Что-то старое, что-то новое, что-то взятое взаймы (джен)

Антонин Долохов откинулся в кресле, его взгляд стал отрешенным, будто он смотрел не на присутствующих, а глядел куда-то вглубь веков, перелистывая темные страницы семейной хроники.

— Чтобы понять, во что превратилась Эржебет, — начал он тихо, — нужно понять, с чего она начинала. Эржебет Батори повезло и не повезло одновременно. Родиться в семье Батори — это уже означало получить в дар от Фортуны золотую ложку. Но Эржебет, а именно так звучит ее имя на языке предков, получила куда больше.

Она появилась на свет седьмого августа 1560 года, и звезды в ту ночь говорили о силе, уме и страсти. Род Батори был древним и могущественным, его корни уходили к легендарному воину, что, по преданию, одолел дракона и тем заслужил свое прозвище Bátor — Отважный. Мать девочки была племянницей короля Польши Стефана Батория, отец — братом трансильванского воеводы. Магия и власть были для них не просто словами, а кровью и силой, дарованной по праву по рождения. Впрочем, колдовские способности передавались исключительно по женской линии — мужчины такой привилегии были лишены.

В те времена Статут Секретности еще не сковал магический мир по рукам и ногам, но особенно вольготно себя чувствовали волшебники Венгрии. Здесь к «одаренным» — boszorkány (ведьмам) и táltos (колдунам) — относились с суеверной опаской, но без фанатичного страха, заложенного и тщательно подогреваемого Святой инквизицией. Королевский указ еще XII века призывал не видеть в каждой беде происки нечистой силы, а потому магам в те очень непростые времена жилось достаточно неплохо.

Эржебет, надо сказать, была не просто аристократкой — она была девицей достаточно умной, и ее образование было под стать происхождению. Она в совершенстве изучила немецкий, греческий и латынь, поглощала труды по философии, истории и естественным наукам. Но больше всего ее, конечно, влекло колдовство, премудрости которого девочка постигала под надзором своей тетки Клары.

Если остальной мир видел в Кларе всего лишь эксцентричную мадам, то для юной Эржебет она была жрицей, гуру и проводником в мир истинной силы. Клара была могущественной ведьмой, и ее магия была отнюдь не светлой. Она учила племянницу не только распознавать травы и составлять зелья, но и читать знаки в символах. А еще она говорила о крови как о носителе силы и о красоте, которая якобы дарует власть не меньшую, чем золото или магия.

Именно Клара заронила в плодородную почву ума Эржебет семя навязчивой идеи, что определило всю ее дальнейшую судьбу.

— Красота — это не дар, дитя мое, — говорила она, проводя холодной рукой по щеке девочки. — Это ресурс. Хрупкий и мимолетный. Он утекает, как песок сквозь пальцы. Глупые женщины принимают его как данность и плачут, когда он иссякает. Мудрая — должна найти способ остановить течение времени. Сохранить его. Навечно.

Эржебет смотрела на себя в зеркало, на собственные идеальные черты лица, фарфоровую кожу и тяжелые, струящиеся волосы, наполненные силой, и мысленно соглашалась с теткой.

— Никогда не позволяй себе быть обыкновенной, — продолжала Клара, вплетая девочке в волосы красную ленту. — Мужчины склонны забывать умных, но никогда не забывают прекрасных. Красота — это твое оружие, дитя, его нужно точить, беречь и защищать.

Кстати говоря, отец Эржебет, Дьердь, был подвержен чудовищным, неконтролируемым приступам ярости. В эти моменты он не был аристократом — он был чистой, необузданной стихией гнева. И эта же ярость текла и в крови его дочери. Однажды на глазах у девочки за какую-то провинность казнили крестьянина, заживо зашив в брюхо мертвой лошади и оставив на солнцепеке. Юная Батори не плакала, нет. она смотрела, завороженная, на этот акт абсолютной, безраздельной власти жизни над смертью, силы над слабостью.

Ее детство и юность были идеальной питательной средой. Умная, любознательная, обласканная и одновременно испорченная властью и магией, она впитала в себя убеждение, что она — исключительное существо, стоящее выше обычных законов, будь то законы короля или законы природы. Страх перед увяданием, посеянный Кларой, и врожденная ярость, унаследованная от отца, ждали лишь искры, чтобы вспыхнуть чудовищным пламенем.

Впрочем, пока что девочка просто росла. Сны ее были полны образов — то мертвых птиц, падающих на окна, то теней, шепчущих ее имя. Клара уверяла: это дар, это значит, что у юной Эржебет связь с миром духов сильнее, чем у прочих. И маленькая ученица верила своей наставнице. Верила, гордилась, и все больше тянулась к тайнам, к запретному, к тому, что скрывалось за гранью обыденности.

К двенадцати годам Эржебет уже поражала всех своей красотой. Высокая, с прямой осанкой, темные глаза — как омут, и волосы, струящиеся до пояса, — она казалась маленькой королевой, хотя была еще ребенком. Учителя хвалили ее ум, — Эржебет свободно переводила с латыни и знала трактаты по медицине лучше, чем многие мужчины, — а тетка с удовольствием снабжала племянницу «правильными» книгами.

Жизнь юной Батори, как и любой девушки ее происхождения, была предопределена с колыбели. В одиннадцать лет ее обручили, а в пятнадцать — выдали замуж за Ференца Надашди, отпрыска не менее знатного рода. Брак был политическим, скрепляющим союз двух могущественных семей. Пышная свадьба на четыре с половиной тысячи гостей стала демонстрацией их богатства и влияния, но для Эржебет это было не началом новой жизни, а просто сменой декораций.

Сразу после торжества Ференц, поглощенный учебой в Вене, а затем и военной карьерой, оставил молодую жену одну в ее новом владении — Чахтицком замке, мрачном и величественном сооружении у подножия Малых Карпат. Именно этому месту было суждено стать ареной ее будущих злодеяний. Но поначалу все было вполне благопристойно.

Эржебет управляла поместьями, вела счет крестьянам и урожаю, проверяла отчеты управляющих. В ее изящных женских руках оказались судьбы тысяч людей. Супруг редко бывал дома, а леди Батори, наигравшись во власть, все чаще находила утешение не в обществе, а в книгах и в алхимии.

Чахтицкий замок хранил в себе удивительные сокровища. В его глубинах нашлась древняя лаборатория — столы, перегонные кубы, высохшие травы и древние книги. Для Эржебет эта находка была сродни чуду. Она предавалась опытам с неистовой страстью, смешивая отвары, варя зелья и настойки.

Ее знаменитые ванны с травами — о, пока только с травами! — были не просто прихотью. Это были сложные алхимические процедуры, призванные сохранить ее фарфоровую кожу и устранить малейшие признаки увядания.

Красота была ее гордостью и ее проклятием. Она знала, что в ее облике — ее сила, и отчасти это действительно было так. Уже тогда леди Батори называли «Прекраснейшей Эржебет» и сравнивали с античными богинями. Но тетка Клара еще в детстве вбила ей в голову мысль: «Красота — это оружие, но оружие ржавеет. Утратишь его — станешь никем».

Жизнь текла размеренно, хоть и в атмосфере, пропитанной жестокостью того времени. Ференц Надашди, прозванный за свою свирепость и беспощадность «Черным рыцарем Венгрии», был скор на расправу. Он мог за малейшую провинность приказать избить крестьянина до полусмерти. Однажды он велел отрезать ухо слуге за нерасторопность. Он учил жену «дисциплинировать» слуг изощренными методами: вставлять промасленную бумагу между пальцами ног провинившихся и поджигать ее, вешать их за руки к потолку. Эржебет, с детства привыкшая к проявлениям абсолютной власти, воспринимала это как норму. Ее собственная ярость, унаследованная от отца, находила в этих «уроках» легитимный выход. Она била служанок, называя это воспитанием, но пока еще не переходила некой черты.

Время шло, и хотя муж леди Батори был чудовищно ревнив (за то, что один из мелкопоместных дворян позволил себе оказывать знаки внимания Эржебет, Ференц приказал кастрировать его и скормил отрезанное псам), сам он не стеснялся утешаться с молодыми служанками. Для Эржебет, чья красота была ее главным оружием и кредо, это было глубочайшим оскорблением. Она с ужасом замечала, как на ее лице появляются первые, едва заметные морщинки, а кожа теряет былую упругость. Никакие зелья не могли вернуть ей сияние юности, которое она видела в глазах простых четырнадцатилетних девчонок из деревни, на которых так падок был ее супруг.

Пребывая в расстроенных чувствах, однажды Эржебет ударила служанку так неловко, что разбила девушке нос, а брызги теплой крови попали на руку и щеку графини. Конечно же, леди Батори раздраженно стерла их, но спустя некоторое время с изумлением обнаружила, что кожа в этих местах стала на ощупь невероятно мягкой, а цвет ее — более свежим и белым, чем прежде.

Это было откровением. Теории тетки Клары о силе крови, которые раньше были для нее лишь абстракцией, внезапно обрели плоть. С этого дня ее алхимические опыты сменили вектор. Теперь главным интересом Эржебет стала магия крови. Она начала ставить эксперименты, пытаясь выделить и усилить «эссенцию молодости», которую, как она уверовала, содержала в себе кровь юных дев. Впрочем, не чуралась она заимствовать и кровь молодых людей — главное, чтобы юноши и девушки были хороши собой!

Поначалу это были относительно «безобидные» с ее точки зрения процедуры: небольшие кровопускания, добавление капель крови в омолаживающие мази и ванны. Ее разум находил тому рациональные объяснения: слуги — ее собственность, и она вправе распоряжаться ими ради высшей цели. Ей казалось, что это работает: кожа становилась мягче, глаза сияли ярче.

Так текла жизнь леди Батори до двадцати четырех лет. Жестокость по отношению к слугам была тогда своего рода нормой, — знать редко считала необходимым сдерживать себя, и избиение холопов было в порядке вещей, — а увлечение алхимией считалось чудачеством знатной дамы.

Перелом наступил, когда умерла Клара. Тетка оставила любимой племяннице в наследство не драгоценности и не земли, а книги. Разбирая пыльные сундуки, привезенные слугами в Чахтицкий замок, графиня наткнулась на один прелюбопытнейший трактат, за авторством самого Герпия Злостного. Хотя, возможно, это был лишь список с самого трактата, но сути это не меняло: именно здесь Эржебет впервые прочла о крестражах. Идея поразила ее своей чудовищной и совершенной логикой. Это был не просто способ продлить жизнь — это был путь к истинному бессмертию! Сохранить свое «я», свою красоту, свой ум — что может быть лучше? Страх смерти и увядания, годами разъедавший ее изнутри, нашел, наконец, противоядие.

В ее сознании не возникло и тени сомнения в правильности такого ритуала — расщеплении души. Она не увидела в этом самоубийства. Напротив, ей казалось, что это — высшая форма самосохранения. Она не видела в том безумия, наоборот, ей казалось, что это логичный, единственно верный выход для такой выдающейся натуры, как она. Первый шаг к вечности.

Она еще не знала, что крестраж не сохраняет личность. Он ее расщепляет. И из трещины в душе начинает прорастать нечто иное. Не Эржебет, жаждущая вечной жизни и красоты, а нечто, жаждущее вечной крови.

И леди Батори решилась. Тайно, в самой дальней башне замка, при свете черных свечей, используя в качестве катализатора жизненную силу одной из своих служанок, она совершила немыслимое. Предметом для первого крестража стала изысканное серебряное филигранное зеркальце — символ ее красоты.

Сотворив крестраж, Эржебет испытала странное чувство. Словно выдохнула и вдохнула заново. Она ждала молниеносного эффекта: озарения, необычайного прилива силы, преображения. Но ничего подобного не произошло. Серебряное зеркальце молчало, лишь иногда в его глубине вспыхивали странные отблески, похожие на огоньки в ночи.

Дни шли за днями, проходили месяцы, а жизнь, казалось, текла по-прежнему. Графиня управляла поместьями, проверяла счета, наказывала слуг, варила снадобья. Она все еще оставалась «Прекраснейшей Эржебет», и никто, даже ближайшие люди, не мог бы сказать, что в ее душе произошел страшный надлом.

Но этот надлом был: не стало самой Эржебет.

Впрочем, теперь в привычный уклад жизни леди Батори стала вплетаться новая, странная привычка — советоваться. Она начала все чаще упоминать в разговорах с доверенными слугами некую ворожею Торко — мудрую и могущественную колдунью, якобы живущую где-то в окрестностях.

— Торко говорит, что в полнолуние сила крови удваивается, — задумчиво произносила графиня, глядя в окно.

— Ворожея советует использовать для следующего зелья девушку со светлыми волосами. В них больше лунной энергии.

Никто из слуг никогда не видел эту Торко, но авторитет ее рос не по дням, а по часам. Эржебет говорила о ней с таким благоговением, что вскоре все в замке безоговорочно поверили в ее существование. Они и представить не могли, что «Торко» — это не старуха-отшельница, а новый, темный голос в сознании их госпожи, порождение расщепленной души. Для самой же леди Батори ворожея была абсолютно реальной. Она не просто слышала чужой шепот — она видела Торко. В тусклой поверхности зеркал, в отражении вина в бокале ей иногда мерещилось не ее собственное лицо, а другое. Эржебет видела в Торко не часть себя, а могущественного наставника, чью мудрость нельзя было игнорировать.

А советы Торко становились все радикальнее. Если поначалу она лишь одобряла кровавые эксперименты, то теперь начала настаивать на большем.

— Зачем довольствоваться каплями, когда можно испить всю чашу до дна? — нашептывал голос. — Страх и боль перед смертью — это катализатор. Они высвобождают всю жизненную силу, всю эссенцию молодости. Ты должна почувствовать ее высвобождение.

Эржебет поначалу сопротивлялась. Какая-то часть ее, еще не окончательно задавленная и умершая, нечто, что все еще сохранилось от личности прежней леди Батори, столь чудовищные идеи воспринимала в штыки. Но голос Торко звучал так убедительно, так логично. А ее собственная ярость, подпитываемая крестражем, становилась все менее управляемой.

Именно в этот момент внутренней борьбы в жизни графини появилась Анна Дарвулиа. Эта женщина, чье прошлое было окутано мраком, была нанята в услужение и быстро стала незаменимой. Жители окрестных деревень, видевшие ее мельком, описывали Анну как «дикого зверя в женском облике». Она была жестока, хитра и обладала каким-то животным чутьем на слабости других.

Дарвулиа с восторгом восприняла «советы» Торко, о которых ей рассказывала графиня. Более того, она стала их творческим исполнителем и усугубителем. Если Торко нашептывала о магии страха, то Дарвулиа придумывала, как этот страх вызвать. Она обучила Эржебет изощренным, немагическим пыткам, которые доставляли не только боль, но и унижение. Она показала, как ломать волю, как наслаждаться беспомощностью жертвы.

Под влиянием этого двойного давления — внутреннего голоса и внешнего подстрекателя — Эржебет начала меняться ускоренными темпами. Кто-то, после создания крестража, способен отыгрывать свою прежнюю роль годами, не особо зверствуя и не поддаваясь на уговоры своей новой личности. Леди Батори оказалась не столь стойкой — эксперименты перестали быть просто средством для омоложения уже через восемнадцать месяцев. Пытки, которые раньше были «дисциплиной», теперь доставляли ей странное, щекочущее нервы удовольствие. Она чувствовала прилив сил, когда видела страх в глазах жертвы, когда ее руки были испачканы кровью. Ей казалось, что это и есть та самая «эссенция», которую она искала.

Первые смерти были списаны на болезни и несчастные случаи. Когда в замке умерла молодая служанка, Эржебет с хорошо разыгранной горечью заявила прибывшему священнику, что девушка скончалась от холеры. Чтобы не сеять панику, тело хоронили в закрытом гробу. Священник, хоть и смущенный, не стал перечить знатной даме.

Через несколько дней к церкви принесли новый гроб — на этот раз необычайно большой. Поползли слухи, что внутри не одно, а целых три тела. Помощник пастора, осмелившийся задать графине вопрос, получил изощренное объяснение: мол, двое умерли не сразу, и их решили похоронить вместе, чтобы избежать лишних пересудов.

Но остановить пересуды было уже невозможно. Служанки продолжали пропадать. Очевидцы, чьи голоса тонули в страхе перед могущественным родом Батори, шептались о кровавых пятнах на стенах, о душераздирающих криках, доносящихся из покоев графини. Одной швее, провинившейся в чем-то, Эржебет собственноручно проткнула губы и язык иглами. Другой, за неловкость, сломала руку ударом металлической трости, а затем избила почти до смерти. Служанку, пытавшуюся сбежать, она приказала раздеть, выставить на мороз и обливать ледяной водой до тех пор, пока несчастная не замерзла насмерть.

Что же касалось стремления к власти, то здесь судьба Эржебет была уникальна. Крестраж действительно рождает манию величия и жажду контроля, но леди Батори уже обладала почти абсолютной властью в своих владениях. Ее маниакальная идея была не в захвате трона, а в личном бессмертии и вечной красоте. Власть была для нее не целью, а инструментом, который у нее уже был. Она использовала ее для того, чтобы безнаказанно реализовывать свою одержимость, замять скандал, подкупом или угрозами заставить молчать священников, как это произошло с пастором Мадьяри, обвинившим ее в многочисленных убийствах девиц прямо во время проповеди. Муж леди Батори, Ференц, использовал все свое влияние, чтобы защитить фамильную честь, даже не подозревая, какого джинна он выпустил из бутылки.

Эржебет не стремилась подчинить себе королевство (во всяком случае — пока). Она стремилась подчинить себе саму природу, время и смерть. И ее замок, Чахтице, стал лабораторией, где она ставила самые чудовищные опыты, все больше подпадая под власть «ворожеи Торко».