Иногда Хогвартс - это просто Хогвартс (джен)

Гарри приехал на вокзал Кингс-Кросс с запасом времени. Распрощавшись с родственниками, он уже привычно направился к барьеру. Но в этот раз фокус не удался: он не прошёл барьер, а просто упёрся в стену. Гарри удивился, отошёл, попробовал ещё раз — та же стена.

Гарри ощупал ладонями пространство между девятой и десятой платформами. Кирпич был холодным, твёрдым и совершенно не магическим. Он попробовал ещё раз — стена не пускала. Юный волшебник, столкнувшийся с проблемой попасть в волшебный мир, отошёл, перевёл дыхание, представил, что входит в неё, как в прошлом году, и снова ткнулся носом в кладку. Добби, ты всё-таки добился своего!

Мозг Гарри уже начал генерировать идеи выхода из ситуации, но тут из стены выскочил запыхавшийся Рон Уизли с рюкзаком.

— Гарри, ты чего здесь топчешься? Поезд скоро отходит! Я тебя обыскался!

— Небольшая загвоздка, — объяснил Гарри. — Платформа закрыта.

Рон посмотрел на стену, потом на Гарри, потом на стену. Разбежался и через секунду уже потирал свой ушибленный лоб.

— Я знаю, что делать! — прокричал он тут же с горящими глазами. — Автомобиль отца! Мы полетим! Будем ориентироваться по рельсам.

— Ты предлагаешь угнать машину? — уточнил Гарри.

— Мы её позаимствуем, — поправил Рон. — На время.

Гарри внимательно посмотрел на Рона не как на однокурсника, а как на пациента. Перед ним стоял мальчик, который хотел приключений. Которому надоело быть шестым сыном, бедным родственником, вечно последним. Ему хотелось доказать себе и другим, что он способен на подвиг, что он не просто Уизли, а герой, но цена этого подвига — угнанная машина, запрещённая магия и реальный риск разбиться. Рон же не видел риска, он видел только шанс проявить себя.

— Я не полечу, — сказал Гарри.

— Ты чего, трусишь?

— Я не трушу, я выбираю безопасность.

Рон обиделся. Гарри видел, как сжались его кулаки, как дёрнулось горло.

— Ты вечно умничаешь! — крикнул Рон. — Ладно, оставайся! А я полечу!

Он выбежал на улицу, и Гарри не побежал за ним, зато увидел, как через несколько минут голубой форд взмыл в небо, летя неуверенно, покачиваясь и виляя зигзагами.

Гарри развернулся и пошёл в "Дырявый котёл". Он не стал вызывать такси и не поехал на метро, ему было необходимо пройтись, чтобы мысли улеглись. Дорога от вокзала до Чаринг-Кросс-роуд заняла около получаса, и всё это время Гарри прокручивал в голове один и тот же вопрос: должен ли он был остановить Рона?

С одной стороны, он уже жалел, что не остановил импульсивного товарища: "Что, если он разобьётся, я никогда себе этого не прощу". Он мог бы сказать "нет" твёрже, мог бы пригрозить или найти верные слова...

С другой стороны — у каждого человека есть незыблемое право на ошибку. Нельзя прожить жизнь за другого, нельзя запретить ему лететь, если он уже решил. Рон хотел приключений, хотел доказать себе, что он не просто "ещё один Уизли".

"Но не полёт же на угнанной машине, — возразил он сам себе. — Это не мелкая шалость, это смертельный риск. Ты не имел права его отпускать".

"А ты имел право решать за него? — парировал другой голос, тише, но настойчивее. — Ты не его мать, не отец, не опекун".

"Но если он разобьётся..."

"Если он разобьётся, это будет его выбор, ты его не толкал, ты честно сказал, что не полетишь. Предупредил об опасности и последствиях".

Так и не решив, какой вариант был бы правильнее, Гарри подошёл к пабу. Бармен Том, которому Гарри объяснил свою ситуацию, молча кивнул на камин. Недолго думая, опоздавший на поезд второкурсник бросил в огонь летучий порох, выкрикнул "Кабинет директора Хогвартса" и провалился в зелёное пламя.

Вывалился он из камина на ковёр, прямо перед столом, за которым сидели все преподаватели. Снейп, Флитвик, Спраут, Макгонагалл, Локонс (улыбающийся во все зубы) и, конечно, Дамблдор.

— ...и я считаю, что первокурсников нужно... — профессор Макгонагалл замолчала на полуслове.

Гарри стоял на коленях, обсыпанный сажей, и смотрел на собравшихся.

— Поттер, — первым очнулся Снейп, и его голос был холоден, как зимнее утро в подземельях. — Что вы себе позволяете? Ваша наглость переходит все границы!

— Здравствуйте, сэр, — ответил Гарри, поднимаясь и отряхиваясь. — Как раз на границе обычного и магического мира и возникла проблема.

— Вы вломились в частный кабинет во время совещания, — продолжал Снейп, поджав губы. — Это нарушение устава, за это полагается строгое наказание.

Гарри хотел возразить, но Дамблдор поднял руку.

— Северус, я уверен, Гарри нам всё объяснит, — мягко сказал директор.

— Мне заблокировали вход на платформу, — коротко и чётко отрапортовал Гарри. — Я не мог пройти на 9 ¾. Пришлось использовать каминную сеть.

— Все студенты должны попадать в Школу на Хогвартс-экспрессе, — напомнил Снейп. — Ваше вопиющее здесь появление — это нарушение протокола. Пятьдесят баллов с Гриффиндора.

Макгонагалл хотела возразить, но Дамблдор опередил её:

— Я предлагаю не наказывать Гарри слишком строго, — сказал он. — Он проявил находчивость. Но дисциплина есть дисциплина. Может быть, кто-то из профессоров возьмёт его под своё крыло на время отработки?

Новый учитель Защиты от тёмных искусств подскочил как ужаленный.

— Я! Я! Дамблдор, разрешите мне! Я как раз собираюсь научить Поттера писать благодарственные письма поклонникам. Это развивает чувство прекрасного и учит вежливости!

— Гильдерой, — мягко сказал Дамблдор. — Вы уверены?

— Абсолютно! — Локонс сиял. — Поттер будет писать письма моим поклонникам. Целую неделю. Это научит его смирению!

Снейп издал звук, похожий на сдавленный кашель. Макгонагалл покачала головой, но не возразила.

— Хорошо, — сказал Дамблдор. — Гарри, ты будешь проходить отработку под руководством профессора Локонса. А сейчас, — он повернулся к преподавателям, — продолжим. Гарри, ты свободен.

Гарри вдруг ясно понял, что логика здесь не работает. Никто не спросил его, почему он не прошёл на платформу, не поинтересовался, кто заблокировал проход, не узнал подробности. Они сразу перешли к наказанию. Снейпу был нужен повод проявить свою язвительность, которая, видимо, разъедала его изнутри, Локонсу — повод покрасоваться и получить знаменитого помощника, Дамблдор вёл какую-то свою игру и хотел зачем-то столкнуть его, Гарри, с Локонсом.

А правда? Правда никого не интересовала. Она была неудобной, потому что если бы они признали, что Гарри не виноват, им пришлось бы признать, что в Хогвартсе есть проблемы: неработающая платформа, которую никто не проверил, несовершенная защита, позволяющая блокировать вход ученикам, отсутствие контроля на вокзале, где взрослые волшебники не следят за тем, чтобы дети могли безопасно попасть в школу, и какие-то вредители, о которых никто не хочет говорить, но они явно есть. Признать это — значит взять ответственность, а ответственность никто не хотел брать. Легче было наказать.

И в этот момент Поттер принял решение молчать. Второй курс начинался с непонятных интриг, и с этим как-то надо справляться. Гарри вышел из кабинета директора и остановился перед горгульей. Она, как всегда, стояла неподвижно, но Гарри знал: она слушает.

— В прошлый раз я обещал тебе рассказать, что внутри, — сказал он. — Но тогда я был так расстроен, что забыл про обещание. Извини.

Горгулья чуть склонила голову. Каменное лицо не выражало эмоций, но Гарри почувствовал, что она ждёт.

— Так вот, — он вздохнул и посмотрел на дверь, за которой продолжался педсовет. — Внутри абсурд. Правила там не работают, логика молчит, а взрослые делают вид, что всё нормально.

Каменные глаза стража директорского кабинета чуть смягчились.

— Спасибо, что сказал, — прозвучал её голос, тихий и скрипучий, как старый шкаф. — Теперь я знаю, что, кажется, не хочу туда попадать.

— Я тоже, — ответил Гарри.

Он неспеша побрёл по пустым замковым коридорам. Идти в гостиную Гриффиндора было бессмысленно, так как пароля от неё он не знал. Зато было время, чтобы найти слова для того, что он чувствовал. Чувствуя себя одиноким в этом огромном Замке, Гарри нашёл скрытую нишу с узким стрельчатым окном, уселся на подоконник, достал блокнот и написал:

"Как справляться с абсурдом. Памятка для себя.

1. Не стремись понимать абсурд, достаточно его замечать.

2. Не принимай на свой счёт то, что не про тебя, не вовлекайся. Снейп злится — это его злость, Локонс врёт — это его проблема, Дамблдор манипулирует — это его стратегия.

3. Когда чужие правила абсурдны, держись за свои. У тебя есть твоя внутренняя мораль. Это и есть твой якорь, твой компас. Держись за неё!

4. Используй абсурд как информацию. Что происходит — то и цель. Каждая нелогичность — это улика. Записывай, анализируй, но не пытайся исправить — это не твоя задача.

И ещё: если обещал — держи слово."

Гарри захлопнул блокнот и улыбнулся. Сегодня он, по крайней мере, сдержал одно обещание, пусть даже и данное горгулье.

* * *

Погрузившись в свои мысли, Гарри потерял счёт времени. Очнулся он, когда услышал приближающиеся неторопливые шаги. Кто-то шёл по коридору медленно, будто разглядывая стены, словно видел их впервые. Шаги остановились рядом. Гарри поднял голову.

Перед ним стояла девочка. Светлые, почти белые волосы, огромные серебристые глаза, сонное, отрешённое выражение лица. В руках она держала журнал и странную пробку на верёвочке. Она смотрела на Гарри так, будто знала его давным-давно и искала именно его.

— О чём ты думаешь? — начала девочка с вопроса. — Твои мозгошмыги странные.

— Я думаю об абсурде, — честно ответил Гарри.

Девочка кивнула, как будто это был самый нормальный ответ в мире. Она села рядом на подоконник, свесила ноги и тоже посмотрела в окно.

— Мой папа говорит, что абсурд — это просто невидимый тоннель, — сказала она. — Если ты в нём оказался, нужно просто идти вперёд, пока не выйдешь на свет. Нарглы, конечно, прячут выход, нужно идти, не обращая на них внимания.

Гарри повернулся к ней.

— А кто такие нарглы?

— Это такие существа, — она улыбнулась, но не так, как улыбаются, когда хотят понравиться, а так, как улыбаются, когда видят то, чего другие не видят. — Они воруют вещи, мысли и даже ясность, чтобы человек начал жить в своём страхе, а не в реальности.

Гарри задумался: эти слова звучали странно, но почему-то не казались глупыми.

— Как ты с ними справляешься? — спросил он.

— Не боюсь их, — просто ответила девочка. — Я их замечаю. Это самое главное. Куда сложнее справляться с мозгошмыгами. Эти могут вызвать путаницу мыслей, а потом и размягчение мозга. Но твои мозгошмыги, — добавила она, и в её голосе послышалось искреннее удивление, — очень необычные, я никогда таких не видела. Обычно они вьются вокруг головы беспорядочно, как мухи вокруг варенья. А у тебя они... упорядоченные. Стоят рядами, как солдатики на плацу.

Гарри улыбнулся.

— Мне часто говорят, что я слишком много анализирую. Я записываю свои мысли в блокнот. Это помогает мне не запутаться.

— Так ты умеешь дрессировать мозгошмыгов? — девочка прищурилась, и в её глазах мелькнул интерес.

— Можно и так сказать. Вообще, я хочу быть психологом, — ответил Гарри, чувствуя, что этой девочке можно говорить правду. — Поэтому я тренирую свой ум. Раскладываю мысли по полочкам.

— Меня зовут Луна Лавгуд. Моя мама погибла, когда мне было девять — произнесла вдруг она. — Как мне найти полочку для такой мысли?

Гарри не ожидал такого вопроса, но почувствовал, что никак нельзя уходить от него.

— Это не твоя вина, — сказал он осторожно, глядя в её серебристые глаза. — Ты ребёнок, ты не могла её спасти. Ты можешь только помнить её и продолжать жить.

— Моя мама делала опасные эксперименты, — сказала Луна, и её голос стал тише. — Она погибла, когда один из них пошёл не так. Я была рядом и видела её тогда в последний раз.

Гарри не стал говорить "мне жаль", он знал, что такие слова часто не помогают. Вместо этого он сказал:

— Знаешь, я ведь понимаю, что ты говоришь. Нарглы и мозгошмыги — это твоё описание мира, который кажется слишком большим и страшным.

Луна подняла на него глаза, но не перебила.

— Ты не придумала себе их, — сказал Гарри. — Ты перевела свои переживания на язык, который тебе понятен. Это как переводить книгу с неизвестного языка на свой родной. Таков твой способ понимать мир и жить в нём.

— А психологи так делают? — спросила Луна.

— Психологи называют это по-другому, — улыбнулся Гарри. — Они говорят "адаптация", "создание смысла" и другие умные слова, но суть та же. Ты создаёшь свои смыслы, чтобы мир не раздавил тебя. Это очень умный способ жить.

Луна размышляла, наклонив голову.

— Значит, ты веришь, что я это всё не придумала? — наконец, спросила она с облегчением.

— Да, — кивнул Гарри. — Все эти существа не бред, а способ переводить сложные чувства в понятные образы.

Они пошли к Большому залу, где уже слышался шум приближающегося приветственного пира, и Гарри не стал ничего записывать. Потому что иногда слова, сказанные вовремя, важнее любых записей.

В Большом Холле Луна остановилась и сказала:

— Ты, наверное, очень хороший психолог: ты не сказал мне, что делать, а объяснил, что я уже делаю. И это... это правильно.

— Потому что ты уже умеешь справляться, — ответил Гарри. — Ты просто хотела знать, что это нормально.

И в этот самый момент на них налетел мальчик, который, судя по всему, подкарауливал Гарри специально. Маленький, восторженный, с фотоаппаратом на шее и глазами, которые светились так, будто он увидел рождественского кролика.

— Гарри Поттер! Ты ведь настоящий Гарри Поттер? Мальчик, который выжил! А я Колин Криви. Я твой фанат! Твоя история — это что-то невероятное! Я недавно узнал, что волшебник и должен всем своим родным показать магию, чтобы они поверили!

Одновременно с этими словами всех на минуту ослепила вспышка фотоаппарата, или вернее сказать, колдокамеры, которая сделала серию снимков со скоростью пулемётной очереди. Гарри вздохнул.

— Колин, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал не как упрёк, а как объяснение. — Я понимаю, что ты рад меня видеть. И я ценю, что ты мной интересуешься. Но есть разница между тем, чтобы быть журналистом, и тем, чтобы быть папарацци.

Колин опустил фотоаппарат.

— Что? Но я просто хочу...

— Ты просто хочешь запечатлеть момент, — перебил Гарри. — Это нормально. Но когда ты снимаешь человека, не спрашивая разрешения, ты нарушаешь его личное пространство. Папарацци делают снимки, не спрашивая. Журналист сначала узнаёт человека, а потом уже фотографирует.

— А как узнать человека? — спросил Колин, и в его голосе появилась искренняя растерянность.

— Можно просто поздороваться, затем обязательно получить разрешение на съёмку. И быть готовым, что тебе могут отказать, — Гарри улыбнулся. — Ты хочешь быть журналистом? Тогда учись видеть не только объектив, но и человека за ним.

Колин посмотрел на свою колдокамеру, потом на Гарри, потом снова на колдокамеру. Он явно переваривал сказанное.

— Извини, — наконец выдавил он, — Я просто слишком сильно обрадовался, я встретил настоящего героя.

Гарри ещё раз вздохнул: он не был героем, но, возможно, он мог бы быть примером. Он хотел объяснить Колину, что с точки зрения психологии, его фанатизм называется "идеализация": когда человек, попавший в новую среду, а в данной ситуации маглорожденный, попавший в волшебный мир, находит фигуру, которая для него становится символом безопасности, якорем в мире, который он ещё не понимает. Но смущенный Колин уже убежал так же стремительно, как и приблизился к Гарри.

— А что ему на самом деле было нужно? — спросила Луна.

— Ему было нужно не моё фото, — ответил Гарри. — Ему было нужно, чтобы кто-то сказал: "Ты здесь не чужой. Ты тоже часть этого всего."

— Он мне напомнил меня, — грустно сказала Луна. — Только я не фотографирую, а рисую людей. И не всегда спрашиваю разрешения.

Гарри посмотрел на неё и вдруг понял, что Луна права: она и Колин были похожи тем, что оба искали способ прикоснуться к миру, который казался им большим и непонятным. Оба не знали, как правильно просить о внимании, оба искали подтверждение, что они не одиноки. Но что насчёт фотографий и рисунков? Это интересный этический нюанс.

Гарри посмотрел на Луну, которая уже снова вертела в руках свою пробку, глядя куда-то вдаль. Он задумался о её словах: "Я рисую людей и не всегда спрашиваю разрешения".

— Ты знаешь, — сказал он наконец, — рисовать человека — это совсем другое дело, чем фотографировать. Фотография — это реальный момент времени, который ты украл у человека. Человек не успел подготовиться, не успел согласиться. А рисунок — это твой взгляд, твоё творчество. Это эпизод не чужой жизни, а твоего личного видения... Ну, если ты не выставляешь свои рисунки в публичной галерее, конечно.

Луна помолчала, потом кивнула, как будто соглашаясь с чем-то, что давно чувствовала, но не могла сформулировать.

— Не выставляю, конечно, — Луна улыбнулась. — Ты хочешь сказать, что я рисую не людей, а свои ощущения от них?

Гарри кивнул, и они с Луной зашли в Большой зал.

Гарри уже почти дошёл до стола Гриффиндора, когда его вдруг остановила мысль, которая должна была прийти ему в голову сразу по прибытии в Замок. Он развернулся и, не раздумывая, направился к учительскому столу. За пиршественным столом уже сидели все преподаватели. Макгонагалл что-то обсуждала с Флитвиком, Локонс вещал о своих подвигах, а Дамблдор улыбался и кивал, а сидящий с краю Снейп, как всегда, хмурился.

— Профессор Снейп, — сказал Гарри, подходя к нему. — Я должен был сказать это сразу, но... я растерялся. Рон Уизли не поехал на поезде. Он полетел в школу на заколдованном автомобиле отца. Думаю, вы должны знать.

Снейп медленно повернулся к нему. Его лицо осталось непроницаемым, но Гарри заметил, как дёрнулась его бровь.

— Вы хотите сказать, Поттер, что знали об этом и молчали?

— Я хотел сказать сразу, но меня отправили на отработку к Локонсу, и я... забыл. Простите.

Снейп недовольно поднялся и коротко бросил: "Пять баллов с Гриффиндора за задержку информации. И ещё пять — за безответственность", — и вышел из Большого зала, не оборачиваясь.

И Гарри впервые был с ним совершенно согласен в оценке своего поступка.

* * *

Прошло около часа. Гарри уже начал засыпать в своей постели под красным бархатным пологом, когда дверь в спальню распахнулась. На пороге стоял бледный, растрёпанный Рон с царапиной на щеке и сломанной палочкой в руке.

— Рон! — воскликнул Гарри.

— Отвали, я знаю, что ты скажешь, — перебил его Рон. — Что я дурак. Радуйся теперь: я разбил машину, я сломал палочку, я чуть не погиб. И всё из-за того, что я хотел доказать, что не слабак.

Гарри молчал. Он не знал, что сказать.

— Ты же не полетел со мной, вот и не лезь. — продолжал кричать Рон. — Я долетел! Почти! Если бы не эта дурацкая ива... я бы приземлился нормально!

— Ты врезался в иву? — уточнил Гарри. — И сломал палочку... И чуть не разбился... Это называется не "почти долетел", а "чудом выжил". И сейчас я просто рад, что ты живой.

Рон отвернулся. Гарри тоже не стал продолжать разговор, хотя чувствовал несправедливым то, что Рон вымещает свой гнев на нём, на Гарри. Понятно, что это классическая защитная реакция, которую в психологии называют проекцией. Рон не может признать, что он сам виноват в своём провале, потому что это разрушило бы его представление о себе как о смелом и самостоятельном человеке. А для Рона, который всю жизнь был "шестым сыном", которого всегда сравнивали с другими, это страшнее, чем разбитая машина. Поэтому он кричит на Гарри. Он сейчас не видит в нём товарища, который предупреждал его об опасности, он видит в нём свидетеля своего поражения.

Рону нужно время, чтобы пережить стыд. Когда он будет готов, он сам поймёт, что был неправ. Но не сейчас, сейчас он слишком занят тем, чтобы не признавать это.