Дневник «Белорусского Когтевранца» (гет)

[Запись из дневника. Начало Мая 1997 года. Коридоры / Ниша]

Май начался с истерик.

Шел по коридору четвертого этажа, когда услышал визг, от которого, казалось, треснули витражи. За углом рыдала Лаванда Браун. Рядом утешала её Парвати Патил, бросая убийственные взгляды на проходящих учеников.

— Всё кончено! — захлебывалась Лаванда слезами и потекшей тушью. — Мы расстались! Он бросил меня! Я видела их! Своими глазами! Они вышли из спальни мальчиков! Вдвоем! Рон и... эта Грейнджер!

Замер. Кровь отлила от лица. Рон и Лаванда расстались. И причина — Гермиона.

Внутри словно провернули ледяной нож. Раньше успокаивало, что Уизли занят своей «Бон-Бон», а теперь он свободен. И они выходят из спальни вдвоем.

Темная половина тут же подняла голову, довольно скалясь:

«Ну что, Ромео? Доигрался в благородство? Рыжий теперь свободен. Они знают друг друга шесть лет, прошли огонь и воду. А ты — просто прохожий. Удобный вариант, пока основной аэродром был занят. Теперь полоса свободна, и ты больше не нужен».

Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Хотелось подойти к Лаванде и вытрясти подробности, но удержался. Не хватало еще устраивать сцены в коридоре.

Развернулся. Нужно найти Гермиону. Срочно.

Отследил по Карте — она была в пустом классе на третьем этаже. Одна.

Влетел туда. Сидела на подоконнике, нервно кусая губу. Выглядела взволнованной и какой-то... виноватой? Увидев меня, дернулась.

— Алекс? Ты чего такой... бледный?

Запечатал дверь заклинанием. Подошел вплотную.

— Это правда? — спросил тихо, сдерживая дрожь в голосе. — Рон бросил Лаванду из-за тебя? Она орет на всю школу, что вы были одни в спальне.

Гермиона вспыхнула. Щеки стали пунцовыми.

— Это... это недоразумение! Лаванда всё не так поняла!

— А как надо понять? Вы вышли из спальни. Вдвоем. Без Гарри. И, судя по всему, больше там никого не было. И сразу после этого они расстаются.

Она отвела взгляд. Начала теребить рукав мантии.

— Мы... мы искали Гарри. Он пропал, и я подумала, что он может быть там. А Рон просто... просто пошел со мной.

— Искали Гарри? В спальне парней? Вдвоем? И поэтому Рон бросил свою девушку?

Звучало жалко. Неубедительно. Гермиона — староста, отличница, мозг золотого трио — мямлила, как первокурсница, пойманная с сигаретой. Видел, что она что-то недоговаривает. В её истории зияли дыры размером с тролля. Для меня это выглядело как ложь.

— Алекс, поверь мне, — она шагнула ко мне, взяла за руки. Её ладони были ледяными. — Между мной и Роном ничего не было. Мы просто... друзья. Я люблю тебя. Ты же знаешь.

Смотрел в её глаза. В них был страх. Страх потерять меня? Или страх, что я узнаю правду?

Вздохнул. Я хотел ей верить. Светлая часть кричала: «Верь ей! Она не такая!».

— Я верю, — сказал вслух. Но голос прозвучал сухо, я даже сам себе не поверил.

Обнял её. Она прижалась крепко, словно ища защиты от слухов и всей этой ситуации. Но внутри, в глубине самых потаённых мыслей, Темная часть презрительно усмехнулась:

«Врет. Как дышит. И ты это знаешь. Уизли свободен, и она была с ним в спальне. Сложи два плюс два, инженер. Всё сходится. Но ты слишком слаб, чтобы послать её прямо сейчас. Жди. Скоро она сама тебя бросит. Это вопрос времени».

Мы стояли в тишине. Гладил её по волосам, но холодок в груди никуда не делся. Внутри словно открылась черная дыра, которая начинала всасывать всё хорошее, что было между нами.

[Запись из дневника. Начало Мая 1997 года. Кабинет Флитвика]

Оказывается, у магов тоже есть профориентация. Помимо паники перед С.О.В., нас всех прогнали через обязательную процедуру выбора будущего. Формальность, конечно — на шестом курсе ещё можно переиграть набор предметов, если оценки позволят. Но каждый пятикурсник обязан зайти к декану и отчитаться, кем планирует стать, когда вырастет. Раньше об этом не задумывался — были мечты, да и казалось, что до выпуска ещё целая вечность. А на деле — всего два года.

Зашел в кабинет. Профессор Флитвик восседал на своей стопке книг, сиял доброжелательностью и перебирал брошюры с рекламой курсов.

— Ну-с, Алекс, — пропищал он, поправляя очки. — С вашими талантами к Заклинаниям, Трансфигурации и Зельеварению перед вами открыты многие двери. Думали о карьере?

— Немного, профессор.

— Мракоборец? — с надеждой спросил он. — У вас отличная реакция и... кхм... весьма нестандартный, я бы сказал, прикладной стиль дуэлей.

Вспомнил свои тренировки с Гриндевальдом и то, как «уронил» Харпера.

— Нет, сэр. Бегать за темными магами по болотам — не моё. Я люблю создавать, а не ловить.

— Хм. Тогда, может быть, Отдел Тайн? Или Комиссия по экспериментальным чарам?

— Скучно. Бюрократия, отчеты, пыльные кабинеты. Я там засохну.

Флитвик отложил буклет «Стань стирателем памяти!» и посмотрел на меня с интересом.

— Чего же вы хотите, мистер К...?

— Чинить то, что сломано, сэр. И строить то, чего еще нет. Артефакторика. Магоинженерия. Совмещение механики и магии.

Постучал пальцем по столу, подбирая слова.

— У маглов есть инженеры. Люди, которые строят мосты, машины, приборы. У вас... то есть у нас, маги обычно используют готовое или просто машут палочкой. А я хочу понять, как это работает изнутри. Как заставить маковую соломку крутить турбину... то есть заставить магию служить прогрессу.

Темная половина внутри довольно хмыкнула: «И монетизировать это, Саша. Не забывай про галлеоны. Инженер должен быть сытым».

— Инженер-артефактор... — задумчиво протянул Флитвик. — Редкая стезя. Опасная. Но прибыльная. Вам понадобятся ЖАБА по Заклинаниям, Трансфигурации, Рунам и Нумерологии. Зельеварение тоже не помешает, для алхимических сплавов.

— Я сдам, сэр.

— Не сомневаюсь.

Он протянул было мне стопку брошюр, но потом передумал и забрал их обратно.

— Знаете, Алекс... В этих буклетах нет того, что вы ищете. Такие профессии не выбирают из списка. Их создают сами. Как братья Уизли со своим магазином. Или как Дамблдор со своими приборами. Если вы хотите стать Мастером, вам придется искать свой путь.

— Я уже ищу, профессор.

— Рад это слышать. И еще... — он хитро прищурился. — Если решите запатентовать ту вашу «защитную схему» на деревянных амулетах, которую я «случайно» заметил у мистера Финча... дайте знать. Я бы взглянул на чертежи. Чисто из академического интереса. Руна Турисаз в связке с Протего — это дерзко.

Вышел из кабинета окрыленный.

Оказывается, он всё знал. И не запретил.

Быть технарем в мире магии — это не баг. Это фича. И кажется, я начинаю понимать, чем буду заниматься после школы.

[Запись из дневника. Начало Мая 1997 года. Гостиная Когтеврана.]

Нервы на пределе. С.О.В. уже дышат в затылок, учителя зверствуют, а спать не получается — по ночам мучают кошмары или тренировки в Лаборатории.

Сидели с парнями в углу гостиной, зубрили Заклинания.

Финн, как обычно, не мог усидеть спокойно. Барабанил палочкой по столу. Тук-тук-тук. Ритмично. Монотонно.

Пытался сосредоточиться на формуле Силенцио, но этот стук вбивался в мозг, как гвоздь.

— Финн, прекрати, — сказал спокойно.

Он не услышал. Или не обратил внимания. Тук-тук-тук.

— Финн.

— Да ладно тебе, Алекс, не будь занудой, я думаю...

Тук-тук-тук.

И тут внутри что-то щелкнуло. Словно лопнула пружина.

Моя Темная половина не стала просить. Она действовала.

Резко, без замаха, ударил ладонью по столу. Звук был как выстрел. Чернильница подпрыгнула.

— Я. Сказал. Хватит.

Голос был чужим. Низким, хриплым, с рычащими нотками.

Финн замер с поднятой палочкой. Осси и Ричи, сидевшие рядом, отшатнулись. В моих глазах, наверное, было что-то такое, от чего Финн побледнел и медленно, очень аккуратно положил палочку на стол.

— Всё, всё, понял. Спокойно, старик. Ты чего?

Моргнул, приходя в себя. Сделал глубокий вдох и медленный выдох. Ярость отступила так же внезапно, как и накрыла, оставив после себя холодную пустоту.

— Ничего, — буркнул я, утыкаясь в книгу. — Просто голова болит.

Но внутри Тёмный довольно усмехнулся:

«Видал? Они понимают только силу. По-хорошему с ними нельзя. Надо сразу ставить на место».

И самое страшное — Финн действительно заткнулся и сидел тише воды.

[Запись из дневника. Начало Мая 1997 года. История Магии.]

Слухи о «вечернем приключении» Рона и Гермионы расползлись по школе как лесной пожар. Куда ни сунься, везде шепотки: «Грейнджер... Уизли... бросил Лаванду...».

Хочется заткнуть уши. Или кого-нибудь проклясть.

Обычно на Истории Магии сижу с Финном и Осси на галерке — режемся в «крестики-нолики» или спим с открытыми глазами под бубнеж Биннса.

Но сегодня опоздал на пару минут. Вхожу — задние ряды заняты. Друзья сидят в плотном кольце пуффендуйцев, что-то оживленно обсуждают, вклиниться некуда.

Растерянно огляделся. В классе оставался только один свободный стул.

— Сюда, Алекс, — раздался спокойный голос.

Бэт Вэнс.

Сидит за третьей партой у окна. Рядом — пусто. Стул аккуратно отодвинут, на столе уже стоят мои чернила (которые я забыл в гостиной вчера, и она их, видимо, заботливо прихватила).

Ловушка захлопнулась. Отступать некуда — призрак профессора Биннса уже начал лекцию о гоблинских восстаниях.

Сел.

— Ты забыл чернила, — шепнула она, пододвигая пузырек.

— Спасибо.

Вздохнул. Мало того, что Биннс работает лучше снотворного, так еще и Вэнс со своими маневрами отвлекает. Приходится мучиться с пером — Макгонагалл запретила мою шариковую ручку, мол, стандарты, да и магия стирает пасту при проверке. Пишу как курица лапой, но выбора нет.

Минут десять писали молча. Бэт — идеальным каллиграфическим почерком, я — нервными каракулями. Мысли были не о гоблинах, а о Гермионе и той проклятой спальне мальчиков.

Бэт выглядела... иначе. Обычно носит строгую форму, застегнутую на все пуговицы. Сегодня верхняя пуговка расстегнута, открывая ключицу, а от мантии исходит тот самый аромат — шоколад и травы. Запах, который теперь прочно ассоциировался у меня с интригами.

— Я слышала новости, — вдруг тихо сказала она, не отрываясь от пергамента. — Про Грейнджер и Уизли. Кажется, все только об этом и говорят.

Сжал перо так, что оно хрустнуло.

— Это сплетни, Бэт. Лаванда — истеричка.

— Возможно, — спокойно согласилась она. — Но дыма без огня не бывает. Гриффиндорцы... они такие шумные. Хаотичные. Вечно у них драмы, крики, разрывы. Сегодня люблю одного, завтра другого.

Она повернула голову и посмотрела мне в глаза. Взгляд был ясным, спокойным и... предлагающим.

— Тебе не кажется, что ты устал от этого хаоса, Алекс? Ты ведь когтевранец. Мы любим порядок. Логику. Предсказуемость.

Её рука скользнула по столу и накрыла мою ладонь, сжатую в кулак. Кожа прохладная и мягкая.

— Зачем тебе эти качели? — прошептала она. — Зачем тебе быть «запасным вариантом», когда ты можешь быть главным?

Прошиб пот. Она не просто догадывается о нас с Гермионой — она бьет в самое больное место. Предлагает «тихую гавань». Уважение. Статус. И себя — красивую, умную девушку, с которой не надо прятаться по углам и гадать, что она делает в спальне у друга.

Моя Темная половина внутри довольно заурчала:

«А ведь она права, Саша. Посмотри на неё. Она выбрала тебя. Она борется за тебя. А Гермиона? Гермиона создает проблемы, а Бэт их решает. Может, хватит быть героем второго плана в чужой мыльной опере?»

Посмотрел на Бэт. Она не торопила. Просто ждала, слегка поглаживая большим пальцем мою руку.

Это было искушение. Искушение спокойствием.

Аккуратно высвободил руку, сделав вид, что нужно макнуть перо.

— Я люблю сложные задачи, Бэт, — прошептал я, глядя в окно. — А порядок... порядок — это скучно.

Она хмыкнула. В глазах не было обиды, только расчет.

— Скука — это обратная сторона стабильности, — заметила она. — Посмотрим, что ты скажешь, когда «сложная задача» разобьет тебе сердце окончательно.

Весь оставшийся урок она сидела так близко, что наши плечи соприкасались. И я не отодвигался.

Потому что часть меня — та, которой было больно и обидно, — хотела этого тепла. Пусть даже это тепло исходило от хищника.

[Запись из дневника. Середина Мая 1997 года. Тайны кошачьей души.]

Как я ни выкручивался, но обещания надо выполнять. Обещал Гермионе «эксклюзивный доступ» к своей анимагической форме — пришлось сдаваться.

Нашли пустой класс на четвертом этаже. Запер дверь на Коллопортус, наложил Муффлиато, чтобы никто не слышал, что тут происходит.

— Только давай договоримся, — предупредил, расстегивая мантию. — Без сюсюканья. Я всё-таки дикий зверь, хищник, гроза степей и в целом брутальный парень.

— Конечно, — она серьезно кивнула, но в глазах плясали чертики. — Никакого сюсюканья. Чисто научный интерес.

Перекинулся. Мир стал серым и низким.

Манул сидел на парте, глядя на неё желтыми глазами и стараясь выглядеть максимально сурово.

Гермиона смотрела на меня секунду. Две. А потом её выдержка лопнула.

— О Мерлин, какой же ты... пушистый! — выдохнула она, и весь «научный интерес» улетучился.

Сгребла меня в охапку.

— А кто это у нас такой сердитый? А кто это такой мягкий? Ути-пути, какие ушки!

«Грейнджер, имей совесть! — кричал я про себя. — Я Хранитель Замка! Я опасен!»

Но вместо рыка вышло какое-то жалкое писклявое шипение.

Она зарылась лицом в мою шерсть на загривке, а её пальцы начали чесать именно там, где надо — за ухом и под подбородком.

Воля — это хорошо. Но физиология — страшная сила. Я держался ровно десять секунд. А потом внутри включился трактор «Беларусь». Я замурчал. Громко, на весь класс.

Предательское тело. Но как же хорошо... Да, вот тут, за левым ушком еще...

Гермиона смеялась, гладила меня, и я, честно говоря, поплыл. Быть котом в её руках оказалось... приятно. Слишком приятно. Растекся под её пальцами, как пластилин на батарее.

Перекинулся обратно, когда она начала щекотать живот.

Оказались нос к носу. Я — взлохмаченный, она — счастливая.

— Ты мурчал, — констатировала она с победной улыбкой.

— Это была реакция на твои пальцы, — оправдался я, притягивая её к себе.

Мы целовались долго, нежно. В этом не было той отчаянной страсти, как в библиотеке, но было столько тепла, что хватило бы отопить весь замок зимой.

Когда пришло время расходиться, она отказалась, чтобы я её провожал. Но как только она вышла, я перекинулся снова.

Не мог отпустить её одну в темноту.

Бежал за ней тенями, на расстоянии десяти метров. Охранял. Она шла к башне Гриффиндора, напевая что-то себе под нос. Довел до портрета, убедился, что Полная Дама впустила её. Всё, объект в безопасности.

Развернулся и потрусил обратно. Кажется, мой внутренний «трактор» все еще продолжал тарахтеть от воспоминаний о её руках.

Но, пробегая мимо одной из ниш у окна в коридоре пятого этажа, мои уши (которые теперь слышали даже, как мышь чихает в подвале) уловили тихий, рваный звук.

Плач.

Остановился. Принюхался.

Знакомый запах. Шоколад, травы... и соль. Вэнс.

Пригнулся, пузико почти касалось пола. Подкрался ближе.

На широком подоконнике, подтянув колени к груди, сидела Бэт Вэнс. Идеальная староста, железная леди Когтеврана плакала, уткнувшись лицом в колени. Плечи вздрагивали.

Хотел уйти. Тихо, незаметно. Это не мое дело. Да и слишком личное.

Но кошачье любопытство (или остатки человеческой совести) пересилили.

Запрыгнул на подоконник.

Бэт вздрогнула и подняла голову. Лицо мокрое, тушь потекла, очки съехали набок.

— Ой... — шмыгнула она носом. — Это опять ты? Пушистик?

Она узнала меня. То есть кота, которого тискала в апреле.

Не успел я мяукнуть, как она подхватила меня и прижала к себе.

Моя шерсть тут же стала мокрой от её слез.

«Бэт, шерсть намокнет!» — кричал я внутри. Но кот лишь хрипло шипел.

— Хоть ты меня понимаешь, — зашептала она, гладя меня по спине дрожащей рукой. — Ты не убегаешь. Не врешь.

Сидел смирно. Куда тут бежать? Хватка такая, словно в тиски зажали.

— Он идиот, — вдруг сказала она зло, и я понял, о ком речь. — Я же вижу, что ему плохо. Я хочу помочь. Я всё для него делаю. Прикрываю, защищаю, исправляю его ошибки. А он... он смотрит сквозь меня. Или врет мне в лицо.

Она всхлипнула.

Вспомнил, что читал где-то: если человек плачет, тактильный контакт помогает.

Решил похлопать её лапкой по плечу. Поднял тяжелую лапу, неуклюже ткнул в плечо и издал звук, похожий на «Мрр-у-у», что на моем языке означало утешительное «Ну-ну».

Опомнился, что коты так не делают, но Бэт, кажется, даже не обратила внимания на странность жеста.

— Я же вижу, как он смотрит на эту Грейнджер. Что он в ней нашел? Она зануда, она вечно лезет не в свое дело... А я? Я чем хуже? Я же лучше его понимаю! Я бы не стала его пилить... Ну, может, только чуть-чуть, ради порядка.

Слушал её исповедь и чувствовал себя последней сволочью.

Я видел в ней врага, шпионку, манипулятора. А она — просто влюбленная девчонка. Да, со своими тараканами и методами (конфеты, слежка), но ей просто больно. Она воевала как умела.

И сейчас, прижимая к себе чужого кота, она была такой настоящей и беззащитной.

Боднул её головой в подбородок и издал мягкий, утробный звук. «Мрр-мяу». (Перевод: «Не плачь, дурочка. Ты нормальная. Просто не судьба. Найдешь лучше»).

Она слабо улыбнулась сквозь слезы.

— Ты хороший, — сказала она, почесав меня за ухом. — Жаль, что ты не человек. Может, ты бы меня понял.

Она вытерла лицо рукавом, глубоко вздохнула и отпустила меня.

— Беги. Мне пора... работать. Графики сами себя не составят.

Спрыгнула с подоконника, поправила мантию, надела маску «железной старосты» и ушла.

Я остался сидеть на окне, глядя ей вслед.

Мне было её жаль. Искренне.

Но я не могу разорваться. Мое сердце занято. И как бы жестоко это ни звучало — я сделал свой выбор. Просто иногда от этого выбора больно не только тебе.

[Запись из дневника. Середина Мая 1997 года. Мастерская.]

Бизнес по продаже амулетов шел хорошо, но сегодня случился сбой.

Пришел клиент — шестикурсник из Пуффендуя. Заказал полный комплект: амулет с руной Турисаз и пропитку мантии.

Когда Осси озвучил цену, парень скривился.

— Пять галлеонов? Вы с ума сошли? Это же кусок деревяшки и пара заклинаний. Красная цена — два. Вы наживаетесь на страхе!

Осси начал мямлить что-то про стоимость материалов и риски. Ричи молчал.

Стоял у окна, натирая готовый амулет воском. Слова парня резанули по ушам. «Наживаетесь».

Трачу ночи напролет. Рискую вылететь из школы. Вкладываю в эти «деревяшки» свою магию, концентрацию и нервы, чтобы их, идиотов, не убило первым же шальным проклятием. А он торгуется?

Медленно повернулся.

В два шага преодолел расстояние до этого типа.

Рывок. Схватил парня за грудки и впечатал в стену так, что посыпалась вековая пыль и мелкая каменная крошка.

— Дорого? — спросил тихо, глядя ему прямо в глаза.

Пуффендуец дернулся, но я держал крепко. «Минская хватка».

— Ты думаешь, твоя шкура стоит дешевле? — прошипел ему в лицо. — Хочешь сэкономить три галлеона? Пожалуйста. Иди. Но когда в тебя прилетит проклятие, не ной, что у тебя не было щита. Мы продаем не дерево. Мы продаем твой шанс выжить.

Чувствовал, как его страх питает меня. Это было пьянящее чувство власти. Я мог ударить его. Мог проклясть. И он ничего бы не сделал.

Темная часть ликовала: «Дави его! Пусть знает, кто здесь главный. Не смей позволять всякому мусору диктовать условия. Сломай его волю».

— Алекс! — испуганный голос Осси вывел меня из транса.

Разжал руки. Парень сполз по стене, хватая ртом воздух. Бросил на стол пять галлеонов дрожащими руками, сгреб амулеты и вылетел из комнаты пулей.

Посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Они были твердыми, как камень.

Парни смотрели на меня с ужасом.

— Ты... ты чего? — спросил Ричи шепотом.

— Клиент всегда неправ, если он идиот, — отрезал я.

Бросил что-то про «подышать воздухом» и вышел.

Мне нужно было в Лабораторию. Срочно. Надо успокоиться, пока я действительно кого-нибудь не покалечил.

[Запись из дневника. Середина Мая 1997 года. Ночь Зверя.]

Сон не шел. Ворочался в кровати, сбивая простыни в комок. Перед глазами стояла одна и та же картина: Гермиона у кровати Рона. Их руки. Её шепот. Воображение подкидывало всё новые картинки из спальни Гриффиндора, одна другой хуже.

Злость кипела внутри, как перегретый котел. Ревность, обида, чувство несправедливости — горючая смесь.

Нужно было выпустить пар. Пробежаться.

Парни спали. В гостиной — ни души. Выскользнул в коридор. Привычно нырнул в тень за статуей Одноглазой Ведьмы, чтобы перекинуться. Представил серую шерсть, короткие лапы, уютную приземистость манула.

Рывок. Трансформация.

Но что-то пошло не так.

Вместо привычной тяжести и близости к полу ощутил странную легкость. Словно гравитацию уменьшили вдвое. Мышцы налились пружинистой, звенящей силой.

Сделал шаг. Лапы не шлепали, а плыли над полом.

Взглянул вниз. Лапы были огромными. Широкими, как снегоступы, с выпущенными когтями, которые с легким скрежетом царапали камень. И они были темными. Почти черными.

Попытался сжаться, стать незаметным, как обычно. Не вышло. Тело требовало движения, прыжка, охоты. В груди клокотал рык.

Рванул вперед.

Это был не бег манула. Это был полет. Коридор пролетел мимо размытым пятном. Один прыжок — и я взлетел на пролет лестницы, даже не запыхавшись. Сила пьянила. Хотелось рычать, кусать, рвать. Казалось, сейчас я мог оббежать весь замок за минуту; я чувствовал и видел больше, чем когда-либо.

На четвертом этаже уловил запах. Чужой. Сладкий. Раздражающий.

Вкусный.

За углом, в нише, кто-то шептался. Парочка. Шестикурсники с Пуффендуя. Стояли, обнявшись, хихикали. Счастливые. Влюбленные.

Внутри вспыхнула черная, горячая ярость. Почему они счастливы, а я нет? Почему они могут стоять вот так, открыто, а я должен прятаться по углам и врать?

Вместо того чтобы обойти их тенью, вышел на свет луны.

Парочка замерла. Девушка ойкнула. Парень потянулся за палочкой, но рука его дрожала.

Они смотрели на меня не с умилением («Ой, котик!»), а с животным ужасом.

«Брось палочку», — мелькнула хищная мысль. Челюсти клацнули.

Попытался издать привычное сиплое шипение манула.

Но из горла вырвался низкий, вибрирующий рык. Глубокий, как камнепад. Звук настоящего убийцы.

— Монстр! — взвизгнула девчонка.

Парень струсил и даже не стал геройствовать. Схватил её за руку, и они рванули прочь, спотыкаясь и роняя мантии. Бежали так, словно увидели саму Смерть.

Чудом удалось перехватить управление. Инстинкты взяли верх, и если бы я не остановил внутреннего зверя, то от этой парочки остались бы только клочья мантий.

Остался один. Тяжело дыша, чувствуя, как когти крошат камень пола.

Подошел к ростовому зеркалу в коридоре.

Из стекла на меня смотрел не смешной пушистый манул.

Там стоял Зверь. Крупный, гибкий, мощный. Опасный хищник. Снежный барс, но не белый, а грязно-дымчатый, почти черный, с едва заметными пятнами. Глаза горели холодным, электрическим светом.

Ирбис. Призрак гор.

В моей душе столько тьмы, что она перекрасила даже мою анимагическую форму.

Испугался. В самый первый раз, во время той, первой трансформации на Астрономической башне, я видел образ Ирбиса, но он не был таким... страшным.

Я не контролирую это. Моя злость превращает меня в монстра. Если я не научусь держать себя в руках, в следующий раз я могу не просто напугать. Я могу напасть.

«Впиться зубами в нежную, теплую плоть...»

Стоп. Это не мои мысли.

С трудом, через силу, вернул человеческий облик. Руки тряслись, колени подгибались.

Нужно в Лабораторию. Срочно. К Гриндевальду.

Мне нужно научиться терпеть боль. Или отключать чувства. Иначе я кого-нибудь убью.

[Запись из дневника. Середина Мая 1997 года. Лаборатория.]

Внутри бушевал пожар. Сегодня пришел сюда не ради урока или помощи замку. Мне нужна была помощь самому. Меня разрывало на части.

Слова Гермионы: «Ничего не было» — звучали в голове. Кивнул, сказал «верю», но...

«Осадочек-то остался», — ехидно шептал внутренний голос. — «Ты видел их лица? Видел, как она смутилась? Дыма без огня не бывает, Саша. Тебя держат за дурака».

Эта ревность, смешанная с обидой и злостью на самого себя, разъедала, как кислота. Нужно было что-то с этим сделать. Закалить себя. Перестать чувствовать.

Гриндевальд стоял у Кристалла, изучая структуру потоков.

— Научи меня, как избавиться от боли в душе. Я не могу это терпеть, — сказал с порога.

— Терпеть что? — он даже не обернулся. — Глупость окружающих? Этому не учат, к этому привыкают.

— Боль, — выдохнул я. — Я хочу испытать Круциатус. Ты говорил про диссоциацию. Про то, что можно отделить разум от тела. Научи меня. Я хочу уметь выключать... всё.

Эхо повернулось. В глазах мелькнул интерес.

— Хочешь стать камнем? Похвально. Эмоции делают тебя уязвимым, Хранитель. Твоя привязанность к этой девчонке, твои сомнения — это трещины в броне. Если враг ударит туда — ты рассыплешься.

Подошел ближе.

— Но я не могу наложить на тебя настоящий Круциатус. Я — память. У меня нет биологического тела и живых эмоций, чтобы вложить в заклинание достаточно ненависти для пытки. Точно так же, как я не могу убить тебя.

— Тогда как?

— Могу воздействовать на твой разум. Создать иллюзию боли. Твой мозг поверит, что ты горишь заживо. Эффект тот же. Но для этого...

— ...нужно снять Амулет, — закончил я за него.

Сомнения были, но я знал, на что иду. Снова остаться без защиты перед ментальным монстром. Но мне было плевать. Физическая боль казалась лучше той каши, что варилась в голове.

Снял цепочку. Металл звякнул о стол.

— Встань в центр, — скомандовал Гриндевальд. — Правило одно: ты не борешься с болью. Не пытаешься её терпеть. Ты уходишь. Представь, что сидишь на потолке и смотришь на свое тело внизу. Это не ты кричишь. Это просто плоть. А ты над ней.

Кивнул.

— Давай.

Гриндевальд взмахнул палочкой. Никакого луча. Просто мгновенный удар в мозг.

Словно в позвоночник вогнали раскаленный штырь.

Рухнул на колени, обхватив голову руками. Боль была ослепляющей, белой, всепоглощающей. Казалось, каждая клетка тела взрывается. Это был не один очаг, к которому можно привыкнуть, — болело всё. Хотелось заорать, кататься по полу, умолять, чтобы это прекратилось.

«Слабак!» — заорал внутри Темный Алекс. — «Терпи! Это лучше, чем быть рогоносцем! Пусть горит! Выжги из себя эту слабость!»

— Уходи! — голос Гриндевальда пробивался сквозь звон в ушах. — Оставь тело! Ты — не оно! Ты — разум!

Вцепился пальцами в каменный пол, сдирая ногти.

Боль — это сигнал. Электрический импульс. Просто сигнал. Я технарь. Я могу перерезать провод.

Представил, что поднимаюсь вверх. Что я — камера наблюдения под потолком.

Вот там, внизу, корчится какой-то парень в мантии. Ему больно. Его мышцы сводит судорогой. Но я — здесь. Вверху. В тишине. Ему больно, его корежит, а меня — нет.

Смотрел на себя со стороны. Это было странно. Страшно. Но... не больно.

Боль осталась там, внизу. А здесь был только холодный, чистый покой.

— Достаточно, — Гриндевальд опустил палочку.

Меня швырнуло обратно в тело. Боль исчезла, оставив после себя лишь дрожь в конечностях, привкус крови во рту (прокусил губу) и содранные подушечки пальцев.

Лежал на полу, глядя в потолок.

— Получилось? — хрипло спросил я.

— На секунду, — кивнул Эхо. — Ты смог выйти. Ты перестал быть жертвой и стал наблюдателем.

Он наклонился надо мной.

— Запомни это состояние, Алекс. Холод. Отстраненность. В этом состоянии тебя нельзя сломать. Ни пытками, ни предательством, ни любовью. Нет эмоций. Нет боли. Только чистый разум.

Нащупал Амулет и надел его. Тепло металла показалось чужим.

Встал. Меня шатало, но внутри была звенящая пустота. Ревность утихла. Злость утихла. Остался только лёд.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари, — усмехнулся Гриндевальд. — Ты сам этого хотел. Ты учишься закрывать сердце. Это полезный навык. Но у него есть цена.

Вышел из Лаборатории. В коридоре встретил парочку целующихся студентов. Раньше меня бы это задело. Сейчас просто прошел мимо, отметив их как препятствие на траектории.

Я стал прочнее. Но, кажется, что-то важное внутри заледенело тоже.

[Запись из дневника. Середина Мая 1997 года. Испытательный полигон.]

Бизнес «Безопасность» процветает, но нервы у меня ни к черту. Сеанс шокотерапии от доктора Гриндевальда помог, но ненадолго.

Собрали группу второкурсников в тупике на четвёртом этаже. Мелкие жались к стенам, сжимая в потных ладошках галлеоны. Им страшно. Все читают газеты, слушают сплетни. И они готовы платить за иллюзию спокойствия.

— Товар лицом! — объявил Осси, принимая важный вид. — Одноразовый щитовой амулет. Гасит любое заклинание средней мощности. Демонстрация бесплатно.

Финн, наш штатный испытатель, надел деревянный медальон с руной Турисаз.

— Давай, Алекс, — кивнул он. — Только не в полную силу, ладно?

Поднял палочку. В голове крутились мысли о Гермионе. О том, как она вышла из той спальни с Роном. О том, что они, возможно, смеются надо мной. Уроки Круциатуса и «отключения чувств» дали сбой. Холод ушел, и на его место вернулись сомнения и жгучая ревность.

Злость, черная и липкая, поднялась из желудка к горлу.

«Сбей его, — шепнула Темная часть. — Покажи им силу. Пусть боятся».

Хотел пустить обычное Остолбеней, учебное, вполсилы. Но рука дернулась, вкладывая в заклинание не расчёт, а ярость.

— Остолбеней!

Красный луч сорвался с палочки не тонкой струйкой, а ревущим потоком.

Удар.

Амулет на шее Финна вспыхнул и разлетелся в щепки (сработал штатно), но инерция была такой чудовищной, что Финна оторвало от земли. Он пролетел метра три и с глухим звуком впечатался в стену. Сполз на пол, хватая ртом воздух.

Второкурсники взвизгнули.

Опустил палочку. Руки дрожали.

— Ты чего творишь?! — зашипел Осси, бросаясь к Финну. — Ты же его чуть не размазал!

— Зато амулет сработал, — процедил я, стараясь не смотреть им в глаза. — Живой же.

Покупатели, впечатленные (и напуганные), раскупили всё за пять минут. Но Финн смотрел на меня не как на друга, а как на психа.

Вечером в гостиной — новый круг ада.

Пытался читать, но буквы плясали перед глазами.

Бэт подсела на подлокотник моего кресла. Слишком близко. Её бедро касалось моего плеча. Тепло тела и пьянящий аромат духов. Сбивает и отвлекает.

— Ты сегодня напряжен, — её пальцы коснулись моей шеи, будто случайно задев воротник. — Может, тебе нужен массаж? Или... просто отвлечься?

Наклонилась, и её волосы щекотали мне лицо. В глазах — откровенное приглашение. Она видела, что я на грани, и хотела этим воспользоваться.

— Мне нужно в библиотеку, — резко встал я, сбрасывая её руку.

— Опять? — в её голосе прорезался лед. — Бегаешь за призраками, Алекс?

— Лучше за призраками, чем быть чьей-то игрушкой.

Вылетел из гостиной. Мне нужно было увидеть Гермиону. Срочно. Иначе я просто взорвусь, как тот амулет.

[Запись из дневника. Тот же вечер. Библиотека.]

Карта показала, где она: в дальнем ряду, у секции Нумерологии. Стояла на стремянке, пытаясь достать книгу с верхней полки.

Подошел сзади. Резко. Без приветствий.

— Нам надо поговорить.

Она вздрогнула, чуть не уронив том. Обернулась. Увидев мое лицо (видимо, я выглядел жутко — последние недели без нормального сна превратили меня в зомби), побледнела.

— Алекс... не здесь. Мадам Пинс...

— Плевать на Пинс! — взмахнул палочкой, накладывая Муффлиато и запирая проход между стеллажами.

Шагнул к ней, снимая её со стремянки. Поставил на пол, зажимая между собой и полками.

— Ты и Рон, — выдохнул я. — Спальня мальчиков. Лаванда видела. Вся школа говорит. Хватит врать, Гермиона. Если ты с ним — скажи мне в лицо. Сейчас. Мне надо знать правду.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них был страх, но не от вины. От моей агрессии.

— Ты ревнуешь... — прошептала она.

— Я схожу с ума! У меня сносит крышу! — рявкнул я, ударив ладонью по полке рядом с её головой. Книги дрогнули. — Я пытаюсь быть правильным, пытаюсь ждать и верить тебе, а ты...

— Гарри был там! — вдруг выпалила она.

Я замер.

— Что?

— Гарри! — она схватила меня за лацканы мантии, тряхнула. — Мы были не одни! Гарри был под мантией-невидимкой! Он ходил к Хагриду, а мы прикрывали!

— Зачем? В спальню?

— Да нет же! Мы выходили из спальни вместе, чтобы он мог незаметно выскользнуть! — её голос срывался. — Хоронили Арагога! Это гигантский акромантул! Хагрид был убит горем, мы не могли его бросить, и Гарри пошёл. А еще там был Слизнорт... он тоже пошел. Это был план, Алекс! Гарри нужно было кое-что от Слизнорта, и он выпил «Феликс Фелицис» — зелье удачи!

Она говорила быстро, сбивчиво, глотая слова.

— Гарри просто пошел с нами под мантией, и мы вышли... Лаванда увидела только нас двоих. Но там ничего не было! Клянусь! Мы просто открыли ему дверь!

Смотрел на неё. Паук. Зелье удачи. Мантия.

В голове щелкнуло. Вспомнил тот вечер: рёв Хагрида со стороны леса, пустующее место Слизнорта на ужине. Вспомнил слова Джинни о том, что её кто-то толкнул (невидимка!). Пазл сложился. Сердце забилось с бешеной скоростью.

Это звучало так бредово, что могло быть только правдой. Гермиона не умеет так вдохновенно врать. Да и могла бы придумать что-то более вразумительное, если бы хотела обмануть.

— Ты... не с Роном? — спросил я, чувствуя, как злость уходит, оставляя ватную слабость в коленях. Ноги подогнулись, начал оседать.

— Я с тобой, идиот! — крикнула она шепотом. — С тобой!

И тут меня накрыло.

Не нежность. Страсть. Дикая, темная, собственническая. Та самая, которую будил во мне Гриндевальд.

Рванул её к себе. Впился в губы жестко, требовательно. Это было не прощение, это было присвоение.

Гермиона охнула, но не оттолкнула. Её руки обвились вокруг моей шеи, пальцы запутались в волосах. Она отвечала так же яростно.

Мы врезались в стеллаж. Книги посыпались с полок, но нам было плевать. Подхватил её, посадил на полку, вклиниваясь между её колен.

Руки сжимали её плечи, комкали мантию. Мне нужно было чувствовать её реальность, убедиться, что она здесь, что она моя.

— Моя... — шептал я в перерывах между поцелуями, кусая её шею. — Скажи это.

— Твоя... — выдыхала она, запрокидывая голову. — Только твоя...

Мы остановились, только когда воздух в легких закончился совсем.

Стояли, прижавшись лбами, тяжело дыша. Вокруг валялись книги по нумерологии.

Посмотрел на свои руки. Они всё еще дрожали.

И тут до меня дошло.

Моя вспышка в Мастерской. Моя агрессия к Бэт. Мой срыв сейчас.

Это не просто нервы.

Это Он. Моя Темная половина. Он больше не сидит в клетке. Он влияет на меня. Он делает меня сильнее, решительнее... и опаснее. Даже в любви.

Поцеловал Гермиону в лоб — уже нежно, виновато, пытаясь вернуть контроль.

— Прости, — прошептал я. — Я... я становлюсь кем-то другим.

Она погладила меня по щеке, её пальцы были прохладными.

— Мы справимся. Ты справишься. Просто... не отпускай меня.

[Запись из дневника. Май 1997 года. Мужской туалет, 7-й этаж.]

Возвращался с Заклинаний. Привычно глянул на Карту — проверить маршрут.

Глаз зацепился за знакомое имя. Драко Малфой.

В этот раз он был не в Комнате, а в мужском туалете на седьмом этаже. Один. Точнее, не совсем: рядом с ним дрожала жемчужно-белая точка «Плакса Миртл». Что она забыла в мужском туалете, да еще так высоко?

Заметил еще одну точку, которая стремительно неслась по коридору к этим дверям. Гарри Поттер.

Движение было быстрым, агрессивным. Отметка летела как угорелая.

Когтевранские мозги сработали мгновенно: мутный слизеринец, который там явно не руки моет, и нервный гриффиндорец, который его преследует... Добром это не кончится.

Я был рядом. Рванул к нише, перекинулся. Манул бесшумно скользнул за угол.

Дверь в туалет была приоткрыта.

Запрыгнул на высокий шкаф для инвентаря, вжался в тень под потолком.

Блондинчик Драко стоял у раковины, плакал. Жалкое зрелище. Трясся всем телом, а Миртл парила рядом, что-то воркуя. Видимо, нашел себе «жилетку». Миртл же тоже вечно ноет — нашли друг друга.

В дверях появился Гарри.

Стоило Драко увидеть его в отражении зеркала — развернулся, выхватывая палочку. Страх мгновенно сменился яростью. Помню этот взгляд — когда я прижал его у гобелена, он смотрел так же. Как крыса, которую загнали в угол.

Полетели заклинания. Сглаз, взрыв. Урна разлетелась в щепки, вода хлынула из разбитого бачка, заливая пол. Лампу над раковиной разнесло вдребезги.

Малфой, перекошенный от злобы, начал выкрикивать что-то страшное:

— Круци...

Непростительное. Ого, а паренек-то решил идти ва-банк.

Но Поттер опередил его. Взмахнул палочкой и заорал заклинание, которого я никогда не слышал:

— СЕКТУМСЕМПРА!

Брызнула кровь.

Не царапина. Кровь фонтаном ударила из груди и лица Малфоя, словно его полоснули невидимым мечом. Он рухнул в воду с громким всплеском. Вода на полу мгновенно окрасилась в багровый цвет.

Я вжался в пыль на шкафу. Мелькнула мысль: может, пора вмешаться? Или меня тут тоже нашинкует шальным проклятием?

Гарри стоял, опустив палочку. В глазах ужас. Смотрел на дело рук своих и трясся. Явно не знал, что именно сделает это заклинание. Думал, будет царапина, а получился фарш.

Миртл взмыла под потолок и завизжала так, что заложило уши: «УБИЙСТВО! УБИЙСТВО В ТУАЛЕТЕ!».

Дверь распахнулась с грохотом. Влетел Снегг. Видимо, был где-то рядом.

От него шла такая аура бешенства, что у меня шерсть на загривке встала дыбом. Поплотнее вжался в темный угол.

Он отшвырнул Гарри, склонился над Драко. Палочка чертила сложные узоры прямо по ранам, губы шептали контрзаклятие, похожее на молитву. Кровь начала возвращаться в тело, лоскуты кожи срастались. Снегг реально крут — я такой магии даже в книгах не видел.

Профессор поднял полубесчувственного Драко. Обернулся к Гарри, и лицо его было страшным.

— Ждите меня здесь, Поттер, — прошипел он. — И не вздумайте уходить.

Потащил Малфоя к выходу.

Понял — это мой шанс делать ноги, пока Снегг занят, а Поттер в шоке. Спрыгнул со шкафа и тенью метнулся в коридор, едва не задев мантию профессора.

Оставаться там мне точно не стоило.

[Запись из дневника. Тот же вечер. Лаборатория.]

Трясло. Выпил воды прямо из графина, расплескав половину на мантию.

— Что случилось? — спросил Эхо Гриндевальда, появляясь из воздуха.

— Поттер, — выдохнул я. — Он применил боевую магию. Темную.

— Непростительное?

— Нет. Что-то другое. Сектумсемпра.

Гриндевальд нахмурился, перебирая в памяти архивы.

— Не слышал такого. Звучит как латынь, «сектум» — резать, «семпра» — всегда. Навечно. Опиши эффект.

— Как невидимый меч, — провел рукой по груди. — Взмах — и человека вскрыло. Глубокие резаные раны, кровь не останавливалась. Это очень страшно. Не думаю, что я бы на месте Малфоя успел что-то сделать. Слишком быстро.

Гриндевальд кивнул, глаза блеснули холодным интересом.

— Режущее проклятие высшего уровня. Темные Искусства. Светлая магия не создает ран, которые нельзя закрыть простым Эпискей. Это заклинание создано, чтобы убивать.

— Самое странное, — продолжил я, — Снегг спас его. Знал контрзаклятие. Пел его, как песню, и раны затягивались. Я про такое даже не слышал.

— Любопытно, — протянул Эхо. — Такие проклятия обычно не имеют общеизвестных контрмер. Либо Снегг гениальный целитель, либо он очень хорошо знаком с этой магией. Возможно, даже слишком хорошо.

Сел на пол, приходя в себя.

— Скорее всего, Гарри нашел это заклинание в том самом учебнике. Гермиона говорила, что есть какая-то книга, из-за которой Поттер стал гением Зельеварения, и что там куча пометок на полях. Но я не думал, что там такое.

— Значит, автор учебника оставил там заряженный арбалет, а мальчишка нажал на спуск, не глядя, — резюмировал Гриндевальд. — Это урок тебе, Алекс. Не используй магию, сути которой не понимаешь. Поттер сегодня перешел черту. Теперь он опасен не только для врагов, но и для всех вокруг.

Промолчал, не соглашаясь. Гарри защищался. Я же видел: Малфой пытался наложить Круциатус. За такое, если не ошибаюсь, дают пожизненный срок в Азкабане. Поттер просто оказался быстрее.

Но вывод для себя сделал другой.

В реальном бою нельзя давать противнику даже шанса взмахнуть палочкой. Если бы Драко ударил молча — Гарри был бы трупом. Если бы Гарри промедлил — корчился бы от боли.

Тишина и скорость. Вот что решает.

[Запись из дневника. Середина Мая 1997 года. Перед финальным матчем.]

Вся школа гудит. Гриффиндор против Когтеврана. Решающий матч за Кубок.

Но настроение у львов похоронное. Снегг впаял Гарри отработки по субботам до конца семестра (за тот случай в туалете). Капитан команды и Ловец пролетает мимо игры.

Сам я не особый фанат этого спорта и за своих болею редко. Если и хожу на стадион, то только на матчи, где играет Джинни.

Нашел её на трибунах во время тренировки. Сидела одна, сжимая метлу так, что древко трещало.

— Это катастрофа, Алекс, — сказала вместо приветствия. — Снегг — ублюдок. Специально назначил отработку на время матча.

— Слышал, — кивнул, садясь рядом. — Гарри сам виноват, не стоило махать палочкой не глядя. Но наказание жесткое, согласен.

Джинни пнула скамейку.

— Дело не только в квиддиче. У меня был план. Гриффиндор выигрывает, все счастливы, адреналин, обнимашки... Я хотела подойти к нему. Сделать шаг, понимаешь? А теперь его там не будет.

Вздохнула.

— И самое паршивое — в команду пришлось вернуть Дина. Я пересела на место Ловца, а Дин снова Охотник. Это будет неловко. Бывший парень рядом, а тот, кто мне нужен — чистит котлы в подземелье или перебирает гнилых червей. Снегг изобретателен.

Посмотрел на неё. В глазах — обида, но за ней — стальная воля Уизли.

— Эй, — толкнул плечом. — Смотришь не туда.

— В смысле?

— Ты теперь Ловец. Ты — замена Гарри Поттера. Если поймаешь снитч и принесешь победу без него... это будет круче любых слов.

— Думаешь?

— Знаю. Гарри любит квиддич больше жизни. Если выиграете Кубок, ему будет плевать, кто там летал рядом — Дин или сам Мерлин. Он будет счастлив. А счастливый герой — легкая добыча. Возьмешь его тепленьким, на эмоциях.

— То есть план не отменяется? — она слабо улыбнулась.

— Корректируется. Выиграй этот чертов Кубок. Разгроми мой факультет (прости, Осси, ничего личного). А потом иди в гостиную и жди его. Поверь, когда он вернется из подземелий, Кубок в твоих руках будет лучшим утешением. А там всё зависит от тебя. Но мне кажется, перед такой девушкой устоять невозможно.

Она выпрямилась, глаза загорелись знакомым огнем.

— Ты прав. Я порву их. Ради него.

[Запись из дневника. Конец Мая 1997 года. Лаборатория.]

Пытаюсь вызвать Зверя.

Того самого. Черного Ирбиса, призрака гор, который проснулся во мне в ночь ревности.

Манул — это удобно. Незаметность, тишина, способность пролезть в вентиляцию. Но Манул — не боец. Если нападут, смогу только поцарапать и убежать.

Мне нужна сила и ловкость.

Стою посреди Лаборатории. Разделся по пояс. Для Манула одежда не помеха, она исчезает вместе со мной, но, может, Зверю нужно чувствовать воздух кожей?

Закрываю глаза. Пытаюсь нащупать ту ярость, прокручиваю в голове события последних месяцев. Тот холодный, режущий гнев, который превратил меня в хищника.

«Вспомни Маклаггена, — шепчет Темная половина. — Вспомни его руки на ней. Вспомни страх Драко. Вспомни, что мы можем умереть».

Злюсь. Напрягаю волю до звона в ушах.

Рывок.

Падаю на четыре лапы.

Подбегаю к зеркалу.

Из стекла смотрит... всё тот же Манул. Только шерсть стала темнее, почти угольной, а уши прижаты плотнее. Стал злее, тяжелее, но не вырос. Просто очень злой и недовольный жизнью черный кот. В принципе, это идеально отражает мое текущее состояние.

Рычу от досады (получается сиплый визг) и перекидываюсь обратно.

— Не то, — комментирует Гриндевальд, не отрываясь от книги.

— Я пытаюсь! — огрызаюсь, натягивая рубашку. — Вызываю злость.

— Ты вызываешь раздражение, — поправляет Эхо. — Ирбис появился не от раздражения. Он появился от угрозы. Ты защищал свое. Был готов убивать за неё.

Он поднял глаза, взгляд стал жестким.

— Анимагическая форма — это отражение души. Манул — это твоя суть: наблюдатель, одиночка, скрытный. Ирбис — это твоя Тень. Твоя боевая ипостась. Она выходит только тогда, когда инстинкт выживания (или защиты самки) перекрывает разум.

— То есть не могу вызвать его по желанию?

— Можешь. Но для этого тебе нужно принять свою Тень полностью. Перестать быть «хорошим парнем Алексом» даже на секунду. Ты должен захотеть крови.

Сел на пол.

Захотеть крови. Легко сказать. А если я не хочу никому зла? Если просто хочу, чтобы все отстали?

Пока получается только черный манул. Злобный пушистый шар. И, честно говоря, он мне нравится. В нем уютно.

Но чувствую: Ирбис рядом. Скребется внутри, ждет момента. И когда придет время, выпущу его. Главное, чтобы не сожрал меня самого.

[Запись из дневника. Конец Мая 1997 года. Стадион.]

Сегодня был, пожалуй, единственным когтевранцем на трибуне, который втайне желал поражения своей команде. Ну, возможно, еще Луна в своей мега-крутой шляпе в форме рычащего льва.

Матч за Кубок. Гриффиндор против Когтеврана. Финал сезона.

Сидел в сине-бронзовом море наших шарфов. Справа — мрачные Осси и Финн (поставили последние деньги на нашу победу). Слева — Бэт Вэнс, болела вежливо и сдержанно, как и подобает старосте.

На поле творилось безумие. Без Гарри Гриффиндор играл не просто зло, а яростно. Казалось, их на поле вдвое больше, чем наших.

Джинни Уизли, вынужденно пересевшая на место Ловца, была фурией.

Разгадал тактику: специально не ловила снитч. Висела над полем и, как коршун, атаковала Чжоу Чанг (нашу ловчую) каждый раз, когда та пыталась приблизиться к золотому мячику.

— Чего она ждет?! — орал Финн. — Снитч у неё под ухом!

— Тянет время, — прокомментировал сквозь зубы. — Им нужен разрыв больше чем в триста очков, чтобы взять Кубок по итогам года. Ждет, пока охотники сделают счет.

И охотники делали. Кэти Белл, Демельза Робинс и вернувшийся в состав Дин Томас работали как машины, прорывая нашу оборону. А на воротах стеной стоял Рон. Как бы я ни относился к этому парню, но тут даже я его зауважал — тащил мертвые мячи.

Счет рос: 100:30... 200:50...

Наши стонали. Сидел, сжав кулаки до побеления костяшек.

«Давай, рыжая. Сделай это. Ради любви».

И вот табло показало 300:140. Разрыв достаточный.

Джинни это увидела. Сорвалась в пике, подрезав Чжоу так нагло, что судья наверняка потянулся за свистком, но не успел.

Рука сомкнулась на снитче.

Свисток.

450 : 140.

Гриффиндор выиграл Кубок.

Трибуны красно-золотых взорвались. Видел, как Гермиона внизу прыгает и обнимает Невилла. Видел счастливое лицо Джинни.

Накрыло волной чужой радости и адреналина.

— ЕСТЬ! — заорал, вскочив с места. — Красавцы!

Забыл, что на трибуне Когтеврана. Забыл, что наши проиграли. Просто эмоции выплеснулись через край.

На автомате, в порыве эйфории, повернулся к Бэт, сгреб её в охапку и крепко обнял, приподняв над землей.

— Ты видела?! Это было круто!

Бэт охнула, но тут же вцепилась в мои плечи.

Почувствовал, как она напряглась, а потом... подалась вперед.

Её губы накрыли мои.

Это не было похоже на поцелуи с Гермионой. Там были искры, тепло и нежность. Здесь — холод, напор и вкус мятной помады.

Замер. Мозг, опьяненный победой Джинни, не сразу послал сигнал «Стоп».

Не отвечал на поцелуй. Стоял столбом, пока она целовала меня, прижимаясь всем телом, пользуясь моментом моего триумфа (и глупости).

Прошла секунда. Две.

Только потом опомнился. Мягко, но решительно отстранил её, разрывая контакт.

— Бэт... — выдохнул, глядя на неё шальными глазами.

Стояла, раскрасневшаяся, поправляя мантию. В глазах горело торжество. Решила, что победила.

— Ты сам начал, — шепнула с улыбкой победительницы.

Огляделся. Парни были слишком заняты трауром по своим ставкам, вокруг хаос, все орут. Никто не видел. Кажется.

Рухнул обратно на скамью. Радость исчезла.

Внутри поднялась волна липкого, горячего стыда.

Только что позволил другой девушке поцеловать себя. Сам обнял её.

«Ты идиот, Алекс, — сказал себе. — Ты просто феерический идиот. И это не лечится».

Гермиона там, внизу, празднует победу. А я здесь, с привкусом чужой мяты на губах.

Надеюсь, у Гермионы нет с собой бинокля. Иначе мне конец. Причем страшный — никто так и не узнает, где мои останки.

Посмотрел на Бэт. Она сияла: наконец-то дорвалась до «комиссарского тела».

Чёрт. Расслабился.

[Запись из дневника. Конец Мая 1997 года. Библиотека.]

Эйфория от победы улеглась, вернулись будни и тайны.

Гермиона снова затащила меня в библиотеку. Вывалила на стол гору старых подшивок «Ежедневного Пророка».

— Я нашла! — победно заявила она, тыча пальцем в пожелтевшую страницу газеты за 50-е годы. — Вот, смотри. Эйлин Принц.

Наклонился. На зернистом черно-белом снимке была угрюмая девочка с густыми бровями и тяжелым взглядом.

— «Эйлин Принц, капитан команды Хогвартса по игре в плюй-камни», — прочитал я. — И? Этой «девочке» сейчас лет шестьдесят.

— Дело не в возрасте! — горячо зашептала Гермиона. — Дело в фамилии! Принц — это фамилия, Алекс! Не титул, как думает Гарри. Это реальный человек. Женщина.

Скептически хмыкнул.

— Женщина? Гермиона, я же тебе говорил, что видел последствия того заклинания в туалете. Сектумсемпра. Это не просто магия, это мясорубка. Не очень-то вяжется с образом любительницы плюй-камней.

— Там не только это! — возразила она. — Гарри показывал мне книгу. Там полно заклинаний: Левикорпус, заклятие, чтобы приклеить язык к небу, Оглохни... И почерк. Он мелкий, убористый, очень... острый.

— Острый?

— Да. Нервный. Как будто автор всё время торопился или злился. Это не похоже на почерк спокойной девочки с фотографии.

Снова всмотрелся в лицо Эйлин Принц. Было в ней что-то знакомое. Этот тяжелый, недружелюбный взгляд, крючковатый нос...

— Если у неё был сын... — пробормотал я. — Он мог унаследовать учебник. И талант. И скверный характер. А фамилию матери взять как прозвище. Полукровка. Принц-полукровка.

— Именно! — Гермиона кивнула. — И если это так, то мы ищем мужчину, который учился здесь позже. Скорее всего, на Слизерине — Эйлин была оттуда.

— Допустим, — согласился я. — Но кто он? Мы его знаем?

След обрывался. В статье не было сказано, за кого она вышла замуж.

— Зачем тебе это? — спросил я, закрывая пыльную подшивку. — Гарри всё равно не отдаст книгу.

— Потому что это опасно, — серьезно сказала она. — Тот, кто придумал Сектумсемпру, не был добрым человеком. И я хочу знать, чьи мысли сейчас в голове у Гарри.

Кивнул. Гермиона права.

Глядя на фото Эйлин, я не мог отделаться от мысли, что вижу эти черты почти каждый день. Где-то в подземельях. Или за преподавательским столом. Эта угрюмость, эта замкнутость...

Но мысль ускользнула, так и не сформировавшись. Слишком много других проблем.

— Ладно, — я встал. — Принц или нищий — неважно. Главное, что теперь мы знаем: у Гарри в руках заклинание, созданное кем-то очень талантливым и очень злым.

[Запись из дневника. Конец Мая 1997 года. Лаборатория.]

— Схожу с ума, — бросил в пустоту. — Теряю контроль. Кидаюсь на людей. Совершаю то, чего раньше бы и в мыслях не допустил.

Эхо Гриндевальда стояло у Кристалла, рассматривая меня с клиническим интересом.

— Ты не сходишь с ума, — спокойно ответил он. — Ты просто перестаешь притворяться овцой. В тебе просыпается волк.

— Не хочу быть волком! Хочу быть нормальным! Пугаю друзей. Чуть не избил клиента и чуть не расплющил по стене друга.

— И что? — Гриндевальд резко обернулся. — Клиент заплатил? Заплатил. Друг замолчал? Замолчал. Ты добился результата.

Подошел ко мне, призрачная фигура нависла сверху.

— Пытаешься подавить свою Темную часть, загнать её в подвал. Но это ошибка. Сила не бывает «плохой» или «хорошей». Сила — это ресурс.

— Становлюсь жестоким. Это пугает.

— Становишься эффективным. Послушай меня, Алекс. Мир делится на тех, кто действует, и тех, кто претерпевает. Ради Общего Блага — ради спасения этого замка, ради твоей Гермионы — ты должен быть сильным.

Начал ходить вокруг, как лектор.

— Иногда, чтобы построить что-то великое или спасти многих, нужно перешагнуть через сантименты. Нужно уметь взять за горло одного, чтобы спасти десятерых. Это не жестокость. Это высшая математика судьбы. Твоя «минская» часть это понимает. Она — продукт выживания. Не души её. Используй. Слейся с ней. Стань целым. И если для этого нужно рявкнуть на дурака или сломать кому-то руку — так тому и быть.

Слушал его. И самое страшное — слова ложились на душу, как недостающие детали пазла.

«Общее Благо, — повторил внутренний голос. — Звучит красиво. Не для себя ведь стараюсь. Помогаю замку, а значит, и других спасаю. А победителей не судят».

Посмотрел на свои руки.

Может, он прав? Может, зря борюсь с собой? Если стану жестче — смогу защитить Гермиону. Удержу Замок.

— Общее Благо... — прошептал я.

Гриндевальд улыбнулся. И в этой улыбке была бездна.