The Blinding Lights (гет)

От лица Рэя

Без четверти семь утра над урочищем висел плотный, сизый туман, пахнущий стылой речной водой и мокрым ельником. Я свернул к усадьбе Уоллесов, мягко притормаживая у покосившейся калитки. Глушить двигатель "Форда" не стал — чугунный блок мерно рокотал на холостых, выдувая из печки в кабину сухое тепло. "Плимут" Алекс под навесом за ночь покрылся сплошной ледяной коркой. Гнать ее городской седан с низкой посадкой по раскисшей колее к насосной было чистым безумием: на первом же подъеме за лесопилкой тяжелая техника перемесит гравий в кашу, и машина намертво сядет на брюхо. Мой полноприводный пикап с высоким клиренсом и цепями в кузове подходил для этой грязи куда лучше.

Едва колеса "Форда" зашуршали по сырому гравию у забора, свет в доме погас, дверь веранды скрипнула. Алекс спустилась по ступеням. Никаких платьев или вчерашней домашней мягкости: на ней была плотная куртка строгого городского покроя, застегнутая под самое горло, практичные кожаные ботинки на толстой рифленой подошве, а волосы снова были стянуты в тугой, неподвижный узел. В руках — кожаный планшет и пузатый термос. Я снова видел перед собой детектива Флэнаган, но в том, как она привычно взялась за ручку высокой пассажирской двери и шагнула в кабину, сквозило спокойное, уже не чужое доверие.

— Доброе утро, Рэй, — она захлопнула дверь, бросив планшет на заднее сиденье. — Дорожники на связи?

— Полчаса назад вышли со стоянки управления округа, — я включил передачу, и пикап мягко покатил назад, разворачиваясь на грунтовке. — Тащат дизельный "Ингерсолл" на прицепе. Бёрк с шести утра сидит в участке, отбивается от репортеров из Кингстона. Сказал, сам замкнет на себе прессу, бумаги и координацию с Троп-Эф, а нам велел не соваться в контору до сумерек. Наша задача — не подпускать дорожников к монолиту без надзора Билла и закрыть дренаж, пока они не разворотили склон.

Алекс чуть заметно усмехнулась, глядя сквозь лобовое стекло на белесый утренний лес:

— Бёрк прав. Знает, что в четырех стенах мы сейчас только потеряем время впустую. Жми к ручью, Рэй.

У старой лесопилки подъем уже гудел. Тяжелый трехосный тягач дорожного управления застрял на первом же косогоре — на глиняном прижиме прицеп со стосильным компрессором потащило юзом к обрыву. Трое мужиков в замасленных брезентовых робах зло махали лопатами, подсыпая щебень под спаренные колеса.

— Заглуши машину, Том! — крикнул я, выпрыгивая из кабины "Форда" в липкую грязь. — Напрямик по склону не пойдешь, в промоине на мост сядешь! Бери левее, через старую лесовозную гать, там бревенчатый настил еще держит.

С помощью троса моего пикапа и отборного мата тягач кое-как выволокли на каменистую гриву у карьера. Дальше колеса не шли. До приямка насосной оставалось добрых триста ярдов по мокрому бурелому. Втаскивать туда армированные дюймовые рукава высокого давления пришлось вручную, надрывая жилы. Я сбросил куртку на капот, оставшись в грубом шерстяном свитере, и впрягся вместе с дорожниками. Алекс не стояла в стороне: она шла следом по обледенелым валунам, страхуя перегибы шлангов и помогая фиксировать стальные муфты на разъемах.

Когда в приямке запустили отбойные молотки, мир вокруг перестал существовать. В подземном бункере встал такой оглушительный, утробный грохот, что вибрировали зубы. Дизельный чад смешался с едкой белесой пылью от раздробленного камня.

Криминалист Билл в респираторе, старых защитных очках и с неизменным блокнотом в брезентовой папке стоял у самой лестницы, не спуская глаз с пневматического долота. Заметив нас, он поднял руку, приказывая бурильщику заглушить подачу воздуха. Грохот спал, оставив лишь свист выходящего давления.

— Семь дюймов прошли, Алекс, — хрипло, стянув респиратор на шею, произнес Билл. Лицо его было серым от бетонной пыли. — Сетка двойная, заводская. До кустарного монолита еще фута полтора.

— Никаких ломов на излом, Билл, — тихо, но с абсолютным профессиональным пониманием сказала Алекс. — Снимать слоями. Как только долото пойдет мягче или цвет крошки сменится на речной песок — глушить сразу.

Билл усмехнулся одними уголками глаз:

— Не переживай. Пока я стою над этой ямой, дорожники здесь даже спичку мимо лотка не уронят. Каждую пядь занесу в журнал.

— Знаю, — кивнула она. — Поэтому и спокойна.

Когда мы поднялись по скобам наверх и сели в кабину "Форда", Алекс перевела дыхание и посмотрела на меня:

— Если Билл у плиты, Рэй, за сохранность можно не переживать. Он не пропустит и миллиметра чужого волокна. Такой протокол в суде не расколет ни один адвокат.

— Билл справится, — сказал я, прогревая пикап. — Пока они долбят монолит, у нас есть три часа. Нужно пройти дренаж.

У подножия холма нас уже ждал Уайли с коренастым бладхаундом на коротком поводке. Мы начали от той самой придорожной канавы у заправки Джима, куда прошлой ночью в полубеспамятстве вывалилась Карен. Прочесывали пересохшее русло дренажа шаг за шагом, поднимаясь вверх против течения сезонных ручьев. Земля здесь была усеяна острыми кремниевыми осколками, спутанными корнями черничника и скользким валежником.

Пес Уайли глухо взвизгнул, потянул поводок в сторону раскисшей глиняной промоины под вывернутым корневищем вековой ели. Я шагнул в промоину, проваливаясь по щиколотку, и присел на корточки. Под слоем мокрой палой хвои темнело что-то массивное.

— Здесь, — позвал я, не прикасаясь к находке голыми руками.

Достал из кармана складную линейку, осторожно раздвинул ветки кончиком карандаша. В раскисшей глине лежала тяжелая мужская калоша из толстой черной резины — сорок четвертого или сорок пятого размера. На пятке четко темнел грубый рубец кустарного ремонта, залитый сырой смолой.

—Сорок пятый, — тихо сказал я, приглядываясь к заплывшему отпечатку в грязи. — Но шаг был короткий, сбивчивый. Карен буквально тонула, волочила ноги, спотыкалась на каждом ярде.

​—Да, — Алекс, опускаясь рядом на колено и внимательно осматривая разорванный край глиняного следа. — В печке у Крэйна вы нашли пряжки и люверсы от женской обуви — Своих ботинок у девочки не было. Когда она каким-то чудом вырвалась из дома в темноту, то просто схватила в сенях первое, что попалось под ноги: его огромную брезентовую куртку и эти калоши. И бежала в них через лес.

​Она указала кончиком пинцета на глубокий замес жижи под корнем:

​— Здесь она со всего маху рухнула в промоину. Нога выскользнула, калошу засосало намертво. Карен даже не стала ее вытягивать: поднялась и рванула дальше уже босиком, на одном адреналине, прямо к шоссе.

Она достала из планшета крафтовый пакет для вещдоков, аккуратно приняла от меня резину кончиками щипцов, заполнила бирку и расписалась:

— Чистая улика. Билл снимет внутри микроволокна ее шерстяного носка, а снаружи — смазку из дома Крэйна. Это намертво свяжет побег девочки с его домом.

К двум часам дня мы спустились к дорожному посту на развилке шоссе. Из телефонной будки у закрытого лесничества Алекс набрала Кингстон. Я стоял рядом у открытой дверцы, закрывая ее широкой спиной от пронизывающего горного ветра, и слышал приглушенные щелчки междугородней связи.

— Доктор Стивенс? Это детектив Флэнаган.

Она слушала внимательно, коротко кивая в такт словам врача.

— Да... Я понимаю. Никаких транквилизаторов за двенадцать часов до беседы. Мы не станем давить. Завтра в девять утра? Хорошо. Пост полиции у палаты остается до особого распоряжения шерифа. Спасибо, доктор.

Она опустила тяжелую черную трубку на рычаг и выдохнула. Белое облачко пара растаяло в воздухе.

— Спит, — сказала Алекс, повернувшись ко мне. В уголках ее губ впервые за день проступило облегчение. — Похоже, критическая фаза миновала. Врач сегодня не пустит: в крови еще остатки барбитуратов, любые показания под ними в суде разнесет первый попавшийся адвокат. Завтра утром снимут капельницы, покормят бульоном — и она сможет говорить чисто.

— Значит, до завтра не дергаем, — согласился я. — Поехали обратно к бункеру.

Но до насосной мы так и не доехали. Едва колеса "Форда" коснулись асфальта сорок второй трассы, радиостанция под приборной панелью зашипела, захлебываясь треском статики:

— Всем бортам в квадрате «Браво»! Говорит диспетчер штата, зона Мидлтаун. Борт сорок один обнаружил брошенный автотранспорт на границе Ольстера и Салливана. Темно-синий фургон, марка "Форд Эконолайн". Всем свободным экипажам — перекрыть съезды на грунтовку у старого песчаного карьера.

Мы с Алекс переглянулись без единого слова. Я втопил педаль газа в полик. Тяжелый пикап взревел, взрезая колесами серую жижу шоссе, и сорвался к перевалу.

Старый карьер лежал в шестнадцати милях к юго-западу — гиблое, глухое место, куда зимой забредали разве что браконьеры. Когда мы влетели на песчаную площадку, там уже стояли две патрульные машины Троп-Эф, тревожно мигая синими маяками в сгущающихся сумерках. Фургон стоял в дальнем тупике, загнанный задом под полусгнивший бревенчатый навес. Сверху кузов был наспех забросан еловыми лапами.

— Двигатель холодный как лед, сэр, — доложил молодой трупер штата из Троп-Эф, освещая колеса фонарем. — Стоит здесь часов двенадцать, не меньше. Номера скручены, замки целы. Внутрь пока не лазили, ждали округ.

— Правильно сделали, патрульный, — негромко отозвалась Алекс, натягивая тонкие резиновые перчатки.

Я взял с пассажирского сиденья "Форда" мощный переносной фароискатель на витом шнуре, подключил к прикуривателю и направил широкий белый луч внутрь распахнутого чрева фургона. Железо пахло сыростью, машинным маслом, прелой хвоей и застарелым человеческим страхом. Пол в кузове был застелен грубым рифленым железом, по углам темнели масляные разводы.

Алекс опустилась на колени прямо на обледенелый порожек, методично водя лучом карманного фонаря по стыкам и ребрам жесткости. Она не спешила, двигаясь буквально по квадратам:

— Рэй, держи свет чуть правее, на внутреннюю арку колеса...

Я перевел луч. В узком зазоре между обшивкой и металлической стойкой что-то блеснуло. Алекс аккуратно достала длинный анатомический пинцет. Из щели на свет показалась крошечная черепаховая заколка-невидимка — дешевая пластиковая заколка с обломанным крайним зубчиком, какими девчонки в колледже закалывают челку. На тонкой стальной пружинке намертво намотался длинный каштановый волос.

— У Карен длинные каштановые волосы, — тихо сказал я, держа луч неподвижно.

В горле встал комок. Когда Карен упала из той двери прямо мне на руки, волосы закрывали ей все лицо. Я пытался нащупать пульс на сонной артерии, осторожно отводил пряди и запутался в них пальцами.

— Завтра покажем фототаблицу Карен, — голос Алекс звучал ровно, но — Это не просто совпадение марок. Это ее заколка. Она вылетела, когда он швырнул ее на пол кузова.

Она осторожно опустила находку в стеклянную пробирку, залила пробку парафином и повернулась к дальнему углу:

— Что там у перегородки кабины?

Я присел рядом, подсвечивая угол. Там, где деревянный настил упирался в переборку, лежал широкий рулон серого армированного скотча — почти пустой, со следами грязи на клейком срезе. Рядом темнел кусок промасленной веревки и обрывок бечевки с характерным косым срезом лезвия.

—Веревкой связывал руки, — я указал на срез бечевки, а затем перевел свет на липкую ленту. — Скотч, скорее всего, шел на запястья поверх узлов или заклеивал рот, чтобы не сорвала голос, пока вез по трассе.

​Алекс молча кивнула, фиксируя рулон в перечне:

​— И то, и другое пойдет экспертам. На клеевом слое скотча могли остаться микрочастицы эпителия или волокна одежды.

—Смотрите... — я переместил луч чуть выше, на металлический заусенец на ребре перегородки.

​

На зазубрине металла, прямо на уровне плеча, висели две крошечные хлопковые нити: одна густо-синяя, вторая темно-красная.

— Фланель, — Алекс прищурилась, фиксируя волокна лупой. — Крупная шотландская клетка. У Карен под охотничьей курткой Крэйна была надета именно такая плотная рубашка. Когда она билась в темноте кузова, ткань зацепилась за металл.

Она запечатала пробирку с нитями и поднялась, глядя в темноту ельника за карьером:

— Машина привязана к девочке намертво. Теперь ни один судья не назовет это косвенными догадками. Крэйн вез ее в этом фургоне. Здесь он ее вёз, когда похитил на 42 трассе, отсюда перетащил в дом. А потом, понимая, что за ним погоня, бросив машину, пошел в леса налегке.

— Значит, он сейчас где-то в радиусе десяти миль, — я окинул взглядом темную стену сосняка, подступавшую к карьеру. — Без колес, без теплой обуви, на морозе. Ему нужно укрытие. И транспорт.

Ветер с сопок хлестнул по кузову брошенного фургона мелкой ледяной крупой. Кольцо вокруг Крэйна сужалось с каждым часом — и он, загнанный и замерзающий в темноте, не мог этого не понимать.

В конторе шерифа было накурено так, что сизый дым от дешевых сигар "Уайт Аул" стоял под потолком сплошным слоем. Телефоны на столах помощников надрывались, а сам Бёрк сидел в своем кабинете с расстегнутым форменным воротом и невидящим взглядом изучал разложенные перед ним карты дорожной сети.

Дверь скрипнула, когда мы вошли.

Мы двигались молча, слаженно, словно на автомате отрабатывали давно заученные роли: я на ходу перехватил у Алекс тяжелый кожаный планшет, освобождая ей руки, а она, едва переступив порог, машинально стянула шерстяные перчатки и выложила на край шерифского стола запечатанные крафтовые пакеты с калошей и две стеклянные пробирки с карьера.

— Фургон "Эконолайн", шериф. Брошен в песчаном карьере у Салливана, — коротко, без прелюдий доложила Алекс, присаживаясь на краешек дубового стула. — Внутри микроволокна фланелевой рубашки Карен и ее заколка. Ушел в сосняк пешком, налегке.

— А это из дренажа, — я положил рядом пакет с резиной. — Калоша Крэйна. Сорок пятый размер, смоляная заплатка. Девочка бежала в ней, потеряла в глине под корнями.

Бёрк не стал сразу хвататься за улики. Он медленно откинулся на спинку скрипнувшего кресла, зажал зубами потухшую сигару и вперил в нас свой тяжелый, немигающий взгляд из-под кустистых седых бровей. Он смотрел не на бирки вещдоков. Он смотрел на нас двоих. На то, как плечо в моем заляпанном глиной свитере естественным барьером перекрывало сквозняк от приоткрытого окна, прикрывая сидящую Алекс. На то, как на ее темной куртке лежал тот же серый известковый налет с насосной, что въелся в мои джинсы. И на то, как она, даже не глядя, протянула руку вбок — а я уже вложил в ее ладонь термос с кофе.

В цепком взгляде шерифа скользнула едва заметная, глубокая усмешка. Ни одного лишнего слова. Никаких шуток — шериф слишком хорошо понимал цену этой волчьей работе. Но этот взгляд опытного копа, подмечающего мельчайшие сдвиги в поведении людей, заставил меня внутренне подобраться.

— Сработались, значит, — глухо, себе под нос проворчал шериф.

Это не было вопросом. Скорее констатацией факта, который он для себя окончательно зафиксировал.

Алекс даже бровью не повела, продолжая делать пометки в блокноте:

— Сержант знает этот лес лучше карты генерального штаба, шериф. Без его тяги мы бы компрессор до завтрашнего вечера из ручья вытаскивали.

— Да уж знаю, на что Хоскинс годится, — хмыкнул Бёрк, и его взгляд на долю секунды снова зацепил мое лицо. В этом взгляде было нечто большее, чем служебное одобрение — молчаливое, чисто мужское "молодец, держи удар". — Ладно. Пакеты Биллу в сейф под роспись. Сами — по домам. Завтра в восемь утра встречаемся здесь, связываемся с госпиталем. Если Карен заговорит, нам понадобятся все силы, какие только остались в округе.

* * *

Во вторник к восьми утра над округом поднялся промозглый, липкий туман. В конторе шерифа пахло свежим кофе и мокрой шерстью. Алекс набрала Кингстон прямо из кабинета Бёрка. Доктор Стивенс, уже сделавший утренний обход палат, был немногословен: капельницы сняли, сознание чистое, но до десяти утра девочку кормили бульоном и делали перевязку. Врач предупредил: "Раньше одиннадцати не стоит приезжайте, дайте ей окончательно прийти в себя".

В запасе было два часа. Мы выехали не спеша, взяв с собой папку с фототаблицами подозреваемых и запечатанный пакет с найденной заколкой. На прошлой неделе, когда мы мотались в Кингстон опрашивать продавщицу в галантерее, пикап шел по верхней объездной прямо к торговым кварталам. Но окружной госпиталь стоял на холме в противоположном конце города, и срезать путь пришлось через низину — мимо товарной станции.

Низкое осеннее небо здесь казалось еще темнее от угольной копоти. Шоссе прижалось вплотную к путям локомотивного депо. За окном потянулись унылые двухэтажные каркасные дома с облупленной серой краской, зажатые между стрелочными переводами и глухим дощатым забором. Товарняк на запасных путях тяжело лязгнул сцепками, выпуская белесый пар в стылый воздух.

Алекс на секунду оторвалась от блокнота, скользнула взглядом по занавешенным выцветшим ситцем окнам второго этажа и снова углубилась в схему вопросов. Для нее это была просто серая рабочая окраина чужого провинциального городка.

А у меня под ребрами нехорошо, глухо кольнуло. Вон то крайнее слуховое окно под самой жестяной крышей. Меньше года назад я наивно думал, что если разрываться на части, то этого хватит. Угол у депо сняли здесь, в Кингстоне, только чтобы ей не мотаться по перевалам, чтобы ей было близко до ее смен у стойки в дайнере. А сам я наматывал десятки миль по обледенелым серпантинам: отпахать на пилораме, заскочить в округ помочь отцу с тяжелыми мостами в мастерской, ночами зубрить конспекты в академии шерифа и гнать обратно, валясь с ног от усталости. Я считал каждый цент, лишь бы наскрести эти проклятые сорок долларов за каморку и забить холодильник, и всерьез верил, что это и есть надежность, ради которой стоит жить.

А под самый Новый год, когда вернулся от своих из Кэтскилла, нашел пустую вешалку, распахнутую форточку и клочок бумаги на кухонной клеенке: "Ты хороший парень, Рэй, но здесь нет никаких перспектив".

Она даже не дождалась меня. Не посмотрела в глаза. Наверное, я оказался настолько пустым местом, что на меня не стоило тратить даже пяти минут честного разговора.

Я ведь сначала даже не понял. Стоял как дурак посреди промозглой комнаты в пальто, сжимал этот листок и думал, где я просчитался, сколько еще смен надо было взять. И только через неделю заправщик на углу сочувственно хлопнул по плечу: "Ты что, Хоскинс, в лесу там совсем ослеп? Тут парень на новеньком „Бьюике“ из Олбани крутился возле нее весь ноябрь".

А когда мне было смотреть по сторонам? Я головы от баранки и бревен поднять не успевал. Пару раз я попробовал залить эту муть дешевым виски в придорожном кабаке. Но потом приехал домой, наткнулся на тихий, встревоженный взгляд матери — она не сказала ни слова с упреком, лишь молча налила супу, — и мне стало так тошно и стыдно перед ней, что бутылку я отставил навсегда. Я и раньше спиртное не особо жаловал, а тут окончательно понял, что это не выход. Платить дальше сорок долларов за угол, где всё напоминало о ней не имело никакого смысла. Я собрал свои пожитки в пару брезентовых сумок, закрыл договор аренды и вернулся к родителям — в свою старую комнату на втором этаже.

Тогда меня вытащила только работа. Я зубрил уставы, выбивал у Бёрка любые лишние часы и дежурства, пока еще учился в академии, лишь бы валиться с ног без задних мыслей.

Пальцы на шершавом ободе руля сжались сами собой. Я скосил глаза на пассажирское сиденье. Алекс сидела абсолютно прямо, застегнутая под самое горло, отгороженная от всего мира своим строгим блокнотом и схемой предстоящего разговора с Карен. Женщина из совершенно другого измерения — со столичной выправкой, опытом и привычкой держать удар, до которой мне дотянуться было не под силу, да и незачем.

И эта внезапная, упрямая волна моей заботы — подставить плечо под тяжелый шланг, закрыть спиной от ветра у телефонной будки, сунуть в замерзшие пальцы свой термос — вдруг обожгла изнутри холодной настороженностью.

"Осади, Хоскинс, — зло и сухо приказал я себе, глядя на мокрый асфальт в свете фар. — Просто осади. Ты здесь на службе. Твое дело — крутить баранку, закрывать протокол и слушать старшего следователя. Не лезь со своей опекой туда, где в ней никто не нуждается. Один раз уже выслужился."

Я свернул на подъем к кирпичным корпусам окружного госпиталя. Пикап мягко затормозил у главного входа, шурша мокрым гравием под колесами.

Я заглушил двигатель. В наступившей тишине было слышно только, как остывает чугунный блок под капотом.

Алекс щелкнула замком планшета, собираясь открыть дверь, но я уже выбрался в сырой холод первым и потянул ручку с ее стороны. Просто потому, что эта высокая железная створка всегда заедала на морозе. И ни по какой другой причине.