Что-то старое, что-то новое, что-то взятое взаймы (джен)

Потянулись мрачные годы. Годы, когда тени в Чахтицком замке стали гуще, а крики — привычнее птичьего пения. Леди Батори продолжала свои изыскания: магия крови, магия страха, алхимия боли. Она верила, что именно на пересечении этих потоков сокрыт секрет вечной юности.

Лаборатория графини работала без остановки. Эржебет, движимая советами «ворожеи Торко» и подогреваемая жестокостью Анны Дарвулиа, искала все более изощренные способы «выделить эссенцию молодости». Она верила, что ужас и боль перед смертью высвобождают некий чистый концентрат жизни, который можно уловить и обратить себе на пользу. Зеркальце-крестраж, которое леди Батори теперь всегда носила с собой, словно питалось этой жестокостью — в его глубине те самые огоньки вспыхивали все ярче и чаще.

Между тем, аппетиты Торко росли. Голос ее становился настойчивее, требовательнее.

— Этого недостаточно, — шипел он из зеркал, когда Эржебет, уставшая после очередной пытки, смотрела на свои окровавленные руки. — Ты скрываешься, как крыса в норе, а должна парить орлом! Эта жалкая власть над несколькими деревнями — насмешка. Представь, что ты могла бы делать, будь у тебя власть над целым краем! Мы могли бы проводить опыты в сотни раз масштабнее.

Эржебет знала: наставница права. Да, у нее был замок, земли, сотни подданных. Но она все равно ощущала стены. Оковы. Слухи ползли по округе, пасторы и монахи смотрели слишком пристально, и мужу приходилось все чаще использовать свое влияние, чтобы гасить скандалы.

В 1593 году началась война с османами — та, что позже получит название Долгой, Тринадцатилетней. Ференц Надашди, и без того вечно отсутствующий дома, вновь отправился воевать. Его неспроста называли «Черным рыцарем Венгрии» — он жил войной и в полной мере соответствовал своему прозвищу. Для Эржебет это означало одно: свобода. Она оставалась хозяйкой всех его владений, полноправной госпожой.

«Ворожея Торко» — голос, отражение, наставница, воображаемая колдунья — становилась все требовательнее. Ей было мало крови простых служанок, мало власти графини в пределах ее земель.

— Ты тратишь силы впустую, — нашептывала она Эржебет. — Зачем прятаться? Разве не видишь — твоя власть конечна? Пока ты ограничена Чахтицами, тобой все еще могут управлять. Церковь, король, чужие взгляды… Разве этого мало, чтобы понять: нужна новая ступень?

Эржебет, чей рассудок был уже серьезно поврежден, все же сохраняла остатки прагматизма. Она понимала, что открытый захват власти — безумие. Но идея Торко о расширении влияния пришлась ей по душе. Если нельзя стать королевой силой, можно стать теневым кукловодом.

И она начала плести паутину. Используя свое колоссальное богатство, она стала давать огромные суммы в долг высокопоставленным дворянам, а затем и самому королю. Деньги — лучший рычаг влияния. Одновременно ее муж, Ференц, снискал себе славу на полях сражений, что еще больше укрепляло положение семьи. Эржебет искусно играла роль рачительной и благочестивой хозяйки. Она помогала вдовам погибших солдат, жертвовала на церкви, устраивала благотворительные приемы. Эта тщательно выстроенная видимость позволяла ей заминать любые скандалы.

Но чем больше была ее власть, тем ненасытнее становились ее эксперименты. Собственных служанок и крестьянок уже не хватало, и тогда ее доверенные слуги, верные как псы, начали похищать девушек из других регионов. Путниц, сирот, бродяжек — тех, чье исчезновение не вызовет большого шума. Чахтице превратился в настоящую бойню, за стенами которой разворачивались сцены неописуемого ужаса.

Все человеческие чувства — привязанность, дружба, любовь, даже простая симпатия — оказались для Эржебет недоступны. Они умерли в момент создания первого крестража. Родив шестерых детей, она не почувствовала к ним ровным счетом ничего и, следуя аристократической традиции, каждый раз передавала их кормилицам и гувернерам. Близость с младенцами, считала она, могла нарушить ее хрупкую гармонию, внести в ее ауру хаос, пагубный для красоты. К тому же, грудное вскармливание портит фигуру, а бессонные ночи крадут свежесть кожи.

Всех людей графиня оценивала теперь исключительно с точки зрения их полезности. Супруг был полезен: он был богат, влиятелен, находился в ее власти и всегда был готов прийти на помощь. Анна Дарвулиа была ценна своей безграничной жестокостью. Другие слуги — слепым повиновением. Эржебет Батори могла сыграть милость или благодарность, но это была лишь холодная, расчетливая маска. Единственным объектом ее настоящей, болезненной одержимости оставалась «ворожея Торко», чей образ в ее сознании приобрел почти божественные черты.

В своих поисках новых источников силы Эржебет не ограничивалась людскими ресурсами. Она, как ученый-еретик, искала знания везде, где могла. Доходили слухи, что она вела тайные переговоры с одним из древних вампирских кланов, скрывавшихся в Карпатах. Ее интересовали их секреты долголетия и манипуляции жизненной силой. Хотя вампиры, с их четким кодексом и подозрительностью к смертным, вряд ли пошли на сделку, сам факт таких попыток говорит о масштабе ее безумия.

Все шло вполне неплохо для леди Батори, однако в 1601 году, в жизнь Эржебет вернулось давно забытое чувство — тревога. Источником ее был ее собственный муж, Ференц Надашди. Вернувшись из похода, он внезапно тяжело заболел. Его могучее тело, привыкшее к войне и лишениям, вдруг оказалось подточено какой-то странной хворью. Врачи разводили руками, лекари предлагали отвары, но болезнь все равно ложилась тенью на его лицо. Лихорадка свела в могилу многих сильных мужчин, и «Черный рыцарь» оказался на грани.

И тут в душе Эржебет что-то дрогнуло. Не жалость, нет, — это чувство было ей недоступно, — а холодный, прагматичный расчет. Она не ненавидела супруга, отнюдь. Ференц был ей удобен и полезен. Его власть, его богатства, его имя — все это создавало щит, за которым она могла творить что угодно. Он заминал скандалы, прикрывал ее «чудачества», удерживал любопытные взгляды подальше от Чахтицкого замка. И еще — он не мешал. Он был воином, его почти не было дома, и в том заключалась его особая ценность: он был мужем, который не претендовал на ее время. Без него ее положение могло пошатнуться.

И тогда графиня предложила ему невероятное.

— Есть способ, — сказала она, склонившись над его ложем, — способ обрести силу, недоступную простым смертным. Защитить себя от болезни, от смерти. Стать… больше, чем человек.

Она осторожно, не вдаваясь в чудовищные подробности, нарисовала ему радужную картину крестража — вечной жизни, неуязвимости, могущества. Она говорила о нем как о величайшем даре, умалчивая о цене.

Но Ференц, хоть и не был магом, был опытным, искушенным в интригах воином и политиком. Его ум, отточенный на поле боя и при дворе, учуял подвох. Идея показалась ему неестественной, отталкивающей. Он смотрел в горящие глаза жены и видел в них не заботу, а одержимость.

— Нет, — хрипло ответил он, отворачиваясь к стене. — Я прожил жизнь как воин и как воин умру, если будет на то воля Господа.

Эржебет отступила, затаив в душе обиду и раздражение. Какая-то часть ее, еще не окончательно захваченная безумием, возможно, даже облегченно вздохнула, но Торко восприняла отказ как личное оскорбление.

— Он знает, — шептала наставница в зеркале. — Он догадался. Разве ты не видишь, как он смотрит на тебя? Он знает, что ты сама уже совершила ритуал. Он может выдать тебя. Мужья бывают опаснее врагов.

— Но он полезен, — пыталась возразить леди Батори.

— Пока. Но все тайное, дорогая, рано или поздно становится явным. Он человек умный. Он сложит два и два. И тогда?

Эти слова проросли семенами сомнений. Сначала Эржебет пыталась сопротивляться. Ференц поправился, вернулся к делам, и жизнь вошла в привычную колею. Но годы шли, паранойя крепла, и вот уже графиня начала замечать то, чего раньше не видела: задумчивый взгляд мужа, его вопросы о ее «исследованиях», его нежелание слепо финансировать все ее проекты. Ей везде мерещился скрытый подтекст, невысказанное подозрение.

К 1604 году Торко удалось продавить леди Батори окончательно. Паранойя достигла пика. Ференц из союзника превратился в главную угрозу ее бессмертию.

— Он должен уйти, — советовала ворожея. — Пока не стало слишком поздно. Пока он не рассказал все королю или палатину. Пойми, я хочу лишь помочь тебе.

И Эржебет, чья душа уже почти полностью принадлежала темному альтер-эго, поддалась. Используя свои познания в ядах и темной магии, она подготовила зелье, действие которого было медленным и похожим на изнурительную болезнь. В начале января 1604 года Ференц Надашди, «Черный рыцарь Венгрии», скоропостижно скончался прямо во время военного похода. Официальной причиной назвали последствия старых ран и внезапную горячку.

Теперь Эржебет была свободна и несметно богата. Она унаследовала все состояние мужа.

Впрочем, было кое-что о чем леди Батори пока не подозревала: перед смертью Ференц, мучимый предчувствиями, поделился странным разговором с женой со своим старым другом и соратником, Дъердем Турзо — могущественным аристократом, который вскоре должен был стать палатином Венгрии, вторым лицом в государстве после короля. Он рассказал приятелю о необычном предложении супруги: заключить душу в предмет. О магии, от которой у него холодела кровь.

И Турзо прекрасно понял, что это значит: в отличие от Ференца, Дьердь Турзо был магом. Пусть и не афишировал это, но он происходил из старого волшебного рода и прекрасно понимал, что такое крестраж и каковы его последствия. Если раньше у него могли быть лишь смутные подозрения насчет эксцентричной графини, то теперь эти подозрения обрели жуткую конкретику. Он не стал действовать сразу, — Турзо был осторожным политиком, а подозрения все же требовали тщательной проверки, — но с этого момента судьба Эржебет Батори была предрешена.

Сама же Эржебет, опьяненная свободой и вседозволенностью, даже не подозревала об этой угрозе. В Чахтицах царила новая эпоха: никем и ничем не сдерживаемая, графиня могла предаваться своим опытам так, как никогда прежде. А «ворожея Торко» уже шептала ей о новом шаге.

— Один якорь для души — это риск, — говорила она. — Что, если его найдут и уничтожат? Ты должна создать еще один. Запасной. Чтобы быть в полной безопасности.

Логика была безупречной для параноидального ума. Леди Батори, уже полностью отождествившая свои цели с целями Торко, согласилась. Ритуал второго крестража был еще более чудовищным, чем первый. В качестве «катализатора» была использована не одна, а несколько жертв, агония которых, по замыслу Торко, должна была придать новому вместилищу души дополнительную силу и крепость. Предметом для крестража стала изящная золотая игла для волос — такой же символ красоты прекраснейшей Эржебет, как и зеркало.

Второй крестраж добил последние остатки человечности графини, и теперь ничто не могло остановить ее падение в пропасть. Та хрупкая перегородка, что еще отделяла остатки разума Эржебет от всепоглощающего безумия, рухнула. Теперь голос «Торко» звучал не извне, а изнутри — это был ее собственный внутренний монолог, ее единственная истинная реальность.

Внешне же «Прекраснейшая Эржебет» оставалась все той же ослепительной аристократкой. На приемах она была умна, остроумна и обаятельна, ее пожертвования на благотворительность становились все щедрее, а влияние при дворе — все прочнее. Но это была лишь идеально отрепетированная маска. Под ней скрывалась сущность, одержимая единственной маниакальной идеей: любой ценой сохранить молодость и красоту, обрести истинное бессмертие.

Чахтицкий замок окончательно превратился в ад на земле. Лаборатория графини больше не была просто местом для опытов; она стала сакральным пространством, где совершались кровавые ритуалы. Теперь Эржебет не просто «экспериментировала» — она служила своей идее с фанатизмом жрицы темного культа.

Ее верные приспешники — Доротея Семтеш, Илона Йо, Катарина Беницки и юноша Янош Уйвари — превратились в бездушные инструменты ее воли. Они не просто помогали — они участвовали в ритуалах, веря, что служат великой цели.

Управляющий замком, Бенедикт Десео, в ужасе наблюдал за происходящим, но страх перед графиней и ее могуществом был сильнее угрызений совести. Позже он расскажет, как девушек, купленных или похищенных по всей округе, заставляли раздеваться догола. Эржебет, облаченная в белые одежды, собственноручно истязала их с хладнокровной, почти научной жестокостью.

Апогеем всех творимых бесчинств стали знаменитые «кровавые ванны». Это был не просто варварский обряд, а сложнейший ритуал. Кровь юных жертв смешивалась с травами и редкими минералами в огромной каменной купели. Графиня погружалась в эту ужасную субстанцию, повторяя заклинания, и искренне верила, что таким образом может впитать в себя самую суть юности и поглотить чужую жизненную силу.

Ее безумие уже не знало границ и не ограничивалось стенами Чахтице. Во время ее визитов в свой венский особняк монахи, жившие неподалеку и привлеченные душераздирающими криками пытаемых жертв, в гневе швыряли горшки в стены дома леди Батори. Но кто же посмеет официально обвинить самую богатую и влиятельную женщину Венгрии, в должниках которой ходил сам король? К тому же, пропадали в основном крестьянки, сироты, да служанки — те, чья жизнь ничего не значила в глазах сильных мира сего.

Может быть, все это и сошло бы ей с рук, как сходило долгие годы. Крики в подземельях замка, исчезновения крестьянских дочерей, страшные слухи, которые боялись проверять даже монахи, — все это тонуло в золоте, во влиянии и в страхе. Но однажды голос «ворожеи Торко» предложил нечто большее.

— Ты тратишь себя на грязь и чернь, — шептала наставница из зеркала, ее лицо то и дело расплывалось в красноватых отблесках свечей. — Их кровь бедна, в ней мало силы. Их жизненная сила ничтожна. Чтобы достичь истинного бессмертия и красоты, нужна эссенция чистых кровей. Кровь тех, кто с рождения наделен властью и силой. Кровь аристократок. Она чище, насыщеннее. Она веками напитывалась властью, деньгами, роскошью. Ты сама — дитя высшей крови. Разве не чувствуешь, как она отличается? Грязнокровки никогда не будут ровней чистокровным!

Эржебет, давно утратившая способность сомневаться в словах своего «гуру», кивала. Ей и самой начинало казаться, что простой люд больше не дает желанного эффекта. Каждая новая ванна крови казалась слабее прежней, каждая жертва — «не такой».

Мания величия и научная одержимость слились воедино. Леди Батори уже не видела в знатных девицах людей — лишь ценный реагент, более качественный, чем предыдущие. В 1609 году она совершила свою главную и последнюю ошибку: под предлогом обучения придворным манерам и светской мудрости она открыла в своем замке пансион для дочерей самых влиятельных семей Венгрии. Это был гениальный и чудовищный план: жертвы сами должны были прийти к ней, ослепленные престижем учебы у «Прекраснейшей Эржебет».

Весть разнеслась быстро. Кому бы не польстила перспектива, что его дочь получит образование под покровительством самой Эржебет Батори? Родители посылали в Чахтице своих девочек с радостью и гордостью, предвкушая, что после такого «пансиона» их чада будут блистать при дворе.

Первые недели все шло по плану. Замок наполнился звонкими девичьими голосами. Уроки, прогулки, музыка — видимость была безупречной. А по ночам в подземельях звучали уже иные звуки: безумная Эржебет проводила свои «эксперименты» с новым, «элитным материалом», веря, что наконец-то найдет формулу вечности. Теперь жертвами становились не безвестные крестьянки, а дочери дворян. Их кровь казалась графине «слаще», а ее кожа после таких ритуалов сияла сильнее, чем когда-либо прежде.

— Чувствуешь? — улыбалась Торко. — Вот что значит настоящая сила. Вот что значит кровь, напитанная веками власти.

Но игра с огнем всегда сжигает игрока. Вскоре выяснилось: все девушки, прибывшие в пансион, мертвы. Когда в замок ворвались обезумевшие от беспокойства родители, сопровождаемые местным священником, их взорам предстала ужасающая картина: в главном зале лежали тела бездыханных девушек. Сама графиня, бледная и прекрасная в своем притворном горе, с рыданиями объяснила: мол, одна из воспитанниц, охваченная завистью к чужим украшениям, в приступе безумия заколола подруг, а затем покончила с собой.

Расчет был на то, что скандал удастся замять, как и предыдущие. Но на этот раз все было иначе. Пропажа безродных крестьянских девок — одно дело. Смерть дочерей могущественных баронов и графов — совсем другое. Гнев знати был страшен. Десятки жалоб хлынули к королю Матиасу II, и тот, неохотно, но был вынужден реагировать.

Король поручил расследовать все самым тщательнейшим образом своему палатину — Дъердю Турзо. Тому самому, кому Ференц Надашди когда-то на смертном одре доверил свои подозрения о странных делах жены. Тому самому, который к этому моменту уже убедился наверняка: Эржебет Батори создала таки крестраж и поплатилась за это собственным разумом и собственной душой. Кровавая графиня стала нешуточной угрозой и требовала устранения.

Матиас II, кстати, был должен леди Батори огромную сумму денег. И Турзо, искусный политик, использовал и это: он представил расследование как идеальный способ для монарха избавиться от долга, а заодно и укрепить свою власть, покарав вышедшую из-под контроля аристократку.

Расследование, начатое палатином, было беспрецедентным по своему размаху. Оно длилось месяцами. Было собрано более трехсот свидетельских показаний — от перепуганных крестьян до бывших слуг замка, чьи души были надломлены увиденным. Картина злодеяний, вырисовывавшаяся из этих рассказов, была настолько чудовищной, что даже видавшие виды судьи содрогались.

Сама же Эржебет, когда ее приперли к стенке, пыталась выкрутиться, заявив, что все зверства — дело рук ее вышедших из-под контроля слуг, а она, бедная женщина, была их заложницей в собственном доме, слишком слабой, чтобы быть способной им противостоять. Однако вскоре эта ложь рассыпалась, как карточный домик, когда ее сообщники — Доротея, Илона, Катарина и Янош — под пытками начали давать показания. Они, пытаясь спасти себя, топили друг друга, а в конечном счете выдали и свою госпожу.

Матиас II, находясь в ярости и опасаясь народного бунта, требовал для леди Батори немедленной казни. Его мотивы были и политическими, и финансовыми: казнь позволила бы снизить напряженность в обществе, показать народу и мелкому дворянству, что власть с ними заодно, конфисковать несметные богатства Батори и списать огромный долг. Но Дъердь Турзо, палатин Венгрии, стоял насмерть. Он не отступал от своей позиции: никакой казни — только заточение.

Для света это выглядело как акт милосердия или уважения к знатному роду, но истинная причина была известна лишь узкому кругу посвященных. Турзо, как маг, понимал: казнь для Батори — это не конец. Если душа Эржебет, привязанная к крестражам, не упокоится, она сможет переродиться. И существо, которое вернется, будет лишено даже тех призрачных остатков человечности и разума, что еще теплились в графине. Оно будет чистым, концентрированным злом. История знала такие случаи, и этот опыт был сугубо негативным: уничтоженные темные колдуны воскресали под чужими именами, но с еще более жгучей жаждой крови и власти.

А значит, прежде чем убить Эржебет, нужно было уничтожить ее крестражи.

Турзо не мог открыто заявить королю о крестражах. Дела магов должны были оставаться тайной для немагического мира. Ему пришлось вести тонкую политическую игру. И тут ему на руку сыграло одно обстоятельство: в ходе расследования всплыли факты жестокого обращения с крепостными и со стороны других аристократов. Масштабы, конечно, не шли ни в какое сравнение с бойней в Чахтице, но сам факт был неприятен. Открытый процесс с казнью мог подтолкнуть недовольных к разоблачениям других знатных семей. Чтобы избежать скандала, порочащего все дворянство, король был вынужден уступить. Эржебет Батори приговорили к пожизненному заточению в ее же замке.

Ее замуровали в одной из комнат, оставив лишь небольшое окошко для передачи пищи. Первое время ее навещали редкие родственники, а особо алчные даже растаскивали сокровища из опустевших покоев, но истинная цель заточения была иной: пока графиня томилась в своей камере, закованная в антимагические наручники, нейтрализующие ее способности, и писала мемуары, в замке велась другая, невидимая миру, но очень значимая работа — поиск крестражей.

Конечно же, об этом нельзя было сказать королю. Для Матиаса II все это были бы сказки, ересь, чушь. Да и сам Турзо не хотел раскрывать свою природу мага. Он обратился за помощью к сообществу венгерских чародеев, и те поддержали его. Вместе они провели древний и сложный обряд поиска крестражей — ритуал, разработанный много веков назад. Когда дым от священных трав рассеялся, маги с ужасом увидели результат: не одна, а две точки пульсировали карте. У Батори было целых два крестража и это, безусловно, объясняло глубину и скорость ее падения.

Однако ритуал указывал лишь на область — огромный замок Чахтице. Точное местоположение предстояло найти вручную. Это была ювелирная, кропотливая работа. Маги по очереди проверяли заклинанием на выявление скрытой души тысячи предметов: каждую вазу, каждое зеркало, каждую книгу в библиотеке. Поиски растянулись на годы.

И вот, 21 августа 1614 года, произошло знаковое событие — был найден второй крестраж Эржебет. Первый маги обнаружили годом ранее, но уничтожить сразу не решились. Итак, в тот самый момент, когда серебряное зеркальце, содержащее в себе частицу души леди Батори было уничтожена, женщина, которая уже разменяла пятый десяток, внезапно пожаловалась охране на необычный, пронизывающий холод в руках. Она пока не понимала, что это значит, но чувствовала: что-то сильно не так. Спустя несколько часов был уничтожен и второй крестраж — золотая игла, тщательно запрятанная в полую ножку кровати.

На следующее утро стража обнаружила графиню Эржебет Батори мертвой. На ее лице застыла гримаса невыразимого ужаса и пустоты, словно из нее выдернули саму суть. Она умерла не от старости и не от голода. Она умерла в тот момент, когда ее расщепленная душа, лишенная своих якорей, обратилась в ничто.

Антонин Долохов замолчал, его рассказ был окончен. В хижине наступила тягостная тишина, нарушаемая лишь треском огня в камине.

— Такова была история моей далекой родственницы, — наконец произнес он. — Она могла бы стать великой женщиной. Но один неверный шаг, одно согласие на темный ритуал — и все ее величие обратилось в прах. Крестраж — это не путь к бессмертию, это путь к потере себя. И самое страшное, что человек, идущий по нему, до самого конца уверен, что он прав. Совершила бы прекраснейшая Эржебет подобное, не будь у нее крестражей? Возможно. Но ее жестокость проявилась бы в привычных для того времени формах, а не обрела бы столь безумных масштабов. Что было бы, казни ее без уничтожения крестражей? О, вряд ли что-то хорошее. Тогда история Венгрии, да и всего магического мира, могла бы получить куда более жуткое продолжение. Как бы то ни было, все случилось так, как случилось. Кровавая графиня упокоилась отнюдь не с миром, но навсегда, а Чахтицкий замок остался стоять, и в стенах его, говорят, и поныне слышны стоны и крики. Легенды утверждают, что духи тех, кто был принесен в жертву во имя безумной мечты, так и не обрели покоя.