↓
 ↑
Регистрация
Имя

Пароль

 
Войти при помощи

Фанфики

9 произведений» 
Истинное имя
Джен, Макси, Закончен
2.7k 26 23
Смерть и солнце
Джен, Макси, Закончен
2.4k 60 18
Волчье время
Джен, Макси, Закончен
2.9k 136 16
Белый обелиск
Слэш, Макси, Закончен
1.6k 6 29 1
Специалист по неприятностям
Джен, Миди, Закончен
758 4 16

Награды

13 наград» 
10 000 просмотров 10 000 просмотров
10 июля 2022
100 читателей 100 читателей
6 июня 2022
4 макси 4 макси
1 марта 2022
100 комментариев 100 комментариев
28 февраля 2022
2 года на сайте 2 года на сайте
23 февраля 2022
Был на сайте 27 ноября в 20:24
Дата рождения:8 сентября 1990
Зарегистрирован:22 февраля 2020
Рейтинг:3221
Показать подробную информацию

Фанфики

9 произведений» 
Истинное имя
Джен, Макси, Закончен
2.7k 26 23
Смерть и солнце
Джен, Макси, Закончен
2.4k 60 18
Волчье время
Джен, Макси, Закончен
2.9k 136 16
Белый обелиск
Слэш, Макси, Закончен
1.6k 6 29 1
Специалист по неприятностям
Джен, Миди, Закончен
758 4 16

Блог


С увлечением прочел Lettres d'une péruvienne, вышедший в 1747 году роман Франсуазы де Граффиньи. Принцесса из Перу, похищенная испанскими конкистадорами и попавшая в результате морского сражения на французский корабль, попадает во Францию и открывает для себя странности и противоречия французской культуры, моды и религии. Критика современных автору нравов с помощью взгляда "наивного дикаря", предпринятая Франсуазой Граффиньи за 20 лет до "Инженю" Вольтера.

Несмотря на экзальтацию и сантименты, свойственные жанру и эпохе, "Письма перуанки" и сейчас воспринимаются отлично.

Есть ценные феминистские идеи:

- Женщина выбирает дружбу, как достойную замену любви, и предлагает влюблённому в нее мужчине удовольствоваться ее дружбой.

- Молодая и незамужняя ГГ решает жить одна и сама по себе, что считается в окружающем ее французском обществе недопустимым и не соответствующим приличиям. Однако ГГ отвергает эту логику и эксплицитно заявляет, что не видит ничего дурного и безнравственного в таком положении вещей.

- Отвергается идея - и сейчас ещё довольно популярная - "если мужчина достаточно хорош сам по себе, то женщина должна его полюбить". Мужчина может быть хорош и заслуживать любви, но это совершенно не значит, что женщина обязана "вознаградить" его своей любовью.

- Отмечается двойственное и абсурдное отношение к женщине в обществе - иллюзия преувеличенного уважения и даже поклонения женщинам, за которым скрывается величайшее неуважение.

Ещё - хотя автор явно не ставил перед собой такой задачи - "Письма перуанки" сейчас выглядят, как яркое разоблачение самой идеи романтической любви.

Спасший ГГ от испанцев француз Детервиль влюбляется в женщину, которой он совсем не знает, и с которой он не может даже поговорить, потому что она кажется ему "не такой, как остальные женщины". Непонятно, кстати, чем ему остальные женщины не угодили. Он очень близок со своей сестрой, разве трудно предположить, что в его собственной стране и социальном классе найдется ещё какая-нибудь женщина, с которой он сможет найти общий язык? Нет, ему нужно возложить все свои надежды на максимально чужой и максимально непонятный ему объект, чтобы потом больнее обстрадаться. Чем непонятнее объект, тем легче спроецировать на него все мыслимые и немыслимые достоинства. Отсутствие или критические нарушения коммуникации - самая лучшая основа романтической любви.

То же самое можно сказать и про ГГ с ее женихом, с которым она ведёт бесконечный и односторонний диалог в своих эпистолах. История показывает, что она этого Азу совершенно не знала, а все, что она думала о его чувствах и его характере, не соответствовало действительности. Письма ГГ, как и поведение Детервиля, отлично иллюстрируют мысль, что страстная влюблённость - это бесконечный разговор с самим собой.
Свернуть сообщение
Показать полностью
Сегодняшний вечерний выпуск - для людей, которые кричат, как их достали сильные и независимые героини. Это, дескать, современная повестка, навязанная феминистками. Вот раньше - раньше было настоящее искусство, а теперь - одно сплошное сжв!

Беда таких людей - в том, что их "раньше" не выходит за пределы 19 и 20 века. Тогда как на самом деле раньше - ещё раньше! - феминизма в книгах было куда больше.

"Вдруг воин появляется в толпе
С величественно-гордою осанкой.
Доспехи и одежды обличают
Пришельца из далеких, чуждых стран.
На шлеме тигр красуется, и это
Приковывает к воину все взоры.
Клоринду по примете знаменитой
В нем узнают; она сама и есть.
...Еще рукою слабою ребенка
Она уж укрощала скакунов;
Копьем, как и мечом, равно владела
И легкостью дивила в быстром беге.
Через леса и по горам она
Преследовала тигров и медведей;
Бесстрашным львом была в боях, в лесах же
Охотником была неутомимым.
Из Персии приехала она
Сражаться с христианами, которым
Ее руки удары уж знакомы.
Не раз она их в поле поражала
И воды обагряла вражьей кровью.
...
«Клоринда – я. Быть может, это имя
Тебе небезызвестно? Защищаю
Я власть твою и мщу за нашу веру:
Лишь прикажи, готова я на все.
Как не боюсь я подвигов труднейших,
Так и легчайших я не презираю.
В открытой ли равнине, за стенами ль,
Везде мою ты помощь обретешь».
Сказала. Аладин ей отвечает:
«Воительница доблестная, есть ли
На свете столь далекая страна,
Где имя бы твое не прогремело!
В твою поддержку веря, я спокойно
Победы ожидаю над врагом.
Несметное будь войско у меня,
Надеялся не так бы я, как ныне.
...Свой меч ты предлагаешь мне: тебя
Великие лишь подвиги достойны.
Я воинов своих тебе вручаю,
Твои приказы им законом будут»" (с)

Торквато Тассо, "Освобожденный Иерусалим", 1581
Свернуть сообщение
Показать полностью
Фильм "Звуки музыки" мне показали в раннем детстве - мамина подруга тогда пыталась учить нас английскому. Если вдруг кто не знает, это мюзикл про молодую девушку, которая становится гувернанткой в семье с семью детьми, учит их музыке, а в результате их отец влюбляется в неё и женится на ней.

Недавно я с удивлением узнал, что этот фильм основан на реальной автобиографии, и даже имена в нем подлинные.

Реальную девушку, как и героиню фильма, тоже звали Марией, у реального капитана фон Траппа в самом деле было семь детей, и он действительно сделал предложение гувернантке.

К сожалению, в реальности все было не так радужно, как в фильме. В кино Мария влюблена в капитана фон Траппа, и единственное, что не позволяет ей признаться себе в этих чувствах - это желание стать монахиней. В реальности же брак был заключен совсем не по любви.

"В 1926 году Марию, ещё не совершившую постриг и работающую школьным преподавателем при монастыре, попросили учить детей овдовевшего офицера военно-морских сил Австро-Венгрии Георга Людвига фон Траппа, жена которого умерла от скарлатины. Видя, что Мария заботится о его детях как о родных, Георг фон Трапп попросил Марию выйти за него замуж, хотя он был на четверть века старше её. Испуганная этим предложением, она сбежала обратно в Ноннбергское аббатство, но мать-настоятельница сказала Марии, что, возможно, Божья воля в том, чтобы помочь барону вырастить детей; тогда Мария сказала фон Траппу, что выйдет за него замуж. Позднее она написала в автобиографии, что не любила барона, хотя и уважала, но очень любила его детей и вышла замуж скорее за них. В браке у них родилось еще трое детей" (материал из Википедии)

Звучит довольно жутко, не правда ли? Выйти за нелюбимого мужчину, который старше тебя на 25 лет, родить с ним трёх детей... Не говоря уже про истинную роль людей, готовых убеждать молодых женщин в том, что поступать подобным образом - значит, исполнять "Божью волю"!

Узнав правду, я почувствовал тревожную раздвоенность. Я всегда думал, что искусство обладает "волей к смыслу". Всякая история по мере превращения в _сюжет_ стремится измениться так, чтобы отвечать нашим представлениям об осмысленности, и с этой точки зрения историю Марии переделали единственно возможным образом - любовь придает всей этой истории смысл, логику и цельность, подменяет грустную и разочаровывающую правду мощным архетипом из волшебной сказки.

Золушка нашла своего принца, и, _конечно_, Золушка в него влюбилась. Потому что Золушка не может не влюбиться. Золушка не может убежать из замка потому, что ей внезапно стало ясно, что принц ей совсем не нужен, а его внимание ее стесняет и пугает. Золушка может сбежать только с надеждой, что ее найдут.

Если рассматривать сюжет о Золушке в ряду других сюжетов, тогда эта внутренне присущая любым сюжетам воля к смыслу - это хорошо. Она отражает человеческий, экзистенциальный бунт против бессмысленности и несправедливости реальности. Именно это свойство нашей человеческой природы требует, чтобы герой в финале либо побеждал, либо, по крайней мере, погибал непобежденным, самой своей гибелью доказывая свою правоту. И это хорошо и правильно. Это даже прекрасно. Это свойство нашего воображения придает творчеству, поэзии, воображению почти религиозный смысл - это наше право сказать миру НЕТ там, где реальный мир не хочет следовать человеческому чувству справедливости и правды.

Если же рассматривать сюжет о Золушке отдельно, тогда это дурно, даже очень дурно. Потому что это отражает равнодушие нашей культуры к личным чувствам и потребностям женщины. Речь идёт о мире, в котором условная "Золушка" на самом деле жертвует собой ради чужих потребностей - ради чужих детей, ради чужого представления о должном и приличном, ради вожделения мужчины, и при этом общество желает - ради своего спокойствия - внушить себе и самим "Золушкам", что Золушка этим очень довольна, что она, _конечно_, счастлива - как же иначе!

И я склонен думать, что сюжетные ходы и архетипы, присущие старым историям о женщинах, действительно стоят особняком от остальных сюжетных архетипов, и что "воля к смыслу" в подобных сюжетах в самом деле отличается от воли к смыслу в остальных историях. Хотя бы потому, что в остальных историях герой - это человек-для-самого-себя, или человек-для-народа, или человек-для-человечества. Он либо цель, либо средство для достижения великой цели. А истории о женщинах устроены совсем иначе. Женщина как персонаж обычно существует ради конкретных людей и служит их потребностям - что делает всё архетипы и сюжетные ходы таких историй принципиально иными по своему смыслу. Если в первом случае речь идёт о великом рывке к свободе, к смыслу, который способен быть превыше самой реальности, то во втором случае речь идёт о вредной и порабощающей иллюзии.
Свернуть сообщение
Показать полностью
Клайв Льюис - о Дюма и романтизме :

"Недавно, пролежав несколько дней в постели, я попытался, по настоятельной рекомендации Уорни, прочитать «Трех мушкетеров», но не только устал от этой книги, но и нашел её отвратительной. Все эти тщеславные мерзавцы, живущие на деньги своих любовниц, тьфу! Невозможно понять, насколько хорош Скотт, не попытавшись прочитать Дюма. Вы заметили, что в романах Дюма напрочь отсутствует какой бы то ни было фон? У Скотта, помимо приключений главного героя, всегда есть общество соответствующей эпохи, с городами и деревней, пуританином и кавалером, саксом и нормандцем, со всем колоритным юмором второстепенных персонажей, а за всем этим стоят еще более общие вещи – сельская местность, горы, погода, само ощущение путешествия. У Дюма, если вы попытаетесь заглянуть хотя бы на один дюйм за основную интригу, вы не найдете вообще ничего. Вы находитесь в абстрактном мире отваги и приключений, который не имеет корней — никакой связи с человеческой природой или природой вообще.

Когда действие переносится из Парижа в Лондон, нет ощущения, что ты попал в новую страну, нет смены атмосферы. И я не думаю, что есть хоть один отрывок, показывающий, что Дюма когда-либо видел облако, дорогу или дерево. Одним словом, если бы вас попросили объяснить, что мы с вами подразумеваем под «уютом» в литературе, вы почти могли бы ответить: «Это означает противоположность «Трем мушкетерам». Но, возможно, я слишком суров к тому, что было написано только для развлечения. Я полагаю, что есть определенная заслуга в динамичности и накале сюжета, даже если мне это не нравится.

Я говорил об этом с Толкиеном, который, как вы знаете, вырос на Моррисе и Макдональде и разделяет мои вкусы в литературе. Мы оба отметили, как странно, что слово «романтизм» используется для описания таких разных вещей, как Моррис, с одной стороны, и Дюма или Рафаэль Сабатини – с другой: вещей не просто разных, а настолько разных, что трудно представить, что один и тот же человек способен любить обе. Мы сходимся на мысли, что для того, что мы подразумеваем под романтизмом, должен быть хотя бы намек на другой мир — нужно действительно «услышать, как трубят рога Эльфланда» (с)

(мой дилетантский перевод с английского - по сборнику "Collected lettres of C.S.Lewes", volume II)

Я сам, надо сказать, люблю не только Льюиса, но и Дюма. Однако, думаю, в общих чертах он совершенно прав насчет сверх-схематичного, напрочь лишенного какой-то атмосферы, глубины или реалистичности мира «Трех мушкетеров». Этот мир – настолько схематичный и условный, что, в зависимости от сиюминутных потребностей автора, другие персонажи то с первого взгляда опознают в д’Артаньяне нищего гасконца, то не испытывают никаких сомнений, когда д’Артаньян выдает себя за графа де Варда (момент, где д’Артаньян предъявляет начальнику порта отобранные у де Варда бумаги и называется его именем. И это при том, что его собеседник – по его же собственным словам – был предупрежден агентами кардинала о беарнском дворянине д’Артаньяне!..).

Правда, Дюма не везде настолько же поверхностен. Думаю, попадись Льюису вместо «Трех мушкетеров» «Граф Монте-Кристо», у него сложилось бы более благоприятное впечатление об авторе – если не как о моралисте, то, во всяком случае, как о художнике. По крайней мере, после «Графа Монте-Кристо» не приходится сомневаться, что Дюма случалось в своей жизни «видеть облако, дорогу или дерево». Море и марсельская природа там описаны с большой любовью, а Париж очень сильно отличается от французского Юга и Италии – и природой, и погодой, и нравами своих обитателей. Посещение же д’Артаньяном Лондона выглядит так, как если бы автор взялся описывать визит ГГ в Киото, Самарканд или Бангкок – в какое-нибудь место, где он не бывал и о котором имел крайне смутное представление – и потому решил схитрить и просто избегать любых деталей.
Свернуть сообщение
Показать полностью
Окончательно решился написать статью о французских и английских писательницах 18-го века. Думаю, что большинство людей, даже довольно сведущих в истории литературы "в целом", пребывают в заблуждении, что женщины в литературе того времени были редчайшим исключением. Писательницы, вызывавшие восхищение у литераторов, экономистов и философов своей эпохи, состоявшие с ними в переписке, не попали в учебники литературы - в отличие от своих корреспондентов, отличавшихся от них только одним немаловажным качеством - они были мужчинами.

Честному изучению вклада женщин-писателей в литературу препятствует - помимо общего для исторических наук сексизма - ещё один важный фактор. Я бы назвал его "парадоксом сублитературы".

Если писательница в своих текстах говорит о правах женщин, о проблемах и несправедливостях, с которыми сталкиваются женщины, о чувствах женщин, то такие тексты вообще не считаются литературой, а рассматриваются как "сублитература" - особая женская литература, которая может быть интересна только женщинам, и то не всем. При этом, если мужчина рассуждает о женских чувствах или о социальной несправедливости по отношению к женщинам, то его тексты рассматриваются как часть Большой Литературы.

Точно так же, если мужчина пишет насквозь сексистские и мизогинные тексты, в которых женщины изображаются глупыми, вздорными, развратными, опасными для своих ближних и для всего общества созданиями - это не рассматривается, как сублитература, предназначенная для таких же, как он сам, сексистов, а рассматривается, опять-таки, как часть Большой Литературы, которая должна признаваться всеми и интересовать всех без исключения.

Осуждение токсично-мизогинных текстов, так же как _отказ_ рассматривать и обсуждать такие тексты в связи с неадекватной позицией автора, безусловно воспринимается литературоведами и публикой, как неоправданная резкость, "узколобость", "фанатизм" etc. При этом нежелание рассматривать тексты, выражающие противоположную позицию и потому раз и навсегда заклейменные, как "сублитература", кажется тем же самым "противникам узколобости и фанатизма" чем-то самоочевидным и естественным.
Свернуть сообщение
Показать полностью
Бросил читать «Automne des magiciens» Hélène Mérelle. Слишком уж глупо.

Автор вроде бы хотел написать о ценности свободы, но при этом его понимание свободы крайне примитивно и просто ошибочно.

Например, в этом вымышленном мире есть Классическое Фэнтезийное Рабство – то есть рабство, каким его представляют себе белые и привилегированные люди, жившие в свободном и благополучном обществе всю свою жизнь. Они всегда создают мир, в котором есть несчастные и угнетенные рабы, которые очень хотят свободы, но не могут ее получить, и есть опрессоры и угнетатели, чья власть держится на страхе и насилии. Надо ли говорить, что в реальности рабство выглядит совсем иначе?..

Рабство, как и тирания, опирается на специфическое состояние ума – и угнетателей, и угнетенных. Не исключено, что даже _прежде всего_ угнетенных. Установление тирании является следствием определенного состояния ума, которое разделяет большинство людей в каком-то обществе. Всякая тирания – это не власть тирана, а власть большинства, которое поддерживает власть тирана. Однажды установившись, тирания закрепляет и усиливает порождающие тиранию качества, стремится возвести их в абсолют. Подданный и тиран, раб и рабовладелец – часть одного целого, они гораздо ближе друг к другу, чем к любому человеку вне этой системы. Только белый и благополучный человек, чей мозг выклевала птичка наивняк, может считать, что рабы при рабовладельческом строе или подданные тиранического государства воспринимают свое положение точно так же, как воспринимал бы его он сам, если бы завтра оказался на их месте.

В этой книге даже ноги не намочишь, настолько она мелкая.

Главная героиня постоянно твердит "никто не будет указывать мне, как жить!". Совершенно неважно, что с ней происходит – принуждают ее вступить в династический брак или пытаются помешать ей совершить глупый и самоубийственный поступок, который не кончился трагично только за счет авторского произвола. Даже когда ей является Богиня, в которую героиня, наряду с ее народом, верила всю свою жизнь, не случится никакого экзистенциального потрясения и выхода на новый уровень мышления. Масштаб случившегося – встреча человека с Богом, не много ни мало! – не вызовет у ГГ никакой новой или необычной реакции. Она просто, как заевшая пластинка, снова повторит свое обычное «никто не будет решать за меня!».

Этот рефрен страшно надоедает – и своим однообразием, и своей инфантильностью. Любовь к подобным фразам нормальна для ребенка, в крайнем случае – подростка, который только начинает осознавать отдельное существование собственной воли и учится ей пользоваться. А у взрослого человека есть система целей, ценностей и убеждений, из которых как раз и складывается то, что он называет "своей волей" – именно поэтому он не твердит, как попугай, «никто мне не указ!», а оперирует другими, более интересными и сложными понятиями.

А как все хорошо начиналось… Я выбрал эту книгу по принципу "нужно уравновесить Жаворского каким-нибудь добрым, олдскульным сказочным фэнтези". И поначалу мне казалось, что это именно то, что нужно. Юная принцесса, младшая сестра злой королевы, убегает из дома, потому что не хочет, чтобы ее против воли выдали замуж. Она с детства тайно влюблена в капитана дворцовой стражи, но в решающий момент этот капитан - сюрприз, сюрприз! - не изъявляет ни малейшего желания убежать вместе с ней или пожертвовать собой, бросая вызов королеве, а убеждает ее выйти замуж и не делать глупостей. Ну и, КОНЕЧНО ЖЕ, когда надежды уже нет, на помощь бунтующей принцессе приходит магия, при помощи которой она убегает из дворца и отправляется куда глаза глядят.

По-моему, чудесная завязка - но при этом настраивающая на определенный лад. Так должно начинаться доброе вневозрастное фэнтези, которое способны будут с одинаковым удовольствием читать и взрослые, и дети. С везением и волшебством, приключениями, дружбой и учебой (тут даже не очень важно, чему именно - магии, лекарскому делу, бою на мечах или всему подряд). И поначалу текст оправдывал все мои ожидания. Шестнадцатилетняя принцесса, выросшая во дворце (то есть – чистые простыни, готовая еда и хорошо протопленные комнаты) одна, пешком, да еще поздней осенью добирается до соседнего королевства через горный массив.

Заметьте, я не против, я всеми руками "за" - с условием, что об этом расскажут ярко, поэтично и по-сказочному убедительно. Затем и существуют сказки, чтобы герои износили десять пар железных башмаков, изгрызли дюжину железных караваев и в итоге добрались до цели. Реализм, логичность, убедительность - очень важные вещи в любом тексте, но здесь важно не сфальшивить в рамках _собственного_ жанра. Общей меры для всех жанров нет и, в принципе, не может быть.

Дальше события развивались именно так, как ожидаешь от вневозрастного фэнтези - в чужом королевстве девочка сразу умудряется найти пристанище и поступить в служанки к слепому библиотекарю, умирающему от болезней и от старости, ЗАТО (как это кстати!) сведущему в теории магии. Я мысленно поставил книжке жирный плюс за то, что девушка не ноет «ах я бедная, несчастная!» и не злится на то, что ей, принцессе и обладательнице магических способностей, приходится мыть голову и подавать еду ворчливому слепому старику, а, наоборот, относится к нему с состраданием и благодарностью, и ясно сознает, что без него она бы умерла от голода на улице. Неплохо. Особенно по сравнению с героями большинства современных фэнтези, которые уверены, что им по праву должно доставаться все самое лучшее, а трудности, разочарования и несчастья, которые на каждом шагу случаются с другими людьми, не должны иметь к ним никакого отношения. А если они разделяют общую судьбу, то это нарушение вселенской справедливости и мировой гармонии.

С помощью старого библиотекаря ГГ окончательно убеждается в наличии у нее магических способностей. Умирая, старик посылает ее к одному из бывших своих учеников – отшельнику и практикующему магу. Саркастичному и высокомерному мизантропу, который привык превыше всего ставить собственный комфорт и меньше всего хочет, чтобы в его жизнь вторгались посторонние. Особенно такие, на которых нужно будет тратить кучу сил и времени - вроде учеников, которых у него отродясь не было и которых он не планировал иметь.

И все. На этом, собственно, закончилась та книжка, которую мне хотелось прочитать. Дальше началась калька с идиотских фанфиков с Фикбука. Не считая кратких – на одну главу – взаимоотношений героини с умирающим библиотекарем, любой контакт ГГ с любым мужчиной обязательно съезжал на эротические рельсы. Каждый встречный и поперечный мужчина либо вожделеет ее, либо пытается изнасиловать, либо вступает с ней в сексуальные и романтические отношения, и все это описано с такими раздражающими, неуместными подробностями, которые никак не ожидаешь встретить в изданной бумажной книге. Если честно, я до сих пор чувствую досаду, что ничто – ни аннотация, ни жанр, ни первые главы – не дает ни малейшего намека на то, что автор собирается смаковать свои эротические фантазии. Единственное, что способно навести на соответствующие подозрения – слишком гламурное лицо девицы на обложке. Но я воспитанный человек, я привык не судить об авторской работе по обложке. Автор не в ответе за своих издателей или художника.

Очевидная болезненность и перверсивность авторских фантазий раздражает даже больше, чем неумение автора достичь желаемого эротического напряжения при помощи художественных средств вместо того, чтобы сосредотачивать внимание на том, кто, что, куда и как вставлял или вылизывал. Как и в большинстве подобных текстов, мир кишит опереточными насильниками, которые одержимы желанием изнасиловать женщину даже в самых неподходящих для этого ситуациях, условиях или местах. А те мужчины, которые автором изображаются, как противоположность этим опереточным насильникам, на деле – настоящие насильники. Но только более реалистичные, чем те играющие роль насильников Бармалеи, которые хотят взять женщину силой в подворотне, как ученик мага Нило, или в замке во время несения своих обязанностей, как два стражника, или вообще прямо посреди дороги.

Оба мужчины, к которым ГГ испытывает теплые эмоции и которых автор пытается подать, как положительных, хоть и не идеальных персонажей – классические, прямо-таки архетипичные насильники. Один пользуется ее зависимым и уязвимым положением и тем, что она находится в его доме и ей некуда пойти. Другой занимается с ней сексом, понимая, что она находится под действием наркотика. Я сотый раз за несколько последних лет подумал, что мне остро не хватает книг, в которых персонажи поступали бы понятным мне образом и вызывали уважение. Или хотя бы, на худой конец, не вызывали у меня желание побиться головой о стену со словами «Господи, кем надо быть, чтобы такое написать?».

Я готов проглотить избыточный и плоский эротизм, хотя мне кажется, что эротические сцены здесь написаны настолько в лоб, без всякой утонченности или фантазии, что возбудиться от такого текста может разве что сам автор, да и то – только в процессе написания. Но если мы имеем в виду не фансервисные тексты, которые пишутся с конкретной целью – подрочить, – и поэтому следуют особой логике, литературное произведение все-таки подразумевает, что автор относится к происходящему всерьез. Что он воспринимает своих персонажей, как живых людей, а не как участников ролевой игры или порнографического ролика, где можно не задумываться о нормальности происходящего, поскольку это – чисто постановочная сцена. И если относиться к персонажам, как к реальным людям, то их поступки вызывают сперва изумление, потом брезгливость, а в конце концов – острое чувство омерзения.

Ни один нормальный человек, приютив девочку, которой некуда пойти, не станет «шутки ради» пугать ее намеками, что ей нужно будет расплачиваться за гостеприимство своим телом. Ни один нормальный человек не посчитает и никогда не признает это шуткой. Единственный смысл таких шуток – это потребность насильника раскачать себя, постепенно привести себя в нужное состояние духа. Потому что без такой «раскачки» сразу перейти к насилию ему слабо. Но этот «положительный» герой – еще и трус, поэтому простой раскачки ему не хватает. Ему нужно обмануть и жертву, и себя. Поэтому он предлагает девочке поспать в его постели, эксплицитно обещая, что он сам проведет ночь на кресле. А пару часов спустя «внезапно» приходит к мысли, что в кровати вполне хватит места для двоих, и он вполне может там лечь, ведь он же не намерен никого насиловать, а просто хочет поспать в комфорте и тепле, и вообще – это _его_ кровать, в конце концов… и тд и тп. И этого жалкого типа, труса, лицемера, словом – просто мразь, автор пытается изобразить, как нормального и даже симпатичного мужчину.

Если честно, в тот момент я был близок к тому, чтобы пойти к врачу и попросить выписать мне антидепрессантов. По факту ощущения чуждости и неуместности своего сосуществования с людьми, которые такое пишут, издают и хвалят. Не в смысле "сосуществования в одной стране", а вообще в одной вселенной. Е-мое, издательство Bragelonne, которое назвало этот текст «roman d’une grange finesse»! Вы его не читали – или вы там просто е**нутые?

В результате мы имеем душераздирающий контраст. С одной стороны – назойливая, душная и перверсивная эротика, которая с трудом воспринимается тридцатилетним мной, читавшим, как-никак, Чака Паланика, Филиппу Грегори или Зюскинда. С другой стороны – устройство мира, логика сюжета и идеи – на том уровне, которых ожидаешь от книги, которая должна «зайти» десяти-двенадцатилетнему читателю. Но то, что в _сказке_ было бы нормально и разумно, рядом с без пяти минут порнографическими сценами воспринимается, как раздражающий идиотизм.
Свернуть сообщение
Показать полностью
Из писем Клайва Льюиса. О том, что гениальность текста - не бесспорное и далеко не главное достоинство.

"Я прочитал или, вернее, перечитал один роман, а именно «Пенденнис». Как бы обрадовался Пдайтаберд * — и почему только мне не хватило милосердия перечитать его несколько лет назад? Сам не знаю, для чего решил перечитать его сейчас. Вероятно, причиной было смутное чувство, что пришло время подвергнуть Теккерея еще одному испытанию.

В целом эксперимент провалился. Я понимаю, заметьте, почему они используют такие слова, как «великий» и «гений», когда говорят о нем, чего мы никогда не говорим о Троллопе. Текст то и дело совершает прорыв к чему-то, что находится вне досягаемости для Троллопа. С одной стороны, декорации (хотя, конечно, у Теккерея есть только одна сцена — всегда летний вечер, английский сад, крики грачей) обладают своеобразной живописной глубиной, которой нет у Троллопа. Более того, у Теккерея есть внезапные «глубины» в совершенно ином смысле. В «Пенденнисе» есть одна глубоко второстепенная сцена, где вы встречаете маркиза Стейна и нескольких сопровождающих его капитанов и сутенеров в ложе театра. Это длится всего одну страницу или около того, но какой-то гнилостный, соленый, мочевой запах из преисподней почти сбивает вас с ног, и эта сцена явно обладает такой силой, которая совершенно недоступна Троллопу. Я не думаю, что эти фрагменты действительно улучшают книги Теккерея: я полагаю, они указывают на то, что мы подразумеваем под «гениальностью». И если вы из тех читателей, которые ценят гениальность, вы высоко оцените Теккерея.

Мой секрет в том, - не при дураках будет сказано, – что, по правде говоря, брат, _я не люблю гениев_. Мне очень нравятся некоторые вещи, на которые способен только гений: например, «Потерянный рай» и «Божественная комедия». Но мне нравятся именно _результаты_. Я гроша ломанного не дам за чувство (по-видимому, дорогое для очень многих), что я нахожусь в руках «великого человека» — ну, знаете; его ослепительная личность, его молниеносная энергия, странная сила его ума и все такое. Так что я определенно предпочитаю Троллопа — точнее, это перечитывание «Пенденниса» подтверждает мое давнее предпочтение. Без сомнения, Теккерей был гением, но Троллоп писал лучшие книги.

Все мои старые возражения против Теккерея остаются в силе. Помните, как вы сказали о Томасе Брауне в одном из ваших писем: «Было ли что-то, что он не любил?». Можно спросить прямо противоположное о Теккерее. Его ошибочно обвиняют в том, что он делает своих добродетельных женщин слишком добродетельными, но правда в том, что он не делает их достаточно добродетельными. Если он создает характер, который можно назвать «положительным», он всегда отыграется, сделав ее (это всегда женский персонаж) фанатичкой и идиоткой. Не кажется ли вам, что приход любой трущобы может породить полдюжины старух, таких же целомудренных и нежных, как Хелен Пенденнис, и в десять раз более милосердных и благоразумных?

Тем не менее, Мэйор заслуживает места в памяти. То же самое и Фокер — безусловно, наиболее удачный образ добродушного и вульгарного молодого пижона из всех существующих. Я не уверен насчет Костигана. В эпизодах о нем Теккерей слишком много смеется над такими вещами, как бедность и неправильное произношение. Затем, конечно, есть «стиль» — но кто, черт возьми, станет говорить о стиле в романе, пока не отчается по поводу всего остального"

* Pdaitabird – прозвище, которым братья Льюис называли своего отца

PS - Прошу простить меня за дилетантский перевод. Источник - "The collected lettres of C.S.Lewes", volume II, Lewes to his brother, June 14th 1932
Свернуть сообщение
Показать полностью
Наткнулся на очередную запись про "черный расизм" в сериале "Кольца власти" - и так разозлился, что пошел на Википедию и произвел простой подсчёт: взял список главных действующих лиц и нашел каждого актера по отдельности.
Итак:

Морвед Кларк, Галадриэль - белая
Роберт Арамайо, Элронд - белый
Бенджамин Уокер, Гил-Гэлад - белый
Ленни Генри, Садок Берроуз - темнокожий
Маркелла Кавена, Нори - белая
Дэниэл Уэйман, таинственный незнакомец - белый
Дилан Смит, отец Нори - белый
Исмаэль Крус Кордова, Арондир - пуэрториканец
Назанин Бониади, Бронвин - из Ирана
Чарльз Эдвардс, Келебримор - белый
Оуайн Артур, Дурин - белый
Ллойд Оуэн, Элендил - белый
Максим Болдри, Исильдур - белый (кстати говоря, русско-грузинского происхождения)
Эма Хорват, Эариен - белая
Синтия Аддай-Робинсон, Мириэль - белая
Тристан Гравель, Фаразон - белый
Джозеф Моул, Саурон - белый
Тайро Мухафидин, Тео, сын Бронвин - австралиец

Итого : из 18 главных персонажей 14 белых, 1 (!!!) темнокожий, 1 пуэрториканец, 1 австралиец и одна девушка из Ирана.

Запишем для истории - 14 к 1 в пользу белых людей - это у нас "черный расизм". Пуэрториканцы, иранцы и австралийцы для белых расистов - "тоже негры". И все это - под непрекращающиеся вопли про "повесточку". При этом никому из перевозбужденных идиотов не приходит в голову, что они тоже выражают и всячески защищают не "естественное положение вещей" и не искусство, а именно вполне определенную повесточку. Если бы их беспокоило искусство, они бы ругались на совсем другие вещи - на неубедительные диалоги, общую надуманность сюжета, боевые сцены в стиле "Зены королевы воинов" et cetera et cetera. А темнокожие и пуэрториканцы их бы беспокоили не больше, чем ирландец Ред, который стал в "Побеге из Шоушенка" темнокожим - и которого мы все теперь знаем и любим именно таким.

Но нет, искусство их не беспокоит. И первоисточник их не беспокоит. Если помните, Азог, который в Хоббите охотился за Торином и его гномами, к этому моменту был в первоисточнике бесповоротно мертв - и никто не вопил. И то, что белый Геральт, белый Лютик и белая Иеннифер в новом сериале по Ведьмаку превратились в тупых сволочей, никого из них не смущало.

Все эти мерзкие вопли ущемленных негодяев вызывает то, что мир перестал быть таким уютным и приятным местом для расистов и сексистов вроде них.
Свернуть сообщение
Показать полностью
Читаю французский учебник по социальной и психологической работе с семьей после развода. И там прямо говорится о расхожем заблуждении, будто ребенку для формирования нормальной идентичности непременно нужен один "главный", "основной" и "постоянный" дом. Абсолютно беспочвенная, но глубоко укорененная в сознании людей идея, которая мешает паре после развода установить действительно партнёрскую опеку над детьми.

В связи с этим вспомнил, как рассказывал в одном из постов о своей коллеге - после ее развода с бывшим мужем дети живут по неделе с ней и по неделе с папой. Бывший муж сперва пытался жульничать - например, сплавить младшего ребенка к ней с ночёвкой посреди недели под предлогом, что какие-то вещи ребенка остались у мамы дома. Но потом она сказала - хватит, в твою неделю дети должны быть только у тебя, и точка. Если они что-нибудь забыли у меня - значит, пойдешь и купишь всё недостающее. И пусть у них будет по два комплекта вещей в разных квартирах, ничего страшного.

Зато никакой почвы для злоупотреблений. Я сейчас понимаю, что эта идея про два комплекта вещей взялась не на пустом месте, что она была подсказана моей коллеге специалистом по послеразводной медиации. Суть вообще не в том, что бедный ребёнок после развода "мыкается" между квартирами мамы и папы. Суть в том, что у ребенка два равноценных и полноценных дома. В каждом из которых у него есть все, что ему нужно. И это, вообще-то говоря, не более странно, чем то, что в городской квартире и на даче у нас одинаково "наше" постельное белье и "наша" чашка и тарелка.

А ещё я вспомнил перевозбужденных кумушек, которые после того поста слетелись в комментарии - критиковать мою коллегу и восклицать "бедные дети!". Самое смешное - то, что у ребенка после развода пары может быть только один "настоящий" дом, а два любимых дома каким-то волшебным образом становятся "ненастоящими", проводниками этих предрассудков сообщается, как аксиома, не нуждающаяся ни в каких доказательствах. Они не могут предъявить никаких социологических исследований, которые бы демонстрировали, что проживание в разных квартирах - при наличии заботящихся о ребенке взрослых - негативно сказывается на его самочувствии, развитии и успеваемости. Они просто знают (?!), что именно так оно и есть.

На деле - это знание того же типа, как и "знание" того, что женщины "паприроде" склонны к воспитанию детей, а мужчине "паприроде" не следует доверять его собственного ребенка. Не то чтобы этот предрассудок вообще ни на чём не основывался, но природа здесь, конечно, совершенно ни при чем, а вот воспитание мужчин на постсоветском пространстве - очень даже причем. Конечно, человек, привыкший, что о его простейших бытовых потребностях должна заботиться какая-нибудь женщина - не мама, так жена - не в состоянии нормально позаботиться о собственном ребенке. И именно этот страх, в конце концов, и заставляет некоторых женщин пылко отрицать, что ребенок может благополучно и комфортно проживать одновременно (то есть параллельно) с мамой и отцом. Все дело в том, что они чувствуют себя спокойно, пока дети с бабушкой, и в этом отношении у многих детей и так "два дома", но идея, что ребенок останется с отцом на целую неделю, вызывает у них ужас.
Свернуть сообщение
Показать полностью
В последние дни я был занят презентацией романа "Истинное имя" для литературного агента. Чувствую себя, как выжатый лимон. Жена говорит, что ей эта работа в моем исполнении напоминала "то видео с осьминогом, который протискивается в тонкую стеклянную трубку. С одной стороны торчит кусочек щупальца и два вытаращенных глаза, и он такой - ыыыыы, я смогу...!"
Добрая Соня.

Правда в том, что рассказать о _чужой_ книге всегда проще, чем о своей собственной. Cмотришь на интервью писателей вроде Сапковского, Толкиена или Семёновой и думаешь - я точно их книги читал?.. Помню, я как-то издевался над "откровениями" пана Сапковского на тему "Цири - это зло, абсолютное зло, Ведьмак - это добро, а вся история в целом - это о том, что соединение добра и зла непобедимо". После такого пароксизма глупости становится понятно, что автору нужно свои представления о том, "о чем его книга", сверять с восприятием читателей. Просто на всякий случай, чтобы не впадать в маразм. И это ведь не уникальная ситуация - был Гоголь с его представлениями о том, о чем его "Ревизор" и "Мертвые души", был Толстой с его представлением об идее "Анны Карениной".

В общем, глупо считать, что "автор всегда прав". На самом деле автор прав, когда он прав. В том числе - в отношении своего собственного текста. Так что я надолго закопался в свой архив - перечитал рецензии на книгу, даже обратился за советом к нескольким читателям, с которыми у нас когда-то в прошлом завязалась переписка. Надо признать, без этого подспорья я бы вообще не справился. Но многие вопросы, неизменно ставившие меня в тупик в прошлом, стали казаться еще более неразрешимыми.

Ну например. Сюжет, проблематика и синопсис Истинного имени однозначно требуют представлять книгу издателю, как young adult. А между тем, это совсем не young adult, и наибольший восторг книга вызывала не у целевой аудитории янг-эдалта, а у людей совсем других - и неожиданных, если судить по сюжету - возрастов - 35, 40, 60...

Если бы речь шла о Сапковском с его "Кровью эльфов", можно было бы сказать - "да, сюжет строится вокруг истории подростка, познающего мир, но темы войны, нейтралитета, политических интриг и т.д. ориентированы прежде всего на взрослого читателя". В Истинном имени нет никаких "тем, ориентированных на взрослого читателя". И очень трудно, даже невозможно, поэтому объяснить, почему книга гораздо лучше "заходит" взрослым.

Может быть, разгадка в том, что классический янг эдалт предполагает непосредственное восприятие героя и отождествление читателя с ГГ, а в "Истинном имени" читатель большую часть времени смотрит на главного героя глазами кого-нибудь из взрослых. В янг эдалт подросток тоже может - иногда - показываться глазами взрослых людей, но в этом случае они (в полном соответствии с желанием ЦА) всегда относятся к нему очень серьезно - ненавидят его, соперничают с ним или восхищаются им, как равным. "Истинное имя" адресовано скорее тем, кто при чтении будет ассоциировать себя не с ГГ, а со взрослыми, для которых совершенно неестественно как воевать с подростками, так и преклоняться перед ними, а естественно относиться к ним с совсем других позиций - испытывать определенную ответственность за них, даже если они попали в сферу твоей ответственности по чистой случайности, проявлять снисходительность, досадовать на их самонадеянность и импульсивность и тд.

Еще, наверное, разгадка в том, что "молодежная литература" целиком построена вокруг идеи самоутверждения. Достижения и всеобщее признание нужны героям таких книг, чтобы ощутить собственную силу, независимость и ценность. А в "Истинном имени" проблема самоутверждения для главного героя не стоит. Как мне сказал один читатель, "это могла бы быть книга о взрослении, но на момент начала истории главный герой уже обладает качествами, приобретение которых обычно называют взрослением".

И я подумал - черт возьми, а ведь он прав! У главного героя, несмотря на крайне юный возраст, изначально очень гармоническое ощущение своего Я. Еще давным-давно другой читатель отмечал, что Крикс уже в начале первой книги - человек самодостаточный и независимый. Он, с одной стороны, не испытывает потребности самоутверждаться, выступая против взрослых или против своих сверстников, а с другой стороны - в любом конфликте руководствуется только собственными представлениями о правильном и неправильном. Он вежлив, но не беспокоится о том, чтобы понравиться другим. Причем не потому, что он такого уж высокого мнения о собственных достоинствах. Скорее, дело в том, что он сам доброжелательно относится к окружающим людям, и поэтому предполагает, что и они будут к нему доброжелательны - просто потому, что хорошо относиться к тем, кто не сделал тебе ничего плохого, с его точки зрения, естественное положение вещей. Ну, словом, мечта психотерапевта - человек, которому в смысле психологической зрелости "взрослеть" особо некуда.

Дойдя до этой мысли, я внезапно понял, что понятие "взросления" в старой литературе - и в литературе современной - означало вещи совершенно разные. Рассматривать "Истинное имя" (и другие части цикла) как "историю взросления" вполне естественно для старой парадигмы, где под "взрослением", конечно, могла пониматься моральная эволюция и избавление от своих недостатков, но гораздо чаще понималось постепенное развитие характера и убеждений персонажа, их проверка и уточнение под влиянием разных людей и сложных ситуаций. В новой парадигме понимание "взросления" заимствовано прямиком из психологии, а если быть еще точнее - психотерапии.

Психотерапевту свойственно иметь дело с людьми, которые, в силу каких-то внешних факторов (чаще всего сочетающих в себе влияние среды и личные особенности человека) не смогли достичь внутренней зрелости. Либо они не ощущают собственную ценность и отчаянно нуждаются в чужом признании и одобрении. Либо они не могут справиться с гневом, который в них вызывает беспомощность перед какими-то определенными проблемами, и вымещают этот гнев на окружающих. Либо они крайне эгоцентричны и считают покушением на свои интересы то, что остальные люди не стремятся бросить все дела, чтобы удовлетворять их потребности. И тд и тп. В контексте психотерапии под "взрослением" подразумевается избавление от всех этих неадаптивных, инфантильных качеств и способность выстраивать с другими людьми взрослые отношения, не сползая поминутно к самоощущению ребенка, который нуждается в чужой заботе и любви, или к роли родителя, который хочет всем вокруг указывать, как жить.

Такое понимание взросления, как и многие другие образы и идеи, порожденные практикой психотерапии, изменило и нашу культуру, и наш образ мыслей. Многие из таких изменений, надо сказать, очень полезны. Например, представления о личных границах и о ненасильственном общении сделали мир гораздо лучше. В других случаях - это не очень хорошо. Скажем, понятие "взросления" в основе своей подразумевает нормальный процесс, свойственный благополучному и психологически здоровому человеку, а дискурс психотерапевтов предназначен отнюдь не для описания здоровых и благополучных людей. Отсюда довольно дикие идеи в стиле - "каждый персонаж должен иметь внутренний конфликт или психологическую травму, преодоление которой _и является_ взрослением и становлением героя". Это так же дико, как сказать - каждый человек должен иметь физическую травму, и ежедневное преодоление этой травмы _и является_ жизнью. Травмы, хоть психологические, хоть физические - явление ненормальное и, вообще-то говоря, не делающее человека интереснее или сложнее.

Конечно, абсолютно здоровых людей не бывает, у каждого что-нибудь найдется - у того давление повышено, тот слишком часто простужается, а у третьего - легкий гастрит. Но люди, обладающие всеми этими проблемами, воспринимают себя, как здоровых, не фокусируют внимание на этих мелочах и уж тем более не раздувают их до инвалидности (если только они не патологические ипохондрики). А в отношении своих переживаний и переживаний персонажей книг и фильмов люди делают именно это.
Свернуть сообщение
Показать полностью
Вчера по диагонали перечитывал 11/22/63 Стивена Кинга. Забавно: Кинг - чуть ли не самый известный писатель на планете, а хороших книг у него только две, "11/22/63" и "Зелёная миля". Все остальное, может быть, и хорошо, но в каком-то совершенно ином зачёте, к литературе отношения не имеющем. А мне всё-таки интересен не "феномен Кинга", а хорошие и плохие книги. И "11/22/63" - отличный объект для наблюдений. Правда, как и любую настоящую книгу, этот роман сначала нужно прочитать _не один раз_.

Первое прочтение не в счёт, оно существует для непосредственного эмоционального восприятия, второе - для того, чтобы уложить сюжет в памяти (книга, прочитанная только один раз, забывается полностью), ну а какие бы то ни было "технические" наблюдения возможны только после третьего прочтения. Естественно, не всякую книгу захочется читать три раза (или больше), и не всякая этого стоит. Но "11/22/63" - из тех, что стоят. И вчера я наконец-то смог предаться общелитературным наблюдениям (на третий раз им не мешает непосредственное сопереживание героям, поэтому, собственно, и нужен этот третий раз).

И вот о чём я думал.

Кинг блестящий рассказчик - и очень средний художник. Там, где нужно вызвать у читателя эмоциональную реакцию с помощью образа, он оказывается до смешного (для известного писателя) беспомощен. Тем не менее, его текст оказывает сильное эмоциональное воздействие - не за счёт своей выразительности, а за счёт интуитивного понимания того, "как должны чередоваться события, чтобы поддерживать и усиливать эмоциональную реакцию". Не думаю, что автор это делает сознательно (сознательно такие вещи делать невозможно, что бы там ни лгали бесконечные "учебники" для сценаристов и писателей), но на выходе получается почти механистическое (зато очень действенное!) чередование эмоций в тексте, которое следует принципу "контрастного душа" - если автор нагнетает напряжение, описывая жуткий город Дерри, то потом будет идиллическая сцена с танцующими линди-хоп подростками, которые проявят к ГГ максимум симпатии и дружелюбия. За ужасным Далласом следует идиллический Даунхилл и столь же идиллически уютная работа в школе. И в разгар этой идиллии - та-дам! - внезапная, ничем не предвещаемая смертельная болезнь симпатичной "мизз Мими", которая просто обязана понравиться читателю, и которая успевает к этому моменту стать для ГГ самым близким другом в городе. А сразу за известием о ее скорой смерти - ее свадьба. На которой ГГ отнюдь не разрывается между необходимостью держать лицо и праздновать, чтобы не огорчать молодоженов, и трагической сутью всего этого действия. Он просто празднует. Непринужденно болтает с одним из своих учеников, знакомится с девушкой - и, подхватывая эту девушку в момент падения, случайно ощупывает ее грудь.

Забавно, что именно этот момент (а также розовый чулок с подвязкой, платье с розами, тонкая ткань которого то ли обтягивает что-то важное, то ли скользит по стратегическим участкам тела, но, в общем, удостаивается особого внимания) становится эмоциональным центром эпизода. Если посмотреть на дело отстранённо - подобное расставление акцентов выставляет главного героя идиотом и бесчувственным бревном. И непонятно, как Джейк Эппинг умудрился стать учителем литературы, если ему совершенно недоступно ощущение надрыва и трагичной красоты происходящего. Женщина умирает. Впереди ее не ожидает ничего, кроме нескольких месяцев ужасной боли. Ее муж, который изображает счастливого молодожёна, это знает. И все гости тоже это знают. Так почему они все, как будто сговорившись, ведут себя так, как будто это - просто свадьба? Разносят креветки с соусом, устраивают игры для детей, носят дурацкие сомбреро, улыбаются друг другу? Что это такое - трусость и попытка сбежать от ужасной правды в исполнение каких-то ритуальных действий, спрятать страх, растерянность и горе за улыбкой и не прикасаться к чувствам, с которыми ты не в силах справиться? Это поведение ребенка, который прячется от своих страхов под кровать - или, наоборот, мужество зрелых, состоявшихся людей, которые бросают вызов неизбежности и смерти? Может, этот ритуал ценен совсем не своей отвлекающей, успокоительной, привычной формой, а своим внутренним содержанием - человек утверждает свою свободу и свое достоинство, говоря миру и себе "раз приходится умирать - я умру храбро!" - а другие, преклоняясь перед силой ее духа, играют здесь ту же роль, что музыканты для солистки или свита для монарха - создают достойную оправу для последнего красивого поступка в ее жизни? Может быть, это одновременно - и то и другое? Но - можно ли это совместить? Может ли одно и то же действие быть трусостью и бегством от себя - и величайшим мужеством?

Это, пожалуй, самое удивительное нашей человеческой культуре - она всегда умудряется в одном и том же действии соединить эти потребности и утоляет обе сразу. Но у Джека Эппинга, учителя литературы и, по совместительству, писателя, разворачивающееся перед ним действие не вызывает ощущения мучительной раздвоенности и не заставляет размышлять о человеческой природе или человеческой культуре. Восприимчивый и тонкий человек на его месте был бы _вынужден_ решать эти вопросы - чтобы не сойти с ума и чтобы придать миру смысл. Вне этой задачи - придать миру смысл - нет литературы и писательства. И Эппинг явно выбрал не ту профессию.

Ну, словом, с точки зрения художественной правды и создания глубокого и убедительного персонажа эпизод со свадьбой - плоский и немыслимо тупой. И просто-напросто дискредитирующий главного героя. Но с точки зрения "эмоциональной механики" текста все сделано правильно. Огорчили читателя сценой, в которой ГГ узнал о скорой смерти мизз Мими? Теперь пусть будет лёгкая и максимально ублаготворяющая читателя сцена - намек на эротику, креветки в соусе, пиньята, фокусы, сомбреро и так далее.

Язык Стивена Кинга - тоже штука интересная. Его арсенал средств воздействия на читателя не изменяется от книги к книге. Когда Кинг хочет выделить какую-нибудь фразу или какой-нибудь эпизод или просто повысить градус напряжения, он непременно прибегает к грубости того или иного рода. Либо его герои начинают пользоваться пограничной лексикой (я говорю о выражениях, которые формально не относятся к образцам откровенной матерщины, но которые в реальном разговоре означают уже полную и безусловную готовность к мордобою), либо на такую лексику переключается сам автор. Кроме того, если большинство писателей умудряется за всю свою писательскую жизнь ни разу не коснуться темы испражнений, то Кинг уделяет ей столько же внимания, сколько еде. И я бы не сказал, что это плохо или неуместно - то, что Эппинг, вынужденный бороться с некоей тайной силой, не желающей, чтобы прошлое менялось, сталкивается не только с неприятностью вроде сломавшегося автомобиля, рухнувших деревьев и мигрени, но и с острым отравлением, вполне логично. И придаёт тексту некоей материальности. Если герой, которому противостоит сама реальность, будет все время обходиться только стерильными и красивыми страданиями, это будет выглядеть неубедительно, ведь так?.. На самом деле - нет, не так; ни сопереживание герою, ни доверие к рассказанной истории от таких деталей не зависит, доказательство чему - огромное количество остросюжетных приключенческих романов, где читатель искренне переживает за героя безо всякого поноса, и не думает - "ну нет, такого не бывает. Вот если бы он мучился желудком, было бы правдоподобнее!". Но, тем не менее, по-своему и отравление Джейка Эппинга, и то, что герой "Зелёной мили" страдает именно резями при мочеиспускании, а не какой-нибудь нейтральной астмой, является убедительной и повышающей эмпатию читателя деталью.

Я совершенно точно не принадлежу к числу людей, озабоченных "чистотой литературы". Если художественная задача автора непременно требует, чтобы его персонажи использовали выражения типа "педик, мандолиз, говно" - ну что ж, автор имеет право раскрывать своих героев таким способом. Если герой, каким увидел его автор, страдает поносом или инфекцией мочеполовых путей - почему нет. Но в данном случае Кинг выглядит, как человек, который является заложником этого (малоинтересного) приема, и прибегает к нему снова и снова только потому, что добиться нужного ему эффекта другими средствами он просто не способен. Повысить экспрессию текста или убедительно изобразить брутальность или грубость, обойдясь без экспрессивной лексики или грубых деталей - это просто одна из художественных задач, стоящих перед каждым автором. И Кинг вынужден из раза в раз (всегда) использовать путь наименьшего сопротивления именно потому, что решить эту задачу не лобовыми, а _художественными_ методами, ему не под силу.

С точки зрения идей и качеств главного героя роман выглядит таким же механистически-сбалансированным, как и использование эмоциональных рычагов в сюжете.

Эппинг преподает английскую литературу, но за весь роман он ни разу не выскажет ни одного (!) суждения о литературе, которое было бы выше или интереснее, чем суждения среднего американского обывателя, и ни разу не продемонстрирует ни профессиональной деформации, ни просто погруженности в предмет, которому он посвятил всю свою жизнь. (Особенно это становится заметно, если сравнить Джейка Эппинга с Сильвией Баррет).

В разных эпизодах Эппинг называет себя то агностиком, то методистом, то атеистом. В целом на его мышлении тема религии никак не отражается, сверхъестественные события, происходящие с ним, ни разу не выводят его на переосмысление своих религиозных представлений. При этом в тексте присутствуют моменты, которые должны, не раздражая атеистов, в то же время порадовать и удовлетворить религиозного читателя - скажем, эпизод, где главный герой играет в криббидж, а верующая женщина при помощи молитвы понимает, что он явился спасти ее мужа (что полностью соответствует действительности). "Я молилась, и Бог дал мне ответ... Но не полный". Так же аккуратно выглядят и вставленные в текст прямые и косвенные цитаты из Библии. Если бы кому-то вздумалось упрекнуть Кинга в том, что он продвигает христианские идеи, это "обвинение" было бы очень легко отвести - Эппинг знает Библию, потому что вырос в методистской семье, а в Америке 50х ссылки на Библию - такая же часть массовой культуры, как Дисней или бейсбол. Если бы кто-нибудь, напротив, стал бы говорить, что Кинг отрицает христианство, такого человека легко можно было бы "разоружить" моментом, где Бог открывает молящейся женщине истину. А атеисту, в свою очередь, сказать, что это просто интуиция любящей женщины, которая свое чутье приписывает Богу. И тд и тп. Чертовски гладкий текст!

Так же "изящно" Кинг лавирует между Сциллой и Харибдой, говоря о феминизме или расовых проблемах. Эппинг позволяет себе злорадствовать над тем, что туалеты в прошлом подписаны "мужчины" и "_девушки_", и что его бывшую это бы "взбесило". Он считает нужным ввернуть, что в прошлой жизни бывшая его "заставила" повесить на машину розовую ленточку в знак борьбы с раком молочной железы (бедняжка Эппинг!). В то же время в других местах он вроде бы сочувственно упоминает о феминистком движении. Он восхищается доброжелательностью и уютом Америки конца пятидесятых - но делает несколько стратегически продуманных отступлений, чтобы осудить расизм и сегрегацию (которые, надо сказать, все остальное время ему совершенно не мешают, как и окружающий его сексизм). В общем, все очень аккуратно, очень гладенько, сделано так, чтобы недовольство с любой стороны ни в коем случае не перешло в стадию настоящего негодования.

Не то чтобы я обвиняю Кинга в лицемерии. По правде говоря, я думаю, что тут на первом месте не расчет, а склад характера и личности. Автору не приходится играть со своей совестью и наступать на горло своей песне просто потому, что он на самом деле - как и Эппинг - человек удобный, без каких-то выстраданных убеждений и идей. Это то качество, которое способно сильно облегчить автору достижение широкой популярности - но это также качество, которое мешает (в сущности, даже не позволяет) быть большим писателем.
Свернуть сообщение
Показать полностью
Прививка против зла

Разговариваем вчера с женой о наглых капиталистах - о Трампе, похоронившем свою первую жену на принадлежащем ему поле для гольфа, чтобы не платить с этой земли налоги, об Илоне Маске, который признается, что старался помешать строительству железной дороги в Калифорнии, чтобы лишить людей общественного транспорта и заставить их покупать больше автомобилей. У меня от таких историй каждый раз повышается давление и возникает ощущение, что кровь пойдет из носа от негодования. И вот я, не удержавшись, говорю - "Должны же быть пределы человеческой жадности!.." - и тут Соня отвечает голосом раджи из "Золотой антилопы" - "Глупое животное..." - и мое напряжение разряжается искренним хохотом.

И правда - разве нас не к этому готовили книги и сказки, кино и мультфильмы? Существуют люди, для которых золота не может быть слишком много. И искусство, которое рассказывает нам о них гораздо раньше, чем мы встретим их в реальности - это прививка против зла. Спасающая от того, чтобы не умереть от злости и негодования, столкнувшись с ним в реальности.

Был еще другой - давний - эпизод. Мы пили с друзьями в баре, и мои товарищи затеяли философский спор на тему "обладает ли человек изначальной склонностью к добру", в который я не вмешивался, потому что в это время спорил с соседом о литературе. Потом меня стали дёргать - а ты что думаешь? Ведь правда же, по природе люди добры и прекрасны?.. Я в принципе мог бы ответить серьезно и даже, в основе своей, согласиться с этой мыслью, но не удержался от желания съязвить и ответил - "Марка Крысобоя ко мне!". Чем спор, в общем-то, и кончился под общий хохот.

Здесь искусство тоже выполняет свою тайную предохранительную роль. Искусство - настоящее, хорошее искусство - всегда тихо уверяет нас, что люди _обладают_ изначальной склонностью к добру. Но в то же время - предостерегает от того, чтобы не помнить или не считаться с тем, как далеко от этой склонности к добру они способны отойти. Оно не позволяет нам идти навстречу злу неподготовленными и наивными первопроходцами. Искусство - это наш невидимый доспех. Память о том, что мы не первые, кто сталкивается со злом - с любым возможным злом. Что до нас были тысячи и тысячи людей, которых зло обескураживало или ранило, которых оно даже убивало - но которых оно не способно было победить.
Свернуть сообщение
Показать полностью
Прочел "Антигону" Ануя. Такая же замечательная пьеса, как и его "Жаворонок", которого я читал много лет назад. В сущности, его Антигона - это та же Жанна д'Арк, и обе героини его пьес похожи, как родные сестры.

Мне немного жаль, что в пьесах вроде этой, там, где человек бунтует против гнусной, лживой и несправедливой реальности, автор чаще всего не может удержаться от абсолютизации этого бунта и приписывает своему протагонисту слишком максималистичное, тоталитарное мышление. Если человек последователен, безрассуден и бескомпромиссен в самом главном деле, то автору непременно нужно сделать его таким же последовательным максималистом во всем. Такой ход мысли делает героя похожим на подростка, который говорит о вещах, в которых ничего не понимает из-за недостатка опыта.

Момент, где Антигона заявляет, что любовь, которая не будет похожа на переживания первовлюбленных, не стоит того, чтобы любить, бросает тень на ее _основную_ правоту. Поскольку в этом месте она рассуждает, как подросток, ослеплённый первой в своей жизни страстью, но на самом деле ничего ещё не знающий о чувстве, о котором она рассуждает. Конечно, не в том, чтобы считать отсутствующего пять минут человека мертвым, краснеть и бледнеть одновременно - не в этом самая главная тайна любви. И это, по большому счёту, не имеет отношения к тому вопросу, который на самом деле разделяет Антигону и Клеона. Лучше бы этого эпизода вовсе не было - тогда бы правота и правда Антигоны засияла куда ярче.

Она говорит Клеону - я выше тебя, потому что я сохраняю свободу поступать так, как я считаю правильным и как велит мне сердце, а ты - ты не хочешь меня казнить, но сделаешь это, ты не хочешь, чтобы труп моего брата разлагался у тебя под окнами, но будешь дышать этим отравленным воздухом. Ты не король, ты - раб!

Креон напрасно упрекает Антигону в том, что ее желание похоронить брата, которого она совсем не знала и который был дурным человеком, не заслуживающим подобной жертвы - абсурдно, что это безумие. На первый взгляд, конечно, может показаться, что это и правда так - ведь Антигона, по большому счёту, не верит в то, что без погребения ее брат не сможет упокоиться с миром. Но ведь не эта мысль заставляет ее пожертвовать своей жизнью. Она умирает ради утверждения своего человеческого "Я", своей свободы, своей веры в то, что никакая власть не может быть распорядительницей ее совести. Поэтому ее абсурдное не первый взгляд поведение в основе своей - глубоко логично.

С мотивацией Креона все наоборот. На первый взгляд она логична - он апеллирует к тому, что он обязан совершать жестокие и неприглядные поступки в интересах государства, ради сохранения порядка. Но, если начать задумываться, его логика начинает выглядеть безумной. Вся угроза стабильности, закону и порядку, о которой он толкует, им же и порождена. Да, разумеется, король не может отменять им же установленные законы только потому, что виновным в нарушении закона оказался член его семьи. Но чем вообще можно объяснить и оправдать его первоначальное решение? Фивы погибли бы, если бы Полиника не оставили бы разлагаться под стенами города? Какому такому благу, какому "порядку" служит этот разлагающийся труп?!

Очень легко отстаивать свою позицию перед Антигоной, которая захвачена совсем другими мыслями и чувствами, и ей не до того, чтобы вникать в суждения своего собеседника и подвергать его утверждения критическому анализу. Но, по большому счёту, Креон заслуживает того, чтобы кто-нибудь не просто отвергал тотально его способ мыслить, но сыграл бы с ним на его поле. Ах, ты вынужден думать о государственной необходимости, об интересах своего народа?.. Ну и что ужасного случилось бы с твоим народом, если бы ты не издал этот указ о теле Полиника? Чего ради ты сам вырыл себе эту яму? Можешь ли ты утверждать, что похороны Полиника привели бы к ужасающим последствиям, которые ты должен был предотвратить?

Нет, ты не раб необходимости, ты стал рабом своей идеи власти и могущества. Ты хотел утвердить безумную идею абсолютной власти, показать, что _власть_ превыше всего, что власть может заставить людей вдыхать трупный запах, власть может заставить людей днём и ночью стеречь разлагающийся труп. Не долг и не забота о реальных нуждах своего народа, нет, а сатанинская идея абсолютной власти обрекла тебя и твоих близких на страдания и жертвы.

Его мотивация гораздо более абсурдна, иррациональна и безумна, чем поступки Антигоны. Ее безрассудные поступки - это ответ на тот вызов, который бросает человеческой природе одержимость властью. Потому что Человек не может не ответить на такой абсурд, не может не восстать против него.
Свернуть сообщение
Показать полностью
Посмотрели на днях "Отважного самурая" Куросавы. Кажется, я понимаю, откуда есть-пошел в современном кинематографе образ харизматичного одинокого героя, который оскорбляет направо и налево своих случайных соратников и тех, кому он помогает, но при этом у него золотое сердце, и на грубость его провоцирует именно его доброта. Впоследствии этот образ подхватили, растиражировали, и он превратился во что-то крайне мерзкое - потому что хамские манеры у самоуверенного и превосходящего других способностями или силой человека показать может любой, и заставить других героев любить токсичного персонажа, восхищаться или даже умиляться им режиссер или автор книги может, а вот с "золотым сердцем" сразу начинаются проблемы.

Авторы просто не имеют ни малейшего понятия о том, что они хотят показать. И поэтому им кажется, что, если их токсичные, самовлюблённые и грубые герои будут делать что-то доброе или периодически жертвовать своими интересами - при этом оставаясь махровыми эгоистами с раздутым эго - то задача выполнена. И можно заставить жертв самовлюблённости и грубости такого персонажа всячески его оправдывать, воспевать его "доброту" (которой там и близко нет), навязывать зрителю/читателю любовь и уважение к нему - словом, стараться подавать токсичные, зависимые отношения между героями, как что-то хорошее.

С главным героем дилогии "Телохранитель" и "Санджуро" (в русской версии - "Отважный самурай") прием работает, но только потому, что автору _удалось_ показать связь между золотым сердцем персонажа и его манерами. Когда герой в первой части топает ногами и кричит спасённой им семье - "Убирайтесь отсюда! Ненавижу несчастных людей!..", это вопль измученного сильного и доброго человека, для которого чужая слабость, неумение за себя постоять, страдание - это ловушка. Конечно, будешь их ненавидеть, когда они доставляют тебе одни только неприятности. Нашел в лесу девять молодых самураев, за которыми охотится целое войско, спас им жизнь, хотел было идти своей дорогой, но в дверях остановился и сказал - нет, погодите, но они ведь вас опять найдут... Лаааадно, пошли, буду решать ваши проблемы. Пока все проблемы не решатся или меня не убьют. А бедные-несчастные ещё и умудряются на каждом шагу осложнять тебе жизнь своими выходками. Подставляют тебя под удар. Рушат все твои планы своей глупостью. И даже своей неуместной благодарностью - как та спасённая семья из первой части - умудряются втравить тебя в такие неприятности, что вот ты уже избит в мясо и взят в плен. При всей своей видимой силе, резкости и превосходстве над другими герой - фигура абсолютно жертвенная. Взял из предложенного кошелька пару монеток на еду, покушал риса - и вперёд, подставлять свою шею за чужие, не имеющие к нему отношения дела. Пасует перед добротой. Он говорит - убьем шпиона, он нас видел. Хозяйка поместья, настолько не знающая жизни, что даже сеновал в своем поместье видит в первый раз - раньше сидела дома, на господской половине - возражает: нельзя убивать людей, возьмём его с собой! Лаааадно, возьмём. Только быстрее. Я на четвереньки встану, чтобы вы на меня встали и перелезли через стену, только не надо реверансов, а то прибегут враги и мне опять придется поступить нехорошо и всех их перебить.

Разница в том, что современный токсичный "герой"-социопат на самом деле - что бы он ни говорил - не хочет уходить от тех людей, которым он хамит. Он _хочет_, чтобы за ним бегали, им восхищались, а он мог в свое удовольствие их унижать. А здесь персонаж искренне хочет избавиться от всех этих людей ("оставьте меня, наконец, в покое!.."), и, едва вытащив их из беды, уходит навсегда - вот только бежать ему некуда. Завтра опять наткнется на очередных несчастных и нуждающихся в помощи, не сможет пройти мимо, и пошло-поехало... И если присмотреться, он никогда не хамит первым, без причины, ради удовольствия и самоутверждения. Если он говорит повисшим у него на шее глупым самураям "хотите помахать мечами? Ну уж нет, вы меня со спины зарубите" - то это потому, что это правда. Именно что промажут в свалке и зарубят со спины, умельцы фиговы. А ему, в отличии от разнообразных хаусов, шерлоков БиБиСи и тони старков, от людей давно уже ничего не нужно - ни награды, ни признательности, ни зависимости и любви. Человек твёрдо знает, что помощь другим кончается одним только ущербом для себя, и думает только о том, как бы минимизировать этот ущерб.
Свернуть сообщение
Показать полностью
Однажды я разобрал повесть "Товарищи" и написал, что для осуждения советского строя лучше всего обратиться не к "антисоветской пропаганде", а к официальной, общепризнанной советской пропаганде. Вот ещё один пример - роман Бориса Изюмского "Алые погоны", 1948 г., в самых что ни на есть приподнятых патриотических тонах описывающий жизнь суворовского училища.

"Несколько часов назад Семен Гербов, взяв в библиотеке книгу, обнаружил вложенную в нее тоненькую тетрадь. Надписи, указывающей на то, чьи это записки, не было. Прежде чем Семен успел узнать почерк Пашкова, он пробежал глазами первую страницу и был поражен тем, что прочитал.
Геннадия Пашкова в роте недолюбливали, как обычно недолюбливают в здоровом коллективе самоуверенных выскочек. Его не раз одергивали, критиковали на собраниях. Ребятам не нравились и его манера говорить чуть в нос, заедая окончания фраз, и хвастовство отцом-генералом, но товарищи отдавали должное его начитанности, восхищались его памятью и способностью, прослушав краем уха объяснение учителя, повторить все дословно, когда его вызывали, чтобы уличить в невнимании. Они ценили в Пашкове бескорыстие, способность поделиться всем, что у него есть, бесстрашие при высказывании старшим того, о чем иные только бурчали втихомолку.
Семен протянул Боканову злополучную тетрадь. Карандашом на разных страницах кто-то успел подчеркнуть самые оскорбительные места.
«Я честолюбив, но это следует скрывать. Плевать мне на класс, в конце концов проживу и без него, ума хватит». И дальше: «Надо приналечь, получить вице-сержантские погоны: способностей у меня для этого более чем достаточно, а звание возвысит».
Боканова [офицера-воспитателя] больше всего поразил общий тон дневника. Что Геннадий честолюбив, самовлюблен и эгоистичен, для воспитателя не было открытием. В известной мере эти пороки Геннадия удалось притушить. Но вот что в дневнике очень много говорилось о письмах девочкам, первом бритье и будущей прическе, что если речь заходила о жизни общественной, то писалось не иначе, как «навязали доклад», «наше собрание — говорильня», — это больно уязвило воспитателя.
... Долго накапливающаяся неприязнь товарищей к Геннадию сейчас нашла выход. Взвод был глубоко оскорблен и не желал ничего забывать или прощать. Гешу следовало решительно проучить.
Одно и то же чувство имеет бесконечное множество оттенков. Чувство, которое вызвал дневник Пашкова, можно было бы назвать непримиримым возмущением. Не вражда, не ненависть, а именно непримиримое возмущение оскорбленных людей.
Когда Боканов закончил просмотр дневника, все опять возбужденно заговорили:
— Дать ему как следует!
— Бойкот!
— Я вам давно говорил, что он такой!
— Судить по-нашему… чтоб на всю жизнь запомнил!
Офицер напряженно смотрел на комсорга Гербова.
Тот, словно прочитав его настойчивый взгляд, догадался, что именно ждет от него воспитатель. Нахмурившись, преодолевая внутреннее сопротивление, Семен решительно сказал:
— Разберем на комсомольском собрании.
— Правильно, — поддержал Гербова Сергей Павлович, — это и будет наш суд" (с)

Замечательнее всего - авторские попытки сторговаться со своей совестью и попытаться оправдать героя перед старой, общечеловеческой моралью. Он, мол, тетрадку открыл, не зная, что это личный дневник, и читать начал случайно - искал запись с именем владельца... Казалось бы, к чему эти попытки создать видимость благопристойности? Конечно, можно по случайности прочесть чужие записи, не зная, что это дневник. Но по случайности потащить дневник товарища в класс, показать его остальным, а потом вместе разбирать этот дневник по косточкам, подчёркивать в нем _возмущающие_ вас места - немыслимо.

Так, да не так. Всё-таки остаётся в человеке, воспевающем в своем произведении альтернативную мораль, нечто такое, что требует этих оправданий. Если сны - королевская дорога в бессознательное, то деталь в художественном тексте - королевская дорога в бессознательное автора. И бессознательно большинство авторов, в полный голос воспевающих какую-нибудь мерзость, не способны отделаться от ощущения, что это - мерзость. Поэтому автор чувствует потребность в этом обставлении поступков персонажа в стиле 19 века - выпала тетрадка из библиотечной книги... Пробежал глазами, сам не зная, что читает... А в чем, собственно, загвоздка? Ведь если можно вместе с офицером-воспитателем читать чужой дневник, подчёркивать в нем что-то, чувствовать себя _непримимо оскорбленными_, СУДИТЬ за сказанное в личном дневнике - то почему нельзя забраться в парту, достать оттуда чужой дневник и прочитать его вполне сознательно? Судья всегда присваивает себе право на ознакомление с материалами дела, а ведь личные записи здесь - это _дело_.

"Председательствующий объявил:
— Разберем персональное дело члена ВЛКСМ Пашкова.
По классу прошла едва заметная волна оживления, но тотчас же все настороженно затихли.
Геннадий держал себя, как и решил заранее, вызывающе. ...Он наигранно-иронически улыбался, то и дело осторожно притрагивался ладонью к мягкой вьющейся шевелюре и заученно говорил, не слушая других.
— Нечестно поступили, залезли в чужой дневник!
Лицо его порозовело, глаза блестели, и синева под ними сгустилась" (с)

А что тут скажешь, действительно, кроме этого? Невозможно что-то обсуждать _по существу_ с людьми, которые вообще не имеют права от тебя требовать ответа, и которые, наоборот, в нормальном мире и среди людей с неповрежденным мозгом должны были бы сами перед тобой оправдываться.

Похожий лейтмотив звучал в суде над Бродским - он дотошно пытался выяснить, на каком основании в суде читаются его личные дневники, кто и _на основании каких законов_ ознакомил с его дневником свидетелей обвинения. И никто не хотел ему отвечать на этот вопрос.

Прекрасен офицер, который должен этих юношей-суворовцев воспитывать. Вместо негодования на их поступок - "что вы натворили?!" - охотно берется САМ читать чужой дневник. И то, что мальчик в своем дневнике много пишет о первом бритьё и девочках, а общие собрания называет "говорильней", его _больно уязвляет_! То, что он, взрослый мужчина, офицер, участвует в низком поступке и потакает самым непростительным качествам в своих воспитанниках, растлевает их - это его не уязвляет.

Хороши и остальные. Бывший лучший друг Пашкова на этом собрании говорит: "Мы должны вопрос решать государственно… Предлагаю исключить за индивидуализм. Пусть знает, как отрываться от коллектива! Если таких не учить, бесчестные люди выйдут… И в бою… сперва подумают: стоит ли рисковать собой?"

Самое замечательное в этом - тот факт, что между обнаружением дневника и пресловутым судилищем произошел пожар :

"Пожар возник на рассвете. Первым увидел дым Савва Братушкин, стоявший в этот час на посту у реки.
Павлик Снопков и Геннадий [подсудимый] кинулись к берегу, прыгнули в резиновую лодку и, гребя изо всех сил, стали пересекать реку. Они первыми достигли противоположного берега и стремглав пустились бежать к горящему сараю" (с)

Итак, Геннадий Пашков первым бросается тушить пожар и не боится в одиночку противостоять толпе. Определённо, "если таких не учить, бесчестные люди выйдут". А научить их смелости и чести должны офицеры, читающие чужие дневники, и сверстники, на собрании пафосно отрекающиеся от бывшего лучшего друга.

"Но самым прямолинейно-суровым было выступление друга Геннадия — звонкоголосого, обычно смешливого Снопкова. Чувствовалось: нелегко ему говорить суровую правду, но иначе поступить не может.
...— Конечно, в нашем человеке надо прежде всего хорошее искать, видеть в нем товарища в общей борьбе и труде, — говорил Павлик, — но надо быть и беспощадным, если он мешает нам двигаться вперед. Правильно? — Павлик обвел присутствующих серьезным взглядом и, _встретив одобрение_ [чудесная деталь! Снова вмешалось бессознательное автора], продолжал: — В комсомоле кто? Молодые коммунисты! А он какой же коммунист? — «Он» прозвучало так отчужденно, будто Павлик отбросил последний мост, соединяющий его с другом" (с)

Замечательно же, ну!

Нет, никто их, этих людей, не "очернял", не "клеветал" на них. Они изобличают себя сами.
Свернуть сообщение
Показать полностью
Читал La Distinction Пьера Бурдье. Его рассуждения о "чистом искусстве" так измучили меня, что я не мог отрешиться от них даже во сне. Моя сегодняшняя ночь была кошмаром - весь тот яд, который я всосал в себя, читая эту книгу, вышел на поверхность моего сознания, и я страдал даже во сне. Как при болезни поднимается температура, чтобы одолеть заразу, так мой мозг всю ночь протестовал против того, с чем я соприкоснулся через этот текст.

Любые разговоры о "бесполезности подлинного искусства" строятся на подмене понятий. Потому что прежде, чем обсуждать такой вопрос, нужно прояснить, о какой именно полезности мы говорим. Полезность искусства для государства, для класса, для социума с определенной моралью и эстетикой, которую это искусство будет укреплять или опровергать? Или полезность искусства для отдельного человека? Или полезность для человечества? Это ведь совершенно не одно и то же.

И такой вопрос - это только начало. Если мы, к примеру, остановимся на одном человеке - что мы назовем полезностью искусства, что на самом деле будет значить это слово? Может быть, способность обнаружить и отрефлексировать какие-то важные вещи, обрести более глубокое и более сознательное понимание себя? Или мы рассмотрим "полезность" как установление принципиально новой (и способной бесконечно расширяться) системы связей человека с миром, выход за границы собственного "Я" и собственной судьбы?

А может быть, "полезность" - это способность искусства делать человека счастливым, непосредственно счастливым, в стиле: вот я слушаю новую музыку или читаю неизвестное стихотворение - и чувствую восторг, острое наслаждение и радостное изумление от самого существования подобной вещи в мире. Это ведь переживание, по своей способности дать человеку счастье стоящее на одном из первых мест. Люди плачут от счастья в очень немногих ситуациях. То есть музыка или стихи по силе своего воздействия на человека равны, скажем, влюбленности или рождению ребенка. Конечно, не очень уместно называть подобные переживания "полезными". Но безусловно можно назвать полезным само _знание_, что такие чувства существуют. Вряд ли мы смогли бы нести бремя своего ежедневного существования, оставаясь жизнерадостными, стойкими и добрыми друг к другу, если бы не знали точно, что, помимо всей усталости и ощущения рутины, помимо всего тяжёлого и огорчительного на земле, есть ещё и _это_.

Разумеется, слово "полезность" применительно к искусству звучит так же неуклюже, как слово "полезность" применительно к религии или к любви. Нельзя сказать, что искусство, или религия, или любовь хороши потому, что они нам "полезны". Просто слишком длинно (и, пожалуй, слишком патетично) было бы каждый раз говорить, что искусство, религия или любовь находятся в согласии с нашей человеческой природой. Что они, с одной стороны, являются неизбежным следствием определенных качеств нашей психики и нашего мышления, и в то же время развивают и усиливают эти качества. Словом, что они делают нас - нами, и в контексте истории человечества, и в контексте личной истории каждого человека.

Выступления против "полезности искусства" лукавы - если не прислушиваться, можно по инерции считать, что речь идёт о выступлении против попыток общества и государства поставить искусство на службу себе, низвести его до роли политического инструмента. Но на самом деле рассуждения о "бесполезности искусства" и желание создать максимально чистое, максимально бесполезное искусство давно уже не являются борьбой творца против посягательств общества на его душу. Так было раньше. А сейчас идеология "чистого" (бесполезного) искусства охватывает все доступные человеку грани понимания полезности. Искусство не должно быть рефлексивным, не должно быть эмоциональным, не должно делать творца и зрителя причастным к чему-то отдельному от них самих и связывать нас с миром узами нового понимания или новой любви. Все это как раз признаётся признаком наивного, варварского, устаревшего искусства. Новое искусство (правильнее было бы сказать, анти-искусство) не приемлет ничего, что можно полюбить или просто принять всерьез.

Льюис, наверное, не постеснялся бы сказать, что это сатанизм. Тот способ восприятия искусства, о котором вполне серьезно говорит Бурдье, очень похож на ту программу воспитания нового типа восприятия (или Восприятия Нового Типа) которую проделывает с Марком Фрост в "Мерзейшей мощи".
Свернуть сообщение
Показать полностью
На днях прочитал "Мост в Терабитию" (который в моем переводе назывался "Мост в Теравифию"). Фильм произвел на меня отвратительное впечатление, но я решил, что всё-таки несправедливо судить о книге по экранизации, и нужно ее прочитать. И я не прогадал. Дело в том, что фильм, довольно пунктуально следуя сюжету, совершенно искажает смысл текста. Если рассматривать "Терабитию", как книгу о детской фантазии и об игре в паракосм, то это - никудышная книга, поскольку именно Терабития - самая блеклая и неубедительная часть этой истории. Как история о детской дружбе, или школе, или о первой встрече ребенка со смертью - это тоже очень слабо. Есть масса книг, в которых эти темы раскрыты значительно лучше.

Но как христианская притча (пласт смысла, полностью проигнорированный в фильме), "Терабития" и в самом деле неплоха. Тот печальный случай, когда читателям и режиссёрам очень хочется выбросить из книги все, что _хотел сказать автор_, и поэтому получается жуткая фигня, обёртка без конфетки. Надо же было додуматься - выбросить из книги и упоминания о "Нарнии", и посещение героями церкви на Пасху, и то изменение, которое происходит в восприятии героями своих школьных врагов и ненавидимой учительницы по прозвищу Драконья Морда. А ведь это то, ради чего история _была написана_. Все остальное - глубоко вторично, и, по правде говоря, посредственно.

Довольно трудно выносить такое свинское и потребительское отношение к труду писателя. Возьмём у тебя то, что нам по вкусу, а все остальное - то есть твои мысли, твои чувства, твою душу - бросим, как ненужный хлам.

Такие вещи раздражают совершенно независимо от личного согласия или же несогласия с авторским восприятием.

Например, после смерти своей подруги главный герой видит горе и сочувствие учительницы, которую они с Лесли ненавидели и всячески высмеивали и оскорбляли в своих разговорах. И ему становится понятно, как ужасно они ошибались на ее счёт.Тогда он думает - надо будет сказать ей, что Лесли считала ее очень хорошей учительницей. Потому что - Лесли, мол, не обиделась бы на него за эту ложь. "Иногда нужно давать людям то, что нужно им, а не тебе". Мне подобная мысль, да ещё возведённая на идеологическую высоту, совсем не кажется ни доброй, ни мудрой, ни, в конечном счёте, христианской.

Христианство - это не про то, чтобы из лучших побуждений говорить людям то, что им приятно будет слышать. Конечно, есть большая разница между корыстным обманом и бескорыстным желанием утешить и порадовать другого человека, но ложь, сказанная из добрых побуждений, остаётся ложью. И ещё - уступкой своей слабости. Когда не хочется думать, что я могу сделать, чтобы добиться той же самой цели правдой, то я выбираю лёгкий путь и лгу. Ложь - это всегда мера нашей слабости. К тому же, сказать человеку, который долго болел, что он отлично выглядит, и убеждать кого-то в чьей-нибудь любви, прекрасно зная, что это не правда - это совершенно не одно и то же.

Вызвало тёплое чувство послесловие, озаглавленное "Ничего нет прекраснее смерти" с аккуратной сноской - "цитата из песни Сергея Калугина".
Свернуть сообщение
Показать полностью
Читал сегодня "Юрия Милославского" Загоскина. И правда, "русский Вальтер Скотт". Читается, как "Квентин Дорвард". Лихо закрученный сюжет, интрига, юмор, воинские подвиги и колдовство (в смысле, герои, притворяясь колдунами, морочат друг другу головы не хуже, чем Людовику в "Квентине Дорварде" - его алхимик). Вот это здорово! Проглотил за полдня.

Не понимаю, правда, как можно было заставлять нас в школе читать нудного, аляповатого "Князя Серебряного", а про "Милославского" ни слова не сказать. Вообще, вся наша программа по литературе так составлена, чтобы у школьников сложилось впечатление, что читать русскую классику - все равно что жевать бетон, и что никто из русских авторов, за редким исключением, не утруждался тем, чтобы их текст был ярким и цепляющим _сам по себе_, а все желали только ныть, нудить и проповедовать. А ведь это не правда, это - просто очень специфическая выборка.

У Гончарова нужно читать не "Обломова", а яркую и не лишенную фансервиса "Обыкновенную историю". У Куприна нужно читать, конечно, не "Гранатовый браслет", а "Яму" и "Поединок". У Чехова нужно читать не гротескный в своей унылости "Вишнёвый сад", а "Палату номер шесть". И тд и тп.

Ну и, конечно, из всех текстов Солженицына включить в программу именно "Матренин двор" - это вполне сознательная подлость. Разумеется, "Матренин двор" хорош, но это - просто способ говорить о Солженицыне, не говоря о Солженицыне. И даже "Один день..." был хорош для своего времени, когда романам Солженицына прорваться к читателям было совершено невозможно, а сейчас следует читать "В круге первом" и "Раковый корпус".
Свернуть сообщение
Показать полностью
Прочитал Всеволода Гаршина, "Красный цветок" - про сумасшедшего, который одержим идеей, что все мировое зло воплотилось в красном цветке в саду его психиатрической больницы, и, если он сорвёт цветок, то уничтожит все зло мира.

Замечательный рассказ. Такое мог написать только человек, который, будучи противником войны, во время русско-турецкой войны пошел в действующую армию вольноопределяющимся, потому что - у солдат не спрашивают, хотят ли они воевать и вообще быть солдатами. Их обрекают на страдания и смерть высшие классы, которые сами остаются в стороне. И тогда он сказал себе - "Я не могу освободить людей, которых заставляют воевать и умирать, значит, по крайней мере, я должен быть с ними и разделять их страдания".

Похожая коллизия - в его рассказе "Трус". Только там главного героя _призывают_ в армию. Его судьба определяется не тем, что он находится в непримиримом конфликте с самим мирозданием, а просто волей государства. И весь его выбор - это: обращаться ли к влиятельным знакомым, чтобы помогли остаться в Петербурге. Он решает этого не делать, потому что "у других влиятельных знакомых нет, и стыдно было бы спасаться за их счёт".

Но автор-то пошел на войну _сам_, его никто не призывал! Это различие, по-моему, создаёт главную проблему всего вообще рассказа "Трус".

Это кардинально разные вещи - если ты считаешь, что не вправе воспользоваться привилегиями и избавиться от участия в глупом и несправедливом деле - и если ты идёшь воевать потому, что тебя сводит с ума мысль о чужих страданиях, выводит из себя несправедливость и абсурд, которые ты не способен одолеть, так как это несправедливость, ужас и абсурд самой реальности. И тогда ты приходишь к убеждению, что легче самому страдать, чем примириться с тем, что в мире существует зло, а ты живёшь и радуешься, что оно тебя не касается.

Рассуждать так, как персонажи "Труса" - это и не благородство, и не доблесть, это безответственность и мазохизм. Соучастие во зле, готовность убивать и умирать, "как все" - это не искупление вины перед солдатами, которые ещё глупее тебя самого и которым просто не приходит в голову противопоставить свою волю, свое Я полученным приказам. В подобной ситуации нужна совсем другая жертва - громко и отчётливо сказать, что ты считаешь действия властей безумием, и не намерен выполнять безумные приказы. Государственная власть и одержимое военной лихорадкой общество должны помнить про пределы своей власти над нормальным, умственно и нравственно здоровым человеком. Его можно посадить в тюрьму, послать на каторгу, даже повесить или расстрелять - но нельзя заставить его взять ружье и убивать, если он не считает это правильным. А чтобы они это помнили, кто-нибудь постоянно должен им это напоминать. Пусть на живом примере ощутят всю призрачность и ограниченность собственной власти. Это стоит жертвы. А идти на бойню, как баран - ну нет!

Другое дело, что подобный путь закрыт тому, кого _не призывают_. И сам автор, пойдя на войну - на глупую, ненужную, несправедливую войну, которую он неспособен был остановить - совершил подвиг. Не на уровне геополитики или социологии, а на том уровне, где сталкивается человеческая воля - и мировое зло.

Жаль, что он, видимо, затрудняясь объяснить свои мотивы (ГГ же не пациент в психиатрической больнице, а самый обычный человек), сделал ситуацию героя "Труса" более _обычной_. Всем этим "кающимся интеллигентам", составляющим аудиторию литературных журналов конца 19-го века, это должно было быть так близко, так понятно - его призывают, а он полон жалости к народу и стыдится уклониться. Смерть ради пассивной и бесплодной жалости! Тут автор явно подделывался под свою аудиторию. И все этим испортил. Его подлинный героизм - совсем в другом, это героизм не социальный, а экзистенциальный. И если бы он решился показать это в рассказе, то, даже если бы в 1875 году этого никто не понял, это было бы великое произведение.
Свернуть сообщение
Показать полностью
Жена прочла обзор какого-то блогера на сериал по "Властелину колец", и утром встретила меня уже на взводе. "Представляешь себе, что бы вышло, если бы эти современные компании, Нетфликс и Амазон, взялись экранизировать твою книгу?.." - спросила она. "Какая-нибудь мерзость вроде "Ведьмака"?" - предположил я. "Нет, - возразила Соня. - Для начала, они сделали бы главного героя _белым_. Они напихали бы людей разных рас везде, где их быть не должно, но главного героя сделали бы белым, наплевав на то, что он - НЕ белый".

И я понял, что она права. Нашим коряво инклюзивным сценаристам не пришло бы в голову, что в США энонийцы соответствовали бы мексиканцам, в Европе - арабам, а в России - жителям Кавказа. Тем, кто выглядит чужим и вызывает раздражение, кто "покушается" на вашу землю.

Изначально я, как русский, разумеется, имел ввиду наших "южан". "Южане захватили наши рынки и сбивают цены" - эту фразу я слышал с самого детства. Сколько себя помню, дома о "южанах" постоянно говорили гадости. При этом любили взять меня с собой на рынок, потому что торгующие в Крюково "южане" мигом идентифицировали меня, как своего, и сбавляли цену. Русская женщина с темноглазым и темноволосым ребенком неславянской внешности - я даже в детстве понимал, что во мне видят полукровку. С другими детьми, скажем, с моей сестрой, никто так не любезничал, не норовил дать даром яблоко или засахаренный ананас и сбросить цену.

Удивительно, но первый проблеск истинно "национальных чувств" во мне проснулся в школе, а не дома. В пятом классе мы играли на площадке в вышибалы, и кто-то из зрителей крикнул мне "черножопый!", и я заорал - "что ты сказал? А ну иди сюда!", но из толпы болельщиков никто не вышел. Но мне это очень помогло. С тех пор я начал бурно возмущаться, когда дома начинали говорить, что "эти черные" заняли наши рынки или отнимают "нашу" (эээ?) работу. "Что вас не устраивает в нашем дворнике? Он вежливый, и он хорошо делает свою работу! Хотите мыть лестницы вместо него? Идите мойте!" - возмущался я.

Фэнтези - это преломление нашего жизненного опыта, и нет ничего хуже, чем попытка заменить реальные проблемы и переживания - надуманными и фальшивыми. Логика современных сценаристов вывернута наизнанку. Они привнесли бы ничего не значащее и абсурдное "разнообразие" в Адель, Лакон и даже в чёртову деревню, где на Валиора и его детей смотрели, как на чужаков ("мы все здесь родились и прожили всю свою жизнь, а они не из нашей местности!"), но главного героя они сделали бы белым, потому что это больше соответствует их истинным потребностям и вкусам. Потому что их трескучая борьба с расизмом, ксенофобией и предрассудками - насквозь притворна и фальшива. Я не готов обвинять их в том, что они делают все это исключительно для галочки и ради денег, но их побуждения - абстрактны и рассудочны, в них нет ни понимания, ни подлинного жизненного опыта.

Они не представляют, о чем они говорят. Мне, скажем, представляется вполне логичным, что в стране, где император сам - "южанин", большинство людей при этом возмущается против "южан". Это мы любим! Сталин, как и Пушкин, для таких людей - "славяне", а все остальные - "эти черно**пые".

Продюсеры и сценаристы создают абсурдные концепции и сочетания там, где до них не додумается ни один разумный человек, и пришивают руки к заднице вместо того, чтобы реализовать свои стремления естественным путём. Хотите больше феминизма и разнообразия? Это прекрасно, но почему при таком подходе не экранизировать "Сагу о живых кораблях"? Там все это будет как нельзя более уместно, там это заложено в произведение самим его создателем. Женщины семьи Вестрит, трансгендерная леди Янтарь, полный разных народностей и рас Удачный - это как раз то, что вы бездарно и бессмысленно пытаетесь впихнуть в другие сеттинги. Проблема в том, что вам плевать. И на сам жанр фэнтези. И на те сеттинги, в которых вы работаете. И на те идеи, которые вы уродуете своей глупостью и наплевательством.
Свернуть сообщение
Показать полностью
Показать более ранние сообщения
ПОИСК
ФАНФИКОВ









Закрыть
Закрыть
Закрыть