки за стеклом.

​Я невольно зацепился за эту фразу: "Хоскинс подсказал". ​Произнесла сухо, по уставу, не "Рэй", а именно по фамилии — как и положено говорить о напарнике-стажере с отцом. Но сам факт отозвался в моем сознании с удивительной, теплой четкостью. Алекс вернулась в комнату. Щёки её чуть порозовели — то ли от жара печи, то ли от неловкости за этот внезапный шумный балаган посреди лесной ночи:

— Семья из Квинса, — произнесла она негромко, садясь обратно за стол напротив меня и пряча пальцы в рукава платья. — Каждое воскресенье в девять тридцать вечера — перекличка по расписанию. Иначе поднимут по тревоге всю полицию штата.

— Понимаю, — мягко отозвался я, встречая ее взгляд. — Моя мать примерно такая же. В восемь вечера уже выглядывает за калитку.

Я помолчал секунду, грея ладони о кружку с остывающим чаем. В голове невольно щелкнуло. Значит, родители. Шумный дом, братья, Квинс.Чистокровные ирландцы — тут и гадать не требовалось. Фамилия Флэнаган говорила сама за себя. В Квинсе их кварталы держались десятилетиями: шумные католические семьи, где все друг за друга горой, а за воскресным столом гремят тарелками до полуночи. Да и брата в разговоре с отцом она назвала Декланом — старое имя, с таким в штатах либо рождаются в семьях с корнями из графства Корк, либо не носят вовсе

Но утренний звонок на заправке не имел к семье никакого отношения. Там не было мамы, не было теплой домашней суеты. Там был Уан-Полис-Плаза. Отдел особо важных дел. "Детектив первого класса О’Коннор". Человек, которого она зовет просто по имени — Ник, — и который в воскресное утро сидит на прямом проводе, готовый по одному ее слову перевернуть вверх дном соседний округ. Кто он для нее? Бывший наставник? Старый напарник по убойному? Или... кто-то ближе?

Я тут же задвинул эту мысль глубже, не давая ей отобразиться на лице ни одной эмоцией. Не мое дело. Мое дело сейчас записи на столе перед нами, расчерченные тушью на миллиметровке.

Я кашлянул, возвращая разговору деловую почву:

— Если дорожники подтянут компрессоры к девяти утра, мы начнем вскрывать плиту, это минимум до полудня, а то и дольше. Бёрк сказал, лаборатория штата прибудет со своими экспертами.

Алекс посмотрела на схему, потом медленно перевела глаза на меня, и в глубине ее взгляда я снова увидел ту самую обнаженную, трепещущую глубину:

— Ты правда веришь, Рэй... что мы найдем их... там? Спустя столько лет?