Гермиона, Дагворт-Грейнджеры и многие другие (джен)

Два дня спустя, за завтраком, Булстроуды получили письмо от Крэббов. Его принесла красивая породистая сова, и по одному виду конверта с тяжелой семейной печатью было понятно, что писали именно главе Дома Булстроуд.

Мистер Булстроуд прочитал его. Его широкие плечи напряглись, ноздри раздулись. Он несколько секунд смотрел на письмо, а потом с такой силой ударил кулаком по столу, что подпрыгнули чашки. Миссис Булстроуд тоже прочитала письмо и молча вернула его мужу.

Крэббы не разрывали помолвку окончательно. Пока. Но разговоры о будущем браке прекращались: семье требовалось время всё обдумать.

— Ты хоть понимаешь, что натворила? — спросил отец.

Миллисент шмыгнула носом.

— Такую партию тебе нашли! — отец ткнул пальцем в письмо. — Единственный наследник. Земля. Ферма. Деньги. Всё за тебя устроили. Что ещё надо было?

— Я как раз и не хотела, чтобы его у меня отняли!

— Да кто его у тебя отнимал?

— Браун!

Мать фыркнула.

— Ох, дурында ты, дурында! С чего ты вообще решила, что такой, как Браун, нужен твой Винс?

Миллисент даже удивилась.

— Он же богатый наследник.

— Это для тебя важно, — сердито отрезала мать. — Потому что у нас денег книззл наплакал. Для тебя Винс Крэбб — отличная партия. Земля, ферма, деньги, один сын.

— Ну вот.

— Что «ну вот»? У Браунов-то всё иначе!

Миллисент нахмурилась.

— Почему это?

— Потому что у них по женской линии наследуют. Она сама наследница. И денег у неё самой хватает. Потом, у Браунов девки всегда были красивые и женихов у них всегда была куча — только выбирай. Так что твоей Лаванде точно незачем лезть в чужую помолвку только потому, что у отца Винса большая ферма. За ней самой очередь будет стоять! А за тобой никто бегать не будет, особенно если такой же дурой останешься, как сейчас.

Миллисент открыла рот, собираясь возразить, но мать отвесила ей лёгкий подзатыльник раньше, чем она успела придумать что-нибудь подходящее. Дочь обиженно засопела, но промолчала.

Миссис Булстроуд продолжала:

— И ты для Крэббов была бы хорошей партией, они тоже тебя не из милости брали. У них один ребёнок. Один. А ведьмы из семьи Булстроуд поколениями рожают по пять, шесть, восемь детей. Женишь единственного сына на Булстроуд — через двадцать лет дом опять полный. Крэббы прекрасно знали, что получат.

Отец коротко кивнул. Именно это когда-то и было одним из главных доводов на переговорах с Крэббом.

— Но ему же Браун нравится, — упрямо сказала Миллисент.

Отец раздражённо рыкнул:

— Да плевать, кто ему в двенадцать лет нравится. Ранние помолвки для того и заключаются, чтобы из-за каждой юбки семьи заново не договаривались. До свадьбы пусть хоть гарем заводит, как у арабского халифа. Какая тебе разница? А после полного магического брака по старым законам он тебе всё равно изменить не смог бы.

Миллисент мрачно посмотрела на письмо.

Мать продолжала, уже спокойно, без крика:

— На самом деле, Милли, тебе с этой кошкой очень повезло. Если бы ты закончила проклятие, Браун одним испугом бы отделалась, зато нам бы пришлось несладко. На всю семью ополчились бы и Брауны, и Клермонты, и Селвины, и вся их родня. Ещё неизвестно, не пришлось ли бы тебя из рода выгонять, чтобы с нами приличные семьи опять здороваться стали. А уж замуж тебя после такого точно никто бы не взял. Кому нужна жена, которая вот так разозлится, да и угостит мужа семейным проклятием?

Миллисент упорно разглядывала узор на скатерти.

Отец некоторое время молча смотрел на дочь.

— Я вот думаю, мать, может, она у нас из буйных Булстроудов, — сказал он наконец жене.

Что такое буйный Булстроуд, Милли объяснять не требовалось. В семье так называли тех, у кого проявлялась дурная горячность: они легко заводились, в гневе переставали толком соображать и не задумываясь пускали в ход силу. А если такого Булстроуда сильно разозлить, у него на лбу показывались небольшие, но острые рожки. По мере того, как злость проходила, рожки постепенно втягивались и исчезали.

Когда миссис Крэбб говорила о дурном темпераменте как о слабости линии Булстроудов, она имела в виду именно буйность.

Но обычно буйными Булстроудами оказывались мальчики.

— Вот что, — решил мистер Булстроуд. — Завтра поедем к нашему целителю. Пусть тебя проверит. Я хочу знать, что это было: просто дурость или у тебя всё-таки буйность прорезалась.

Милли разрыдалась.

— Да не реви ты, если буйность — вылечат. Они это давно умеют. У тебя голова тогда не болела? Рога не лезли?

— Нет...

— Ладно. Целитель разберётся.

Он посмотрел на лежавшую рядом палочку.

— Между прочим, мать права, тебе очень повезло, что та кошка не дала тебе закончить проклятие. У тебя из чего палочка?

— Берёза. Сердцевина — коготь дракона.

— Вот. Если бы закончила проклятие, сидела бы ты сейчас на верхушке огромной берёзы и молилась бы всем богам, чтобы поблизости дракона не оказалось.

Миллисент перестала плакать и уставилась на него.

— Почему?

— Потому, что если на ведьму из рода Браун нападают, за неё всё живое вокруг встаёт. И растения, и зверьё. Что рядом есть. И многое, что из живого сделано, — тоже.

Он кивнул на палочку.

— А у тебя прямо в руке дерево. Проклянёшь Браун всерьёз — дерево в палочке вспомнит, что оно дерево, и начнёт расти. А сила твоего проклятия пойдёт в его рост — чем сильнее проклятие, тем выше дерево. Вот и выросла бы у тебя берёза прямо в руках.

Миллисент посмотрела на палочку уже совсем иначе.

— А главное — после этого никакое дерево тебя больше не примет. А палочки-то из дерева делают.

Миллисент задумалась.

— А как тогда после этого колдуют?

— Идут к Браунам. Клянутся им в верности и просят помочь. Помогут — хорошо. Не помогут — останешься без палочки.

Миллисент побледнела и быстро глотнула ещё чаю.

Отец откинулся на спинку стула и уселся поудобнее.

— К Браунам лучше совсем не лезть, там защита — будь здоров. Мне вот с четырнадцати лет мать раз сто говорила: понравилась тебе Браун, а ты ей нет — всё, развернулся и ушёл. Не лезь.

Он намазал хлеб маслом.

— У нас в роду такое уже бывало. Лет триста назад Освальд Булстроуд хотел Браун силой взять. А рядом дерево было. Так корни вмиг к нему поползли и так скрутили, что его потом несколько часов вытаскивали.

Миллисент слушала, уже не перебивая.

— Годфри Булстроуд тоже вот так полез к Браун. Только деревьев рядом не было.

— И что случилось?

— Бабочка рядом летала. В секунду выросла размером с лошадь, подхватила его и унесла. Нашли беднягу через несколько часов, в трёх милях оттуда, и после этого он всю жизнь боялся бабочек.

Миллисент переводила взгляд с матери на отца.

— А почему мне раньше этого никто не рассказывал?

— Потому что такие истории у нас мальчикам рассказывают. Буйность почти всегда у мальчиков бывает. Мне мать потому и рассказывала, на всякий случай.

* * *

Некоторое время все трое молчали.

— И что теперь? — наконец спросила дочь.

— Да что ж теперь... Теперь сидим тихо. Крэббов не трогаем, — сказала миссис Булстроуд. — Пусть остынут. Не лезь к Винсу вообще. Если они передумают — хорошо. А не передумают — найдём другого.

— Кого? — заинтересовалась дочь.

— Флинты уже давно намекали. Маркус — парень крепкий, семья старая.

Миллисент немного подумала.

— А Флинты богаче Крэббов?

Мать поставила чашку на блюдце.

— Вот это уже разговор по делу. Деньги у Флинтов есть, хоть, может, и меньше, чем у Крэббов. А на будущее запомни: если у тебя с женихом, хоть с Винсом, хоть с Маркусом, хоть ещё с кем, что-то не так, сначала идёшь к отцу или ко мне. Такие дела родители решают, а не девчонки в школьных коридорах. Поняла?

— Поняла, — буркнула Миллисент.

Отец ещё раз посмотрел на зареванное лицо дочери, вздохнул, потом придвинул к ней блюдце с её любимыми сливочными помадками.

— Ешь, гусыня ты глупая. Слава Мерлину, мы с матерью за тобой приглядываем, а то бы ты такого наворотила...

Миллисент взяла помадку и шмыгнула носом.