Королева (джен)

Маркий Этайн ночевал в Лаконе, а с утра четыре дня в неделю являлся на службу во дворец. Большая часть лаконцев, несомненно, сошлась бы на том, что занятия в Академии начинаются слишком рано, и что их наставники бы поступили очень мудро, если бы изменили этот изуверский распорядок и позволили ученикам поспать еще хотя бы один час. Но Маркий не принадлежал к числу любителей поспать и легко просыпался сам до общего подъема. В данном случае его привычки удачно совпадали с привычками самого императора — Валларикс любил подниматься на рассвете и посвящать время до завтрака возне с бумагами.

В свое время он, смеясь, говорил Элике, что у такой несвойственной большинству людей любви к ранним подъемам есть дурные стороны — в часы после обеда императора всегда отчаянно клонило в сон, и, если в это время что-то заставляло его оставаться в помещениях дворца и принимать каких-нибудь просителей, то взгляд у Валларикса временами делался таким, как будто бы он из последних сил старается держать глаза открытыми. Несмотря на свое сочувствие к нему, Элика порой не могла удержаться от смеха, глядя на его осоловелое лицо. Увы, ложиться рано, как привыкли горожане и торговцы в Нижнем городе, укладывающиеся в кровать сразу после тушения огней, Вальдер тоже не мог — к вечеру к нему неизменно возвращалась бодрость, и, если муж Элики пытался лечь раньше обычного, то только без толку ворочался в постели. Заснуть в начале ночи ему помогало разве что физическое утомление, так что лучше всего Валларикс высыпался в тех случаях, когда много ездил верхом, охотился или фехтовал. Впрочем, даже в самый счастливый и свободный от забот период своей жизни, когда Элика еще была жива, Валларикс не мог уделять этим занятиям слишком много времени, а на фоне последних войн ему тем более было не до того.

Маркий Этайн едва ли спал больше Валларикса, но на него в его пятнадцать лет такой постоянный недосып пока еще не оказал заметного воздействия — во всяком случае, приходя утром во дворец, юноша неизменно выглядел свежим и бодрым, как человек, который превосходно отдохнул, даже если Элика знала, что накануне он допоздна участвовал в каких-нибудь устроенных его друзьями из Лакона развлечениях.

Элиссив, судя по всему, успела изучить эту манеру Марка появляться во дворце раньше других секретарей ее отца, и заняла стратегический пост на галерее, ведущей к покоям императора. Увидев в бледном свете наступающего утра дочь Валларикса, усевшуюся на каменный парапет и запахнувшуюся в теплый плащ от утреннего холода, Марк поначалу сбился с шага и застыл от удивления, но секунду спустя пришел в себя и низко, церемонно поклонился.

— Месс дан-Энрикс…

— Марк, в чем дело? Почему ты начал делать вид, что ты меня не замечаешь? — спросила Элиссив, со своей всегдашней прямотой не тратя времени на долгие вступления и сразу беря быка за рога.

— Ваше высочество, как я могу вас избегать? Мы видимся каждый день, — возразил Маркий, не глядя на наследницу.

— Раньше ты постоянно со мной разговаривал. А теперь у меня такое ощущение, как будто ты от меня прячешься! — настаивала Лисси. — Думаешь, я не вижу, что ты прилагаешь все усилия, чтобы мы случайно не остались бы наедине даже на несколько минут?.. Я что, чем-то тебя обидела?

Маркий страдальчески поморщился.

— Конечно, нет, ваше высочество, — устало сказал он. — Но вы же _понимаете_, что нам с вами и раньше не стоило разговаривать наедине. Я поступал не только безрассудно, но и нечестно по отношению к вашему отцу. Если он удостоил меня своего доверия и позволил работать в своем аулариуме — то, конечно же, не для того, чтобы я позволял себе такие вольности, как болтовня с глазу на глаз с его наследницей.

— А я уверена, что дело тут не в этом. Ты всегда уважал моего отца, а я всегда была его наследницей — но раньше тебя это не волновало! — возразила Лисси.

— Раньше мы вели себя, как дети. Но ведь мы больше не дети, месс дан-Энрикс, — парировал Маркий сухо. — Вы правы, я действительно вел себя легкомысленно — но теперь я понимаю, что я поступал неправильно.

Маркий еще раз поклонился Лисси, торопливо пересек отделявшую его от кабинета Валларикса галерею — и поспешно скрылся в аулариуме императора. Несколько секунд Лисси смотрела на дверь кабинета с таким видом, словно была в шаге от того, чтобы ворваться туда вслед за ним и продолжить этот разговор прямо в присутствии своего отца. Но, разумеется, на самом деле о таком поступке не могло идти и речи, так что Лисси ничего не оставалось, как вернуться в свою спальню, к прикрывавшим ее утреннюю вылазку Лейде и Тилле. Заявление, что она ляжет спать в компании подруги, а прислуживать им будет ее камеристка, чтобы никто не мешал им сперва объедаться пирожными возле горящего камина, а потом допоздна болтать в постели, давало принцессе замечательно удобный повод отослать служанок и придворных дам.

По лицу Лисси Лейда с Тилле тут же поняли, что ее попытка побеседовать с Маркием с глазу на глаз кончилась неудачно. Лисси резким жестом расстегнула плащ, заколотый у ворота, и cбросила тяжелую ткань на пол с таким видом, словно ей хотелось растоптать ее ногами.

— Ничего не вышло?.. — спросила Лейда сочувственно.

— Он решил притвориться, что дело в моем отце. Мол, он не хочет его рассердить! — выпалила Элиссив. — Как будто бы мой отец — какой-нибудь аварский ньот, который придет в ярость от того, что его дочь беседует с мужчиной. Это все — полная ерунда!.. Я же прекрасно _вижу_, что дело тут не в моем отце, а в нем самом. Он перестал со мной разговаривать, поскольку он больше не хочет это делать — но при этом он отказывается честно признаться, в чем тут дело. И его явно не беспокоит, как я буду себя чувствовать из-за его поступков.

— Ну, зря ты так, — попробовала урезонить ее Лейда. — Думаю, ему тоже нелегко.

Лисси раздраженно фыркнула.

— Да ничего подобного! Уверена, он понятия не имеет, что это такое — мучиться из-за какого-то другого человека. Мне без него плохо. Я скучаю по нашим разговорам. Мне все время грустно. Он мне _снится_. Если бы он чувствовал то же самое — то он не стал бы придумывать разные отговорки, а просто делал бы то, что ему хочется.

— Люди не всегда могут делать то, чего им хочется, — возразила Лейда Гефэйр.

Элиссив прищурилась.

— Да неужели?.. Разве ты отказалась от встреч с Криксом из-за своего отца? Или из-за помолвки с сэром Альверином? Когда люди говорят, что не могут сделать того, чего им хочется — то это просто отговорки. Когда человек в кого-нибудь влюблен, то никакие трезвые соображения его не остановят!

Тилле выразительно кашлянула. Лейда тоже выглядела несколько смущенной, потому что, хотя вопрос с Маркием Этайном обсуждался между ними уже много раз, до сих пор Лисси никогда еще не высказывалась с такой определенностью, как в это утро.

— То есть тебе нужно вообще не то, чтобы Марк хотел разговаривать с тобой, как раньше. Тебе хочется, чтобы он был в тебя влюблен и был готов ради тебя на все, — подытожила Лейда. — Но, с другой стороны, если бы он _на самом деле_ был в тебя влюблен — то как раз в этом случае ему тем более не захотелось бы выдавать тебе свои чувства. Одно дело — наша помолвка с Альверином, и совсем другое — династический брак с Аггертейлом. Представь, что бы об этом сказал отец Марка! Он же дипломат, в конце концов... Я думаю, в глазах Валерика Этайна тот, кто позволил бы себе проявить хотя бы тень своего чувства в таких обстоятельствах — все равно что государственный изменник. Мессер Валерик наверняка сказал бы, что ему приятнее было бы видеть собственного сына мертвым, чем узнать, что этот сын готов поставить под удар союз Империи с Томейном.

Лицо Элиссив приобрело задумчивое выражение. Должно быть, ссылка на мессера Валерика показалась ей довольно убедительной. Любой, кто видел отца Маркия Этайна хотя бы один раз, должен был уяснить, что это человек, который подчинил все свои человеческие чувства долгу и холодному рассудку, и того же ожидал от своего единственного сына. Если кто-то из Дарнторнов и Фин-Флаэннов увидел бы в сближении своего сына с дочерью Валларикса счастливый, хотя и небезопасный шанс на возвышение своей семьи, то мессер Валерик, получивший Стальную звезду за переговоры с Айришером после Иллирийского сражения, а после этого удерживавший Аварис от нападения на Острова, чтобы Валларикс и Аттал успели укрепить свой флот, мыслил другими категориями. Такой человек не смог бы перенаправить свое честолюбие в другую сторону с такой же легкостью, с какой крестьяне отводят для орошения своих полей русло мелкой речушки. Отец Марка столько сделал для страны во время нескольких серьезных войн, и его слава, как самого хладнокровного, умелого и опытного дипломата на службе Валларикса была так велика, что Валерик Этайн, по существу, давно уже не отделял себя и свою репутацию от внешнеполитических успехов империи. А рано проявившиеся способности его сына, подкрепленные лучшим домашним образованием, которое Этайн мог дать наследнику до его поступления в Лакон, давали отцу Марка поводы надеяться, что его сын со временем продолжит его дело и упрочит его славу.

Элика подозревала, что, если для большинства учеников Лакона смена домашней жизни на будни учеников столичной Академии была суровым опытом, то Марк, наверное, впервые смог расслабиться, перейдя под надзор столичных менторов. После тех требований, которые должен был предъявлять к сыну человек вроде Этайна-старшего, будни лаконцев вполне могли показаться настоящим отдыхом.

Вполне возможно, что и к императору Марк привязался прежде всего потому, что Валларикс был полной противоположностью его отца…

Конечно, Валерик Этайн очень ловко воспользовался тем, что мэтр Эйген, главный королевский секретарь, начал стареть и мучиться «писчими судорогами» и резями в глазах — но все-таки возможность пропихнуть на должность младшего письмоводителя мальчишку четырнадцати лет надо было признать редкой удачей. И придворные, и даже слуги императора смотрели на подобного «секретаря» с понятным изумлением, и, несомненно, думали, что младшему Этайну было бы приличнее служить чьим-то оруженосцем или вообще пажом. Так что Марк, естественно, изо всех сил старался доказать, что император не ошибся, решив взять его на службу несмотря на юный возраст. Если мессер Валерик думал прежде всего о том, что на такой службе его сын сможет набраться опыта, который несомненно пригодится будущему дипломату, то Маркий просто был увлечен сутью своей новой работы. Мысль о том, что ему доверяют заниматься важным и серьезным делом вместо набивших оскомину заданий мастеров в Лаконе, опьяняла Марка, как вино. Элика его понимала. С его выдающимися дарованиями юноша, сказать по правде, должен был скучать в Лаконе, где Наставникам все время приходилось приспосабливаться к уровню других учеников, которых Марк давно оставил позади. Слава блестящего ученика и похвалы наставников способны радовать ребенка, но в возрасте Марка они неизбежно приедаются, и человеку хочется более веского признания его заслуг.

Свои обязанности Маркий выполнял с пылкостью неофита — то есть прикладывал все усилия, чтобы исполнить любое порученное ему дело не только как можно лучше, но и как можно быстрее. Идеальным почерком и безупречной аккуратностью секретаря никого не удивишь — к таким вещам относятся, как к должному. А Марк определенно не стремился быть просто «одним из многих» — он хотел, чтобы его заметили и оценили. Впервые обнаружив на своем столе две копии многостраничного документа, который он попросил Маркия переписать накануне вечером, Валларикс изумился и выразил восхищение его упорством — но при этом мягко заметил своему письмоводителю, что дело было вовсе не срочным, так что он мог бы не утруждать себя, делая все за один вечер. Марк порозовел от удовольствия, услышав похвалу, и предсказуемо пропустил все остальные слова императора мимо ушей.

Так оно и пошло — Марк исполнял любое дело так стремительно, что это казалось почти чудом, и Валларикс, разумеется, не мог лишить Марка признания его заслуг, ради которого юноша лез из кожи вон, а все его призывы не перетруждаться понапрасну младший королевский секретарь упорно игнорировал.

Так продолжалось вплоть до дня, когда Валларикс получил известие о взятии Тронхейма. Император, только что получивший письмо лорда Ирема (написанное под диктовку, так как сам рыцарь лежал в постели и едва сумел неловко расчеркнуться под текстом письма), выглядел куда жизнерадостнее, чем в последние несколько месяцев. Элика полагала, что дело не только в том, что взятие Тронхейма полностью меняло расстановку сил в Каларии и предвещало скорый конец войны, но и в испытанном Вальдером облегчении. Пускай и раненый, но его лучший друг был жив — и Крикс, как следовало из намеков в письме коадъютора, тоже благополучно пережил кровопролитный штурм. Вальдеру даже не хватило терпения, чтобы вернуться в кабинет или хотя бы пойти в свои комнаты и сесть — он прочитал послание от коадъютора прямо посреди коридора, где его застал спешно прибывший из Каларии гонец. Единственное, что гвардейцы из его охраны смогли сделать для его удобства — это снять с крюка ближайшую к ним лампу и посветить императору, чтобы ему не приходилось разбирать написанное в коридорном полумраке. Но зато, когда Вальдер поднял взгляд от письма, он улыбался так, что лица обоих орденских рыцарей как будто осветило отблеском этой улыбки.

— Хорошие новости, мой лорд?.. — рискнул спросить один из них, хотя обычно Ирем требовал, чтобы охранники Валларикса ни при каких условиях не смели привлекать к себе внимания и заговаривать с ним первыми — император, мол, и так имеет скверную привычку отсылать свою охрану, а если гвардейцы станут отвлекать его от его размышлений, то он станет расхаживать без охраны еще чаще.

— Прекрасные! — с чувством ответил император. — Тронхейм взят. Сэр Ирем жив. Он пишет, что был ранен, но что теперь чувствует себя гораздо лучше. Можете после службы выпить за его здоровье. Взятие Зимнего города — это целиком и полностью его заслуга. Хавенрейм, к примеру, полагал, что никто не способен взять Тронхейм. Еще совсем недавно он писал, что наше войско проторчит там до весны — а потом он придет туда со своей армией и вышвырнет наших людей на другой берег Инны. Полагаю, в следующем своем письме он станет делать вид, что никогда подобного не говорил…

По-прежнему держа в руке послание от лорда Ирема, Валларикс направился в свою личную библиотеку. Элика была почти уверена, что он рассчитывает посмотреть на карты и прикинуть, что способен предложить ему Кайшер дан-Хавенрейм, лишившийся своей главной опорной крепости в Каларии. Но, несмотря на то, что Валларикс наверняка пытался думать о серьезных вещах, он все равно не мог согнать с лица веселой, почти легкомысленной улыбки, и шагал пружинистой, легкой походкой, напомнившей Элике дни его юности.

На что Вальдер определенно не рассчитывал — так это на то, что, несмотря на поздний час, наткнется у себя в библиотеке на Марка Этайна. Увидев своего младшего секретаря, сидевшего у узкого витражного окна, казавшегося прорезанной в камне дверью в январскую ночь, и старательно что-то пишущего при свете настольной лампы, император сперва удивленно сдвинул брови — а потом направился к столу и заглянул Марку через плечо.

— Я же велел тебе оставить это на потом и идти в Лакон! — сказал Валларикс, пробежав глазами строчки на листе. Марк был так погружён в работу, что звук человеческого голоса заставил его вздрогнуть. Вывернув голову, он, наконец, заметил императора и ошалело захлопал глазами.

Посмотрев не его бледное и утомлённое лицо, Валларикс понимающе вздохнул — и неожиданно отмочил штуку, на которую он был бы вряд ли способен в какой-то другой день. С внезапной силой сдвинув с места кресло, на котором сидел Марк, Вальдер подхватил мальчишку под колени и ловко закинул его себе на плечо, словно носильщики на пристани — мешки с зерном. Впрочем, изящный, тонкокостный Марк наверняка весил гораздо меньше тех мешков.

Ноги испуганного юноши мелькнули в воздухе, когда Валларикс развернулся и направился к дверям библиотеки.

— Видимо, тебя нужно провожать на выход, — сказал он. Голос у императора слегка просел от тяжести, но, несмотря на это, Валлариксу было весело. — Сдам тебя гвардейцам и скажу, чтобы довели тебя за руку до самого Лакона...

— Государь!.. — смущённо и испуганно воскликнул Маркий, невольно ухватившись за ремень Валларикса, как будто бы тот в самом деле мог случайно его уронить.

Валларикс рассмеялся.

— Вот именно, что "государь" — а вы, молодой человек, из раза в раз плюете на распоряжения своего короля!

— Я понял... понял! Отпустите!.. — взмолился секретарь. Наверное, сыну прославленного дипломата страшно не хотелось, чтобы кто-нибудь из охраняющих дворец гвардейцев или местных слуг увидел эту сцену. Как отреагировал бы Валерик Этайн, услышав о подобном происшествии, Элика представить была не в состоянии, но, зная характер холодного и чопорного дипломата, полагала, что Марка он бы не похвалил.

Валларикс осторожно опустил растрепанного парня на пол.

— Иди ужинать, — улыбаясь, велел он. — Завтра закончишь все, что не доделал.

Маркий, должно быть, по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке, но все равно не смог удержаться от смущенного смешка.

Засиживаться за работой допоздна Марк после этого и в самом деле перестал — но зато приобрел привычку стараться услужить императору в каких-то мелочах: принести из личных покоев императора его колет, когда Валларикс, погрузившийся в работу, зябко поводил плечами, велеть слугам принести еще свечей, или без всякой просьбы императора поставить перед ним на стол оремис и закуски. Что-то в таком роде мог бы сделать Ирем, Рам Ашад или Викар, но Викар с Иремом были в Каларии, Ашад — в своей больнице в Нижнем городе, а остальных удерживало то, что на непрошенные услуги Вальдер реагировал изумленным взглядом и хмурился, словно от досады. Вызывать своей назойливостью недовольство императора никто из его слуг обычно не хотел — но Маркия подобные соображения не останавливали. В Элике заботы парня о ее супруге вызывали благодарность.

Разумеется, факт назначения ее ровесника секретарем ее отца не мог не вызвать любопытства у Элиссив, как и отзывы Валларикса о его памяти, уме и редкостных талантах к языкам. Первый серьезный разговор между наследницей и Маркием произошел в тот день, когда Элиссив пришло в голову воспользоваться этими способностями. Выгадав момент, когда Маркий работал в аулариуме Валларикса в одиночестве, принцесса принесла написанную ею накануне речь, которую она должна была произнести перед вельможами Эстарна, и небрежно спросила, не найдется ли у Маркия «минутки», чтобы на нее взглянуть.

Маркий с готовностью отложил в сторону бумаги, которые переписывал до этого, и взялся читать речь. Естественно, заняло это отнюдь не одну минутку: читал Марк очень внимательно, время от времени морща лоб — наверное, пытался разгадать значение каких-нибудь особо неудачных оборотов.

— Ну, что скажешь?.. — спросила Элиссив, когда юноша наконец-то поднял взгляд.

— Если вы позволите, я бы поправил несколько ошибок... — Маркий покраснел. Должно быть, ему было исключительно неловко говорить кому-нибудь вроде Элиссив о прорехах в ее знаниях, и он боялся, что предложение помощи от сверстника уязвит наследницу.

Однако Маркий плохо знал Элиссив. Она беззаботно рассмеялась.

— Так и знала, что я где-нибудь ошиблась! У меня всегда было плохо с тарнийским...

— Что вы, в целом ваше обращение написано совсем неплохо. Никто из моих друзей в Лаконе не сумел бы написать подобное письмо, — поспешил заверить Маркий, и тут же смешался ещё больше, осознав, что похвалу такого рода вполне можно воспринять, как демонстрацию своего превосходства. Но Элиссив подобные тонкости не волновали.

— Ну ещё бы!.. Ты не представляешь, сколько времени месс Лэнгдем и ее помощники потратили, пытаясь обучить меня тарнийскому! — сказала она весело. — Но вряд ли справедливо сравнивать меня с учениками из Лакона — меня-то учили с шести лет и каждый день, а не последние два года два часа в неделю. Вот то, что отец говорит о _твоих_ способностях — это и в самом деле удивительно. Лейда куда способнее меня, по крайней мере, в том, что касается языков — но до тебя ей далеко...

Лисси широким жестом придвинула исчерканные вкривь и вкось листы Этайну.

— Можешь исправить грамматику, но слог не улучшай — а то месс Лэнгдем сразу же поймёт, что это не моя работа, — разрешила она с видом человека, который делает собеседнику щедрый подарок. — Чего доброго, она решит, что я вообще ничего не писала, а просто попросила кого-нибудь сделать это за меня.

— И что бы она тогда сделала? — с невольным любопытством спросил Марк. Элика знала, что в Лаконе провинившихся учеников отправляют выполнять разную черную работу — но Этайн, разумеется, не мог представить, что наследницу престола в наказание заставят мыть полы или отдраивать каминные решетки.

Элиссив вскинула брови и с демонстративным изумлением уставилась на собеседника.

— Как "что"! Заставила бы меня переделывать всё от начала до конца, а сама бы сидела у меня над душой и наблюдала, чтобы мне не вздумалось кого-нибудь просить о помощи. А потом ещё целый день зудела бы о том, как недостойно переваливать свою работу на других...

— Сурово, — пробормотал Маркий.

— А у вас в Лаконе, что, не так?..

Марк улыбнулся. Разговоры об учебе явно помогли ему забыть о собственном смущении и перестать думать о том, что он беседует с наследницей престола.

— Я даже не знаю, что бы стало с Академией, если бы мастера способны были проследить за тем, чтобы никто не делал за друзей чужих заданий! Наверное, большую часть лаконцев давно отослали бы домой, сказав, что они не годятся для учебы в Академии... По счастью, за целым отрядом все равно не уследишь. Наставники делают вид, что верят в то, что все справляются самостоятельно, хотя я думаю, на самом деле они знают, кто не может справиться с заданиями сам. Просто им проще делать вид, что они этого не замечают. Единственный человек, который этого не делает — это наставник Вардос. Разумеется, в итоге все считают его настоящим монстром, — с ухмылкой закончил Маркий.

— Все, кроме тебя? — спросила Лисси. Марк пожал плечами.

— Я не знаю... В сущности, нельзя сказать, что он неправ. Но, с другой стороны, если пытаться добиваться от кого-нибудь стараний через силу, то это все равно ни к чему не приведёт. Все просто будут злиться и считать, что ты из чистой прихоти портишь им жизнь. Мне больше нравится, как действует Саккронис. Он вроде бы ни от кого ничего не требует, и никогда не выражает недовольства, если слышит слабые ответы. Но при этом ему как-то удается вдохновить людей прикладывать больше усилий. На его занятиях даже ленивые ученики из кожи лезут вон, чтобы хоть как-то справиться с работой... Он так увлечен тем, о чем рассказывает, что способен воодушевить кого угодно. Может, Вардос любит свое дело так же сильно, как Саккронис, и ему досадно, когда люди не хотят стараться больше — только от этой его досады всем вреда больше, чем пользы...

Теперь Лисси смотрела на юношу с явным интересом. Она хорошо знала Саккрониса и имела возможность оценить его таланты — а к тому же смысл речи Маркия перекликался с теми разговорами, которые они вели с Лейдой.

— Думаешь, у тебя бы получилось лучше, чем у Вардоса? Ну, в смысле — если бы ты был наставником...

Марк на мгновение опешил, словно раньше никогда не задавал себе подобного вопроса — но потом с усмешкой качнул головой.

— Нет, вряд ли… — признал он смущенно. — Когда мои друзья просят помочь с каким-нибудь заданием, меня это обычно раздражает. Дома мне такого никогда бы не позволили. Так что мне хочется сказать, как мой наставник — что бы вам, лентяям, не попробовать сначала разобраться с чем-нибудь самим, а уж потом идти просить о помощи? И я чаще всего не думаю о том, с чего им вообще должно _хотеться_ в чем-то разобраться. Вардос, скорее всего, должен думать точно так же.

Элика ничуть не удивилась, что после этого дня Элиссив пользовалась любым подходящим случаем, чтобы немного поболтать с секретарем отца. С одной стороны — беседовать с Этайном было просто интересно, ну а с другой стороны — Элика видела, что Маркий интригует ее дочь, как редкий камень или экзотическая птица небывалого окраса.

Элиссив с самого детства окружали сильные мужчины вроде Ирема и рыцарей из его гвардии, и Элика не сомневалась, что новый помощник императора поражал ее дочь несхожестью собственных устремлений с интересами и планами юношей его лет. Должно быть, сдержанность и серьезность Маркия и его любовь к сложным книгам напоминала ей отца. Сама Элиссив никогда не отличалась ни усидчивостью, ни особенной прилежностью в своих занятиях, и ее изумляло то, что ее сверстник может без всякого принуждения со стороны учиться столько, сколько это делал младший королевский секретарь. То, что у старика-Саккрониса с его цитатами из самых разных книг имелся наготове ответ на любой сложный вопрос, Лисси не удивляло — у него ведь было столько времени, чтобы прочесть все эти книги и запомнить то, что в них написано! Но редкая осведомленность Марка и его готовность подтверждать любое свое утверждение разнообразными примерами и фактами заставляли глаза Лисси расширяться от изумления.

Ей, несомненно, льстило то, что, несмотря на это, Марк в любом споре с ней всегда как бы сдавался, уступая ей и внимательно слушая ее суждения — не из-за ее титула, а просто потому, что его очаровывала живость и решительность ее манеры рассуждений.

Но, несмотря на все это, поначалу Элиссив наверняка и в голову бы не пришло, что она может однажды влюбиться в Марка. Ее голова в начале их знакомства должна была быть полна тех же нелепых представлений, как у Элики в подобном возрасте. В четырнадцать Элика представляла объект своей будущей любви кем-то вроде мессера Ирема — высоким, сильным, источающим самоуверенность и обаяние, чтобы его любовь было чем-то вроде ценного приза, заставляющего всех остальных женщин позавидовать его избраннице. И, _разумеется_, этот мужчина мог быть только воином. Детские представления Элики о влюбленности, по сути, ограничивались тем, что можно было почерпнуть из книг — а в легендах, балладах или рыцарских романах сердца дам по умолчанию предназначались именно таким героям.

Элиссив, несомненно, тоже требовалось время для того, чтобы хотя бы просто начать замечать внешнюю привлекательность своего друга — ведь, по тем же общим представлениям, чтобы считаться привлекательным, юноша должен был быть выше и шире в плечах, а Маркий был одного роста с Лисси и на первый взгляд совсем не отличался крепостью сложения. Тренировки в Академии, конечно, закалили его тело и сделали Маркия хорошим фехтовальщиком, но они не способны были изменить того, что от природы сын мессера Валлерика был изящным, худощавым и ни капли не воинственным. У него были мягкие каштановые волосы, чистый, высокий белый лоб, задумчивые темно-серые глаза с длинными и пушистыми ресницами, и тонкие, почти по-девичьи изящные черты лица.

Запястья Марка, хоть и жилистые из-за постоянных тренировок, оставались не намного шире, чем у самой Лисси, зато природа наградила его удивительно красивой формой рук — изящными и узкими ладонями с длинными и сильными пальцами. Такие руки были бы под стать художнику или же менестрелю — и, кажется, именно руки Маркия заставили Элиссив впервые увидеть Марка совершенно новыми глазами. Элике, во всяком случае, ярко запомнилось, как ее дочь, которая обычно пользовалась встречами с Марком Этайном, чтобы болтать обо всем подряд, внезапно замолчала, с каким-то завороженным интересом следя за тем, как кисть Этайна движется по гладкому пергаменту, выводя буквы на бумаге, и как ее взгляд, сделавшийся каким-то непривычно отстраненным, поднимается от руки юноши к его лицу — и зрачки Лисси слегка расширяются, как будто бы она только сейчас заметила, какой у него четкий и красивый профиль, и как густые ресницы прикрывают глаза Маркия, когда он пишет, а упавшая со лба каштановая прядь касается гладкой щеки.

На следующий день после того, как Элиссив так неудачно попыталась объясниться с Маркием на галерее, мессер Ирем, на которого, как всегда, бросали призывные взгляды сразу несколько придворных дам, внезапно взялся проводить к столу Лейду Гефэйр. Лейда, которую предложение мессера Ирема застало врасплох, приняла предложенную ей рыцарем руку с едва ощутимой неохотой, причем трудно было бы наверняка сказать, в чем именно была причина ее колебаний — в том ли, что при репутации мессера Ирема любые проявления его внимания выглядели двусмысленно даже тогда, когда он сам этого не хотел, или же в том, что Лейда не без оснований полагала, что сэр Ирем действует с какой-то скрытой целью.

Разумеется, придворные, которые никогда не упускали случая обратить внимание на что-то необычное, охотно завертели шеями, чтобы понаблюдать, как мессер Ирем провожает к столу месс Гефэйр, которая, как говорят, крутит роман с его оруженосцем — вот бесстыдница!..

Несмотря на разницу в возрасте, они выглядели эффектной парой. Ирем, галантно поддерживавший свою спутницу под локоть, что-то говорил ей на ходу, а Лейда шла, не поднимая головы и глядя себе под ноги, так что со стороны могло бы показаться, что она смущена комплиментами своего спутника. Однако в реальности их беседа выглядела не настолько идиллической, а мессер Ирем, несмотря на дежурную улыбку, был занят отнюдь не куртуазной болтовней.

— Вы сами знаете, насколько ваш отец всегда был верен императору, — говорил он, понизив голос и старательно изображая светскую беседу. — Пусть мы с ним и не были близкими друзьями, но всегда смотрели друг на друга с уважением, как на единомышленников и союзников. Но теперь, из-за всех этих сплетен о вашем увлечении моим оруженосцем, лорд Гефэйр смотрит на меня, словно я его личный враг. Сегодня он даже позволил себе намекнуть на то, что я, мол, не способен приструнить сопливого мальчишку. Но я полагаю, что единственный человек, который мог бы повлиять на Крикса в этом деле — это вы. Мне по моему собственному опыту известно, что никто, кроме любимой девушки, влюбленного мальчишку обуздать не может — если, разумеется, речь не идет о том, чтобы запереть его в Адельстане. Согласитесь, что после его побед в Каларии подобное решение проблемы выглядело бы довольно неуместно... Так что я решил поговорить об этом деле с вами. Вы не только старше Крикса, но и, полагаю, гораздо умнее и рассудительнее его.

— Я не хочу об этом говорить, — все так же глядя в сторону, сказала Лейда. Ирем чуть заметно сдвинул брови — он определенно не считал, что девушке стоит с такой легкостью отмахиваться от беседы о вещах, которые, в конце концов, касались ее личных интересов.

— Месс Гефэйр, я боюсь, что вы не представляете, как сильно могут повредить вам эти сплетни. Я отчасти понимаю вашего отца — девушка в такой ситуации рискует куда больше, чем юноша вроде Крикса…

Лейда наконец подняла голову и удостоила своего собеседника прямого взгляда — но едва ли лорд Ирем мог считать это свидетельством успеха, так как в следующий момент его спутница резко высвободила свою руку и отступила от рыцаря на шаг. Глаза Лейды рассерженно сверкали.

— Мессер Ирем, я уже сказала вам, что выбранная вами тема мне не нравится. Но, раз вы не настолько хорошо воспитаны, чтобы понять меня с первого раза, я предпочитаю отказаться от вашего сопровождения! — громко и отчетливо произнесла она, и на глазах у всех придворных отошла от коадъютора, оставив того стоять посреди обеденного зала.

Ирему периодически устраивали публичные сцены, но, поскольку в данном случае было совершено очевидно, что речь не о вспышке ревности и не о ссоре двух влюбленных, то на этот раз на коадьютора смотрели с особым интересом. Что ни говори, среди упрёков, которые звучали в адрес мессера Ирема в этих стенах, отповеди о недостатке воспитания раньше не значились.

Многие дамы поджимали губы, явно полагая, что так откровенно привлекать к себе внимание — недопустимая бестактность. Если даже тебе что-нибудь не нравится, то воспитанный человек может и потерпеть! Зато Элиссив решительность Лейды привела в восторг. Глаза наследницы восторженно сверкали, и, когда Лейда заняла свое обычное место за столом, Элиссив тихонько пожала ей руку под складками скатерти.

— Какая ты молодец! Нечего было Ирему читать тебе нотации, — сказала она возбужденным шепотом, когда Лейда тихо пересказала ей свой разговор с мессером Иремом. — Хотела бы я дорожить кем-нибудь настолько сильно, чтобы так же поставить на место каждого, кто вздумает совать свой нос в мои дела!

Лейда, похоже, уже успокоилась и начала раскаиваться в своей вспышке.

— Не надо было мне этого говорить... Он же хотел, как лучше. И потом, он знает меня так давно, что вряд ли стоит удивляться, что он разговаривал со мной, как будто я ребёнок, — вздохнула она.

— Ничего! — отмахнулась от ее тревог непримиримая Элиссив. — Нравится ему это или нет, ты давно не ребенок, и ему не следует вести себя с тобой так бесцеремонно. Он тебе не отец... Можно подумать, что тебе мало забот с лордом Гефэйром, чтобы каждый, кому этого захочется, мог внести свою лепту. Интересно, как бы Ирему понравилось, если бы кто-то вздумал лезть с советами или упреками к _нему_!

Несмотря на свою подавленность, Лейда не смогла удержаться от усмешки.

— Да уж…

Видимо, именно поступок Лейды вдохновил Элиссив и заставил ее, наконец, решиться объясниться с Маркием начистоту.

Она догнала Марка в тот момент, когда тот собирался возвращаться в Академию и медленно спускался по широкой лестнице, ведущей в холл.

— Марк, стой! Мне нужно тебе кое-то сказать, — окликнула она.

Маркий застыл на ступеньке, дожидаясь, пока Лисси, подобрав подол, не спустится к нему.

— Клянись, что никому не повторишь ни слова из того, что я тебе скажу, — потребовала Лисси, быстро оглядевшись, чтобы убедиться, что они одни, и подходя к секретарю правителя почти вплотную. Маркий слегка отодвинулся.

— Выше высочество, вам нет нужды связывать меня клятвой — я и так сохраню в тайне все, что вам будет угодно мне доверить, — сказал он.

— Нет!.. — резко перебила Лисси. — Поклянись!

Маркий Этайн вздохнул — и послушно выполнил требуемое, призвав Альдов в свидетели того, что никогда и никому не повторит слова Элиссив.

Наследница пристально смотрела на него, как будто бы не желая упустить даже мельчайшей перемены в выражении его лица.

— Моя помолвка с Аггертейлом — исключительно для виду, — сказала она так тихо, что это дало ей повод придвинуться к Марку еще ближе. — Аттал никогда не расстанется с Томейном, чтобы жить со мной в Адели. Отец говорит, что Аггертейл ухаживает не за мной, а за империей. И ещё — что все эти разговоры о нашем грядущем браке не позволят нашим лордам передраться за то, кто сможет пропихнуть на трон своего сына.

Лицо Марка просветлело. Этайн был достаточно умен, чтобы сразу осмыслить все детали, которые в случае другого человека требовали долгих и подробных объяснений.

Правда, мгновение спустя Марк, судя по всему, вспомнил о чем-то важном, и изо всех сил постарался придать своему лицу прежнее сдержанное выражение — верный своему долгу подданный, который разговаривает с будущей королевой.

— Зачем вы мне все это рассказываете, ваше высочество?.. Как подданный, я вряд ли вправе знать подобные подробности. А в любом другом отношении ваша помолвка с Аггеритейлом касается только вас двоих.

— Ах, вот как?.. Ты действительно так думаешь?.. — прищурившись, спросила Лисси. — Потому что со стороны выглядело так, будто ты очень расстроен новостью об этом браке и даже не хочешь со мной больше разговаривать. Мне даже показалось, будто ты ревнуешь…

Маркий слегка побледнел.

— Ревную?.. У меня нет никакого права ревновать. Вы — дочь Валларикса, а я…

— А ты увиливаешь от ответа, — безжалостно перебила Лисси. — Ну так как — мне это только показалось, или же ты в самом деле был расстроен, что я обручилась с Аггертейлом?

Маркий стиснул зубы, явно понимая, что Элиссив зажимает его в угол — но, однако, даже в этом положении он все же постарался сохранить достоинство.

— Нет, месс дан-Энрикс — я не был расстроен! Наоборот, эта помолвка привела меня в себя и помогла осознать то, что я должен был понять с самого начала. Мое отношение к вам никак не сочеталось с нашим положением, и мне, на самом деле, еще много месяцев назад следовало бы вернуться к подобающей мне роли, и вести себя так, как должен вести себя секретарь вашего отца.

— А если _я_ отношусь к тебе не так, как к обычному секретарю моего отца?

Марк издал такой звук, как будто ему не хватало воздуха.

— Боюсь, что ваш отец был бы не рад узнать, что вы удостаиваете меня собственной дружбы…

— Он был бы еще меньше рад узнать, что мое отношение к тебе выходит далеко за рамки дружбы, — перебила Лисси, глядя на своего собеседника с многозначительной улыбкой. Краска, бросившаяся в лицо Этайна после ее предыдущих слов, уверила Элиссив в том, что она ничем не рискует, идя на подобное признание, и теперь она откровенно наслаждалась ситуацией. — Не то чтобы он что-нибудь имел против тебя… Сын человека, награжденного Стальной звездой — достойная партия, а род Этайнов уж всяко не ниже рода моей матери. Но мой отец, по-моему, считает, что мне еще слишком рано думать о любви. Он, как мне кажется, уверен, что пятнадцать — это все равно что десять, уж, во всяком случае, в таких делах… Он сказал, что помолвка с Аггертейлом избавит меня от ухаживаний наших придворных, пока я не _вырасту_ достаточно, чтобы кого-то полюбить!.. Так что уж лучше ему до поры до времени не знать, что я могла в кого-нибудь влюбиться — а то он Хегг знает что себе надумает и изведется от разных тревог. Ну и, конечно, остальные тоже не должны о чем-то догадаться — Аггертейлу все равно, а вот вельможи с Островов очень обидятся.

— И что нам тогда делать?.. — спросил Марк. Его прежнюю бледность сменил лихорадочный румянец, глядя у него сияли.

— Понятия не имею, — совершенно искренне сказала Лисси. — Но сейчас это не важно. Давай просто пойдем в парк. Там хоть не надо будет постоянно озираться и подскакивать из-за любого шороха…

Какой-нибудь придворный, услышав о том, что дочь правителя решила пойти с Маркием Этайном в парк сразу же после объяснения в любви, наверняка пришел бы в ужас, но Элика полагала, что вечные сплетни о чужих любовных связях заставляют этих людей придавать самым невинным жестам и словам самый преувеличенный и дикий смысл. Элика, наоборот, была убеждена, что ни у Лисси, ни у Маркия в этот момент не было на уме никаких далеко идущих планов — и, действительно, укрывшись за деревьями, они не стали даже целоваться. Маркий всего-навсего распахнул плащ и закутал его краями Лисси, которая вышла в октябрьскую темноту, не заходя в свои покои за какими-нибудь теплыми вещами. И это почти-объятие, и возможность стоять так близко друг к другу, прижимаясь к толстому стволу старого дерева — это явно казалось этим двоим едва ли не больше, чем они способны были выдержать.

— Я был такой дурак… — срывающимся голосом говорил Марк Этайн. — Переживал из-за всякой мелочи, выдумывал всякую чушь — даже решил, что ты влюбилась в Крикса, поэтому и проводишь с ним так много времени…

— Крикс влюблен совсем не в меня, а в Лейду! — удивленно возразила Лисси. Судя по ее лицу, она не понимала, как человек вроде Маркия, который почти ежедневно бывал во дворце, мог пропустить бушующий вокруг Лейды Гефэйр и оруженосца коадъютора скандал. О размахе этого скандала ясно говорило то, что даже Ирем, которому его репутация, казалось бы, не позволяла призывать кого-то к сдержанности и благоразумию — и тот решил давать Лейде какие-то советы…

— Да, я знаю. В смысле — теперь знаю, — согласился Маркий. — Но тогда — чего я себе только не навоображал, лишь бы думать о ком-нибудь другом, а не о самом себе и своих чувствах… И только после того совета, на котором обсуждали предложение помолвки от Аттала Аггертейла, я как будто протрезвел. До меня вдруг дошло, в какое положение я сам себя поставил. Может быть, я потому так и цеплялся за эту идею с Криксом, что ревновать девушку к своему другу — это обычное чувство… очень неприятное, конечно, но совсем не страшное. А влюбиться в наследницу престола — это уже настоящее безумие. Ну и потом, если ты «влюблена» в оруженосца коадъютора, то я вроде как не делаю ничего плохого и не обманываю доверие твоего отца. Наоборот — даже забочусь, чтобы его честь не пострадала…

Лисси фыркнула.

— «Честь», «честь»!.. По мне, чужая болтовня — не несварение желудка и не выпадение волос, чтобы об этом беспокоиться. Вот, скажем, Лейда. Да, о ней сейчас много болтают — но с чего бы ей об этом думать, если она чувствует себя счастливой? Кто-нибудь должен был спасти её от этого навязанного ей брака с Альверином… Ничего не хочу сказать против Фин-Флаэнна, он вроде хороший человек. Вот только Лейда-то его не любит, а выходить замуж за кого-то только потому, что он — хороший человек, и тебя за него просватали, когда тебе было тринадцать — это полный бред. Я очень рада за них с Криксом.

— А я-то как рад!.. — фыркнул Маркий Этайн — хотя было понятно, что на свое давнее предположение о том, что Элиссив может быть влюблена в оруженосца коадъютора, он теперь мог смотреть разве что как на шутку.

Ну еще бы… если вспомнить, что Элиссив была готова прятаться с ним в парке от придворных и стоять вплотную, греясь под одним плащом!..

— Надеюсь, ты права и твой отец действительно не стал бы считать мое поведение предательством, — сказал Марк через несколько минут, на протяжении которых они с Элиссив даже не разговаривали, а просто стояли, замерев, и наслаждались этим небывалым ощущением.

— Мой отец был влюблен настолько сильно, что после смерти королевы никогда не имел отношений с другой женщиной, — напомнила Элиссив. — Думаю, что он поймет… Конечно, когда отойдет от потрясения и перестанет думать, что мне нужно играть в куклы и подвязывать слюнявку за обедом.

У Марка вырвался истерический смешок.

— Альды всеблагие… Стоит мне подумать, что я привык к твоим манерам — как ты говоришь что-то такое, что я понимаю, что мне _никогда_ к этому не привыкнуть. Ты все равно всегда будешь заставать меня врасплох.

— Хорошо!.. Значит, я тебе не надоем.

— Ты? Никогда, — с жаром ответил Маркий. Если он и догадался, что предыдущая реплика Элиссив была просто способом навести собеседника на этот очевидный комплимент (а при уме Этайна такая догадка вовсе не была чем-то невероятным), то он явно не имел ничего против.