Испытание (гет)

Приехал Борька — в отличие от Шурки мало изменившийся внешне, просто повзрослевший — и ребята, о чём-то посовещавшись в коридоре, увели Тихвина в машину. Мартуся с дядей Володей помогли Риммочке перебраться на диван в Шуркиной большой комнате — преодолеть пять этажей по лестнице она была пока не в состоянии, а нести себя категорически запретила. Шурка позвал Марту, чтобы дать ей ключи и показать, какой от какого замка. С замками всё оказалось довольно просто, а вот Шурка был хмур и задумчив.

— Куда вы его повезёте? — спросила Мартуся.

— Не скажу, — ответил Шурка неожиданно и тут же добавил, как будто извиняясь: — Не только тебе, никому не скажу. Спрячем мы его. Эта скотина — теперь важный свидетель, которого надо беречь, как зеницу ока. Ещё и врача ему хорошего придётся найти...

— Вы с Борькой — молодцы, — решила сказать она. — Платон бы вами гордился.

Но почему-то при этих её словах Шурка помрачнел ещё больше.

— За сегодняшнее мы от него по шее получили бы, за то, что недооценили этого урода и подпустили его к тебе. За то, что тебе самой пришлось отбиваться. Вот ты — молодец, это точно, и ещё Римма Михайловна... — Он покачал головой в явном изумлении. — Я раньше не видел никогда, как она это делает, только слышал, что может. Олежу напугала прямо до истерики, до сих пор трясётся. Вот это я понимаю, а не тот балаган, что по телевидению: "Ваша правая рука тяжёлая, ваша левая рука горячая..." — Он скривился. — И сразу видно: кто шарлатан и воду через экран заряжает⁽¹⁾, у того будка отъетая и самодовольная в телевизоре не помещается, а кто и правда что-то может, тому это здоровья стоит и сил. Даже стыдно, что Римме Михайловне пришлось делать нашу работу. Вот сколько ей теперь восстанавливаться?

— По-разному бывает, — ответила Мартуся честно. — Но ты не беспокойся, это опасно, только если человек с Даром один на один, а Риммочка не одна.

— Это хорошо, что не одна, — отозвался он очень серьёзно, — и хорошо, если насчёт них с Владимиром Сергеевичем мне сегодня не показалось... — Тут он немного помолчал, а затем словно решился на что-то и продолжил: — Потому что это ведь означает, что если очень долго ждать, то можно всё-таки дождаться... — Мартуся не поняла, к чему он это, но уточнять не стала. — Ладно, пойду я, пока Борька там не озверел наедине с Олежей. За ключами вечером забегу. Я ещё на обратном пути Яшу с тренировки заберу, если ты не против. Нечего ему пока одному по темноте бродить, а у Владимира Сергеевича в машине стекло прострелено...

Когда Шурка ушёл, Мартуся повесила ключи на предназначенный для них гвоздочек, а потом хотела вернуться в комнату, но у приоткрытой двери остановилась в нерешительности. Обычно после видений они оставляли Риммочку с дядей Володей вдвоём, но ведь в мороке всё было иначе?

— Володя, я не сплю, и ты вполне можешь... дышать громче.

— Как ты?

— Ничего. Полежу ещё минут пятнадцать и пойдём домой потихонечку.

— Теперь надо Якову позвонить, чтобы приехал?

— Не надо. Он и так знает, когда ко мне приходят духи, и знает, когда мне плохо. Но сейчас мне хо-ро-шо... А если ты сядешь так, чтобы я могла положить голову тебе на колени, будет ещё лучше.

— Ри-им... Ты меня дразнишь?

— Совсем немножко, самую малость. Могу извиниться и перестать.

— Зачем? Мне всё нравится... Мартуся, девочка, тебя не учили, что подслушивать неправильно?

Она толкнула дверь, чтобы открылась пошире, прижала ладони к щекам и сказала покаянно:

— Простите. Я просто... так рада за вас.

— А я-то как рад, — пробормотал дядя Володя.

Риммочка как-то очень хорошо улыбнулась ему, а потом и Марте. Потянулась сесть, держась за его руку. Дядя Володя тут же поддержал её, приобнял, прислонил к себе.

— Сейчас уже домой пойдём, — сказала она. — Мы там всяких вкусностей привезли. Яша придёт и будем... праздновать.

— Шурка обещал на всякий случай забрать его с тренировки.

— Это он молодец, конечно, а то я сам собирался. И вообще они с Борькой молодцы, отличные ребята и опера толковые — умные, цепкие, в меру рисковые, ещё и идейные, что по нашим временам вообще редкость... Только бессемейные до сих пор оба, что жаль.

Мартусе показалось, что при последних словах он посмотрел на неё как-то чересчур внимательно.

— Она ничего не замечает, Володя, — вдруг сказала Риммочка.

— Чего не замечаю? — растерялась Марта.

Дядя Володя с Риммочкой переглянулись.

— Просто Шурка давным-давно влюблён в тебя, Мартуся. Ещё с той первой поездки в Крым, мне кажется, — объяснила Риммочка.

— Не-ет... — Мартусе стало очень не по себе. — Он же...

— Он очень деликатно себя ведёт и особо на глаза не лезет, — вздохнул дядя Володя. — Но что есть, то есть.

Мартуся вспомнила оброненную Шуркой десять минут назад фразу и зажмурилась от какой-то почти невыносимой неловкости. Потом медленно подошла к дивану и присела рядом с Риммочкой.

— Мне это не нужно, — сказала она убеждённо. — Я не про Шурку — вообще. Я не хочу, понимаете?

— Понимаем, — кивнула Риммочка.

— Хотя не сказать, что нам это нравится, — добавил дядя Володя. — Но решать только тебе, девочка. А мы примем любое твоё решение.

Комната вдруг поплыла у Мартуси перед глазами, в ушах зазвенело, испуганно зашлось сердце. Она невольно вцепилась в край дивана, прикрыла глаза, а когда открыла их вновь — поняла, что что-то не так. Свет стал тусклым и шёл теперь не от люстры, включённой с наступлением сумерек, а как будто отовсюду. И картинка застыла — лица близких стали неестественно неподвижными, словно заело плёнку видеопроектора.

— Я смотрю, ты совсем освоилась здесь, — раздался внезапно странный голос за спиной; Марта резко обернулась, но не увидела никого и ничего, кроме ковра на стене. — Чувствуешь себя хозяйкой, принимаешь смелые решения... — Теперь голос звучал уже, казалось, со всех сторон, тёк в уши, проникал под кожу. — До наглости смелые, категоричные, безапелляционные... Семнадцатилетняя соплячка, уверенная в том, что тот, на котором здесь и сейчас для неё почему-то сошёлся клином свет, рядом и никуда не денется, даёт нелепый обет безбрачия за себя же тридцатилетнюю, нахлебавшуюся одиночества.

— Кто вы?! — почти выкрикнула Мартуся.

— Тебе незачем знать, кто я. Тебе достаточно понимать, кто ты. Знать своё место. Тебе оказалось недостаточно показанного в мороке, захотелось увидеть больше, заглянуть ещё дальше в будущее? Пожалуй, я помогу тебе, чтоб ты не зарывалась. Этот молодой фараон, окрылённый внезапным воссоединением твоей тётки и её пожилого воздыхателя, наберётся-таки храбрости и начнёт за тобой ухаживать. И ты примешь его ухаживания, поломаешься несколько месяцев, но потом сдашься и уже через год станешь его женой. Старшее поколение без восторга, но смирится с твоим выбором, как и было обещано, а вот твой сын тебя не поймёт. Особенно после того, как в первую брачную ночь — до того ты жениха к себе не подпустишь, для чего-то изобразишь недотрогу — ты будешь рыдать на кухне и повторять, пока не сорвёшь голос: "Не надо было!" Сыну повторять, потому что твой новоявленный благоверный будет видеть десятый сон, основательно откушав водочки, и о твоих конвульсиях так и не узнает. Но комом окажется только самый первый блин, потом ничего, стерпится — слюбится, даже удовольствие начнёшь получать со временем, особенно когда твой муженёк будет трезв, что с учётом его службы будет случаться нечасто. От такой семейной идиллии твой сын сбежит, едва ему исполнится восемнадцать лет — в армию и почти прямиком на очередную войну. Он окажется более везучим, чем его отец, и выживет, всего лишь станет калекой...

Голос звучал вроде бы негромко, но от него было не скрыться, не помогло бы заткнуть уши, некуда было сбежать. Он давил и гипнотизировал, лишал воли, слова ложились на душу тяжким грузом, смущали и опутывали. Побеждённый уже, казалось, липкий, всепоглощающий страх вновь поднимался со дна. Но одновременно где-то внутри рос обжигающий, яростный протест, что-то набухало под бешено колотящимся сердцем. А потом это что-то будто взорвалось, заглушая подлый шёпот и выжигая страх и сомнения, и Марта расслышала другие голоса: Платона, Риммочки, дяди Володи, Анны Викторовны, Нины, даже свой собственный.

"Что за чертовщина там у тебя творится? Почему всё настолько исковеркано?"

"Как бы это ни было похоже на настоящую жизнь, там есть что-то такое, чего никак не могло случиться с нами со всеми. Вот не могло и всё!"

"Это настолько неправильно, что вообще невозможно!"

"Осознать себя во сне — сложнее и важнее, чем даже просто проснуться..."

"Это твой личный кошмар, как бы больно он в остальных не отзывался..."

"Виноват только тот, кто морочит, но морок — не приговор. Пустующие страницы можно заполнить по-разному..."

"Это... сны против снов, понимаешь? И ты можешь — должна! — сама решить, во что ты хочешь и будешь верить."

— Вы лжёте, — произнесла Мартуся, стряхивая оцепенение.

— Не перебивай меня, — осадил её голос грозно. — Ты же хотела запомнить всё, что тебе скажут? Так вот, слушай и запоминай.

Мартусе стало жарко от ярости.

— Я вам не верю, — отчеканила она. — Это. Всё. Ложь. Я больше не дам себя заморочить. Если бы в мороке было такое, вы давно показали бы мне это, чтобы добить. Но там нет ничего подобного. Нет ни в мороке, нигде, вообще нет!!!

После этих слов воцарилась полная тишина. Минуту, две, три Мартуся не слышала ничего, даже собственного дыхания или сердца. Потом в тишине раздался... смешок.

— Не веришь? Ну, что ж, посмотрим, на сколько хватит твоего неверия. Сейчас ты проснёшься, потому что время морока истекло. Обнимешь своего якобы единственного, поведаешь ему полуправду о том, что видела и слышала здесь, потому что рассказать всё ни за что не осмелишься. А потом будешь с этим жить...

— Нет, — отрезала Мартуся. — Сегодня я пришла сюда за тем, чтобы поговорить с близкими о важном, и я не уйду преждевременно.

— Тебе придётся удовольствоваться...

— Нет! Это мой сон, и я решу, когда ему конец.

Сначала её хлестнули по лицу — раз, другой, третий, будто холодный жесткий ветер отвесил несколько злых пощёчин. Затем всё отдалилось, исказилось и в конце концов просто растворилось в сером мареве — совершенно непроницаемом для звуков и света извне. Марево клубилось и приближалось, будто кто-то стягивал вокруг неё глухой кокон, медленно, но неумолимо. Это должно было напугать до дрожи, до паники, перекрыть воздух, отнять волю, лишить способности мыслить. Но любовь, ярость и непонятная сила кипели внутри и жгли огнём. Приблизившись, туманная стена перестала казаться однородной. Поверхность её беззвучно бурлила, плевалась омерзительными комками, будто тянула к Мартусе щупальцы. Преодолевая отвращение, Марта шагнула вперёд, сказала громко и отчётливо: "Это мой сон!" — и сунула руку в колышущуюся серость. Рука исчезла по локоть и появилась снова, стоило её отдёрнуть. По поверхности пошла рябь, как от брошенного в воду камня. Марта глубоко вздохнула, как перед прыжком в воду, заслонила лицо локтем, представила себе комнату, из которой её выдернули несколько минут назад — обнявшихся Риммочку с дядей Володей на видавшем виды диване, ковёр на стене, люстру с тремя шарами-плафонами, тёмное окно — и рванулась туда сквозь тошнотворное нечто. В ноздри ударил тяжёлый запах, в ушах зашумело, волосы мгновенно намокли, кожа стала липкой даже под одеждой. Шаг, другой, третий...

— Мартуся, ну что ты, разве так можно?

Она всхлипнула и вслепую прижалась к Риммочке, как в детстве.

— Прости ради бога, девочка, вообще не надо было этот разговор заводить, а сегодня — и подавно...

Кажется, дядя Володя сейчас обнимал их обеих. Марта несколько раз шмыгнула носом, обтёрла солёную влагу с лица.

— Ничего, — сказала она. — Раз уж я под носом у себя не вижу... Риммочка, как ты себя чувствуешь? А то, честно говоря, очень хочется домой.

Через четверть часа они спустились во двор. К этому моменту стемнело окончательно, тихий холодный лунный вечер ощущался как облегчение. Остановились у машины, дядя Володя достал из багажника фонарик, осмотрел отверстие в стекле, включил сигнализацию. Потом, нахмурившись, глянул в сторону арки.

— Тут всё как на ладони! Даже с закрытыми глазами трудно промахнуться. Чудо, что он не попал, отстреляв всю обойму. Ты что, петляла, Мартуся?

— Нет, и не думала. Я до первого выстрела и не подозревала, что он вооружён. Меня просто... толкнули. Довольно сильно, так что я в сугроб улетела и ударилась. Зато именно поэтому, скорее всего, и осталась цела.

— Точно толкнули, не сама поскользнулась?

— Нет. — Марта выпустила Риммочкин локоть и отошла на несколько шагов. — Кажется, я вот здесь была, а оказалась там. — Она кивнула в сторону сугроба. — Сами понимаете, так мне было не поскользнуться.

— То есть оттолкнули с траектории пули, судя по всему, той, что угодила в домофон. Его, кстати, срочно менять придётся. Ну и кого нам благодарить?

— Я никого не видела, пока вы с Шуркой во двор не вышли.

— Вот и я не видел — ни в подъезде, ни во дворе, хотя подъездов тут всего два и спрятаться особо негде. То есть или неизвестного спасителя должен был видеть Шурка, спускавшийся с последнего этажа, но тогда он наверняка упомянул бы об этом, или наш герой, как настоящий камикадзе, проскочил на улицу мимо палившего в белый свет Тихвина, или...

— Или это был Платон, — закончила за него Марта.

Дядя Володя смотрел на неё сочувственно и молча, поэтому она торопливо продолжила:

— В среду у аптеки он точно был, и это он устроил так, что ледяная глыба рухнула. Вы можете мне не верить, но я это точно знаю, я его там видела — из машины уже, когда вы нас увозили.

— Так я верю, Мартуся, — сказал дядя Володя дрогнувшим голосом и протянул ей руку. — Кому другому не поверил бы, а тебе — в смысле, вам обеим — как себе верю... Да и потом, — продолжил он через некоторое время, — я ведь у сквера в машине долго просидел, больше трёх часов, и задремал в конце концов, потому что на редкость тихо и спокойно было. А потом вдруг вскинулся, причём не от грохота, потому что это одоробло прямо у меня на глазах рухнуло, а... сам не знаю, от чего. Так что, может, и правда Тошка меня разбудил или, вон, Римма, которая тоже ночью с криком проснулась от ощущения опасности. А этот финт с глыбой — такое на него очень похоже: уронил ювелирно, уродов этих напугал и поранил, но даже не покалечил всерьёз никого. Кровожадным он никогда не был... и там, выходит, не стал.

— Сильные духи такое могут, — тихо проговорила Риммочка. — А присутствие Платона я время от времени чувствую рядом с Мартой или Яшей...

— Но ты никогда не говорила! — выпалила Мартуся.

— А зачем? Ты ведь и так знаешь, что любовь никогда не перестаёт. Поэтому так и не дала себя увезти...

— ... Яков Платонович, Вы поняли, что только что произошло? Наша девочка полностью перехватила контроль над мороком, влила в него силу, которой у неё внезапно оказалось в избытке, и тем самым продлила его существование на несколько часов, чтобы иметь время и возможность для важнейшего разговора.

— Воистину, ещё одна юная Амазонка в нашем семействе.

— Не вижу здесь ни малейшего повода для иронии...

— И в мыслях не имел иронизировать, мой свет, не обижайтесь. Я уже давно и глубоко проникся исключительной правильностью выбора нашего с вами правнука. Но при всём при том, признаюсь, ничего настолько... ошеломительного я от Мартуси сегодня не ожидал. И те, кто это устроил, уверен, тоже не ожидали, иначе никогда не допустили бы подобного усиления семьи, у которой теперь будут не только бесценные сведения о надвигающемся смутном времени, но и ещё один человек с Даром. Вот только с каким Даром, Аня? Вы поняли? Потому что я, увы, нет.

— Мне кажется, ответа на этот вопрос ещё вовсе не существует, Яков Платонович. Возможно, что это решение Мартусе предстоит принять самой.

1) Зарядка воды от телевизора — это феномен конца восьмидесятых — начала девяностых годов в СССР, связанный с деятельностью экстрасенса Аллана Чумака. Во время телесеансов он молча пасовал руками перед экраном, "заряжая" банки с водой, которую зрители ставили перед телевизорами, веря в её целебные свойства.

Вернуться к тексту