Испытание (гет)

Римма всё-таки послушалась Якова и позвонила Володе, не решилась свалиться как снег на голову. И теперь летела, зная, что он её ждёт. Он так и сказал ей по телефону после потрясённого, но совсем короткого молчания: "Жду тебя, моя хорошая. Очень жду..." И помог ей закончить разговор, она ни за что не решилась бы положить трубку первой.

Он всегда и во всём помогал ей. Им. Был абсолютно незаменим в их жизни. Постоянная величина, чтобы было на что опереться в любой ситуации. Пятнадцать лет назад после предсказания в поезде Римма сделала выбор не в его пользу, отказалась от него в Крыму, смертельно обиделась месяц спустя в августе, когда он посмел подумать, что она влюблена в старшего Штольмана. Позже казалось иногда, что если бы не этот неожиданный, болезненный, отрезвляющий разговор, она, возможно, и в самом деле влюбилась бы, совершила ещё одну трагическую глупость, а так Володя её уберёг. Но тогда она его за это прогнала и стену между ними воздвигла — до небес. Как говорила иногда мама: "Умная-умная, но дура". Даже когда узнала, что его ранили, так и не решилась навестить его, просто не смогла придумать, что сказать. Мартуся сама бегала в госпиталь с гостинцами — и в первый, и во второй раз, а потом Маша забрала отца в Севастополь долечиваться. После Володиного отъезда город какое-то время казался Римме... пустым. Правда, когда погиб Платон, все они узнали, что пустота пустоте рознь.

Он вернулся на похороны Платона и ненавязчиво был рядом весь почти невыносимый следующий месяц, когда Мартуся оказалась с малышом в больнице и врачи хмурились и не давали никаких конкретных прогнозов. Кажется, только благодаря Володиному присутствию она тогда находила в себе силы ходить, говорить, спать. Держаться. Надеяться. Когда Мартуся с Яшей вернулись домой, он начал приходить к ним регулярно, три-четыре раза в неделю. В основном вместе с Яковом, но иногда и один. Римма как заклинание повторяла ему, что всё нормально и они справляются, как будто от большого числа повторений это могло стать правдой. Он внимательно её выслушивал, кивал, а потом шёл чинить кран, ругаться с соседом сверху, ехал за молоком на молочную кухню, разговаривал с Мартусей, возился с младенцем. Последнее у него, кстати, получалось лучше, чем у любого из них, особенно поначалу — сказывались ещё совсем небольшие внуки. Кроме того, в Володином присутствии они все иногда улыбались — даже Мартуся, даже Яков. Порой Римме приходило в голову, что если бы он всё время был рядом, ничего этого вообще не случилось бы. Это были, конечно, дикие мысли, но совсем избавиться от них не удавалось.

Где-то незадолго до первого Яшиного дня рождения Римме стало казаться, что жизнь понемногу налаживается и в ней ещё возможно что-то кроме каждодневной рутины. Она даже решила тогда, что дождётся подходящего момента и скажет Володе, что уже совершенно не может и не хочет без него обходиться, что ждёт его, даже если точно знает, что он не придёт. Но сначала подходящий момент всё никак не находился, а потом вроде бы пришедшая в себя Августа, которую Яков полгода как забрал из клиники, вдруг сорвалась самым чудовищным образом и погибла под колесами машины, оставив сомнения в том, был ли это несчастный случай или самоубийство. Три недели спустя с Яковом прямо на работе случился тяжелейший инфаркт, после которого он просто не захотел выздоравливать. Римма тогда вытащила его чудом, Даром, достучалась, дотянулась, спасла. Но вот Володя опять всё понял неправильно, а она не нашла слов, чтобы объяснить, потому что поначалу и сама не понимала, что сотворила. Им с Яковом понадобилось года три, чтобы полностью разобраться.

Дар связал их раз и навсегда и при этом резко усилился. То, что прежде происходило хаотично, стало регулярным и почти полностью подчинилось. Редкий дух мог отказать ей, если она произносила: "Говори со мной!" или "Покажи мне!" Проявления Дара по-прежнему отнимали много сил, но рядом с Яковом на восстановление уходили не дни, а часы, а то и минуты. Он сам на удивление быстро оправился после инфаркта, прошёл строгую медкомиссию, вернулся на прежнюю работу. Римме даже казалось, что у него и седины стало меньше, хотя этого уж никак не могло быть. Вот только излечить зияющую душевную рану Дар оказался не в состоянии, пришлось постепенно самим.

Кроме того, в наступившие безумные времена Дар обеспечил постоянный источник дохода. В конце восьмидесятых всё сверхъестественное стало модным, экстрасенсы, медиумы и знахари развелись, как тараканы. Впрочем, на этой волне мракобесия поднялись и некоторые истинно одарённые люди, Римме даже довелось кое с кем познакомиться. Сама же она почти официально помогала Володе с Яковом в работе, а также принимала людей по знакомству. Открыть собственный салон она решилась лишь тогда, когда Якова ушли на пенсию и стало понятно, что ему может понадобиться операция на сердце.

Якова Римма тоже очень любила — как отца, которого она никогда не видела, как брата, которого потеряла слишком рано, как друга, очень близкого человека. Он и называл её "Риммуля", как Женька когда-то. О том, что они оказались связаны, она никогда не жалела, потому что помочь ему иначе тогда было просто невозможно. Но долгое время она считала, что таким образом потеряла Володю навсегда. Что обменяла настоящую любовь на жизнь Якова — справедливый размен. Бог знает, откуда вообще взялись эти мысли.

Они с Яковом теперь жили в Москве и виделись с Володей гораздо реже, что, однако, совсем не означало, что Римма о нём не вспоминала. Он совершенно по-родственному присматривал за Мартусей и Яшей, только благодаря ему их вообще оказалось возможным оставить в Ленинграде. Но в последние два года в стране стала происходить какая-то невероятная и трудноописуемая дичь, на фоне которой у Мартуси случилось несколько гипертонических кризов. Римма предприняла новую попытку уговорить племянницу с сыном переехать в Москву, получила очередной решительный отказ и очень настойчивое встречное предложение — вернуться в родной город.

Месяц спустя Володя наконец выбрался к ним на ноябрьские праздники — по сути, с тем же предложением. В тот его приезд, проведя рядом с ним целую неделю, Римма поняла с болезненной отчётливостью, что неимоверно скучала по нему, что живёт без него неполной жизнью, что видеть и слышать его не просто радость — необходимость. Поняла, что по-прежнему любит, любит, любит... а он, кажется, отвечает ей взаимностью. Вот только все подходящие моменты были давно и окончательно упущены, и не существовало в природе слов, чтобы объяснить, почему это понимание пришло к ней только сейчас. В ночь накануне его отъезда она решила, что попробует объясниться вообще без слов, надела шёлковую ночную сорочку и... так и просидела почти час на краю постели, проклиная себя за трусость.

Почему она не решилась тогда, но рискнула сейчас? Потому что пришло в голову посчитать не упущенное время, а то, которое у них ещё осталось? Даже после звонка она ужасно нервничала. Так, что забыла зубную щётку и ту самую сорочку. О чём вообще думала, интересно? О том, что Дар не только отбирал, но и обеспечивал силы, но при этом исподволь портил характер? Что жёсткость и властность, ставшие частью её и совершенно неуместные в общении с Володей, никуда не денешь и не спрячешь? Что, даже рискнув, она элементарно может всё испортить?

Римма была настолько погружена в свои смятенные мысли, что умудрилась заблудиться в Пулково и вышла к Володе не с той стороны, откуда он её ждал, а с противоположной. Остановилась и смотрела ему в спину, близкая к панике. А потом он обернулся, почувствовав взгляд, заметил её и всё лицо осветилось такой радостью, что стало вдруг совсем просто. Она подошла стремительно, почти подбежала. Отдала сумку, чтобы освободить руки, и тут же обхватила его за шею изо всех сил. Простояла так целую вечность, с трудом удерживая равновесие и непрошенные слёзы, а потом, отстранившись в конце концов, поняла, что у самой глаза остались сухими, а вот у него — нет.

— Пойдём домой, моя хорошая?

— Конечно. Пожалуйста. Просто уже сил никаких нет...

Платон ощутил нежное прикосновение к лицу и тут же открыл глаза. Марта лежала совсем близко, на краю своего дивана, так что он даже в темноте различал блеск её глаз и губ.

— Я что, заснул?

— Нина сказала, только полчаса назад, и ушла пить кофе. Мне очень жаль тебя будить, но...

— Да глупости! Конечно, будить, — прохрипел он. — Как ты, солнышко? Что там?

— Всё.

— В каком смысле?

— Во всех. Морока больше нет.

— Ты уверена?

— Да. Я сама его отпустила. Странно, наверное, говорить такое, но... не без сожаления. Просто там есть ещё многое, что мне хотелось бы узнать или исправить. А ещё Анна Викторовна и Яков Платонович — я буду скучать по ним. — Она тихонько вздохнула и добавила решительно: — Но я не хочу жить ту жизнь, даже иногда, я хочу эту — для себя и для всех. Здесь, между прочим, тоже придётся исправлять и спасать.

— Кто бы сомневался! — пробормотал Платон.

— У меня голова гудит от того, что мне сегодня наговорили дядя Володя, Риммочка и Шурка, когда я спросила, что бы они сделали иначе, если бы знали, что надвигается. Про инфляцию, демократизацию, ваучеризацию, искусственный дефицит и обесценивание вкладов... Это обязательно надо будет записать прямо сейчас, пока я что-нибудь не забыла и не перепутала.

В голове у Платона крутился тысяча и один вопрос, но...

— Какой Шурка? Бочкин?

— Да, — ответила Марта после небольшой, но заметной паузы, — он забрал с тренировки Яшу и ужинал с нами. Его никак нельзя было не позвать.

— Почему он забрал Яшу? Он что, там ухаживает за тобой?

Он выпалил всё это прежде, чем осознал, насколько дико звучит любая претензия в подобных обстоятельствах.

— А если да, то что? — спросила, естественно, Мартуся; в этом её вопросе не звучало ни малейшего вызова, и от этого Платону ещё больше захотелось провалиться сквозь землю.

— Ничего. Он давно в тебя влюблён, так что ничего удивительного, а тем более неправильного после стольких лет.

Он собирался ещё извиниться, но Марта его перебила.

— То есть ты бы поверил?

Вот теперь в её голосе звучало напряжение и даже обида. Платон растерянно моргнул.

— А почему нет, Мартуся?

— Потому что нет, — ответила она, вздёрнув подбородок; лёжа на боку это было сделать трудно, но у неё получилось.

— Но ведь у дяди Володи с Риммой Михайловной — да, — возразил он. — При этом он очень любил свою первую жену. Я совсем небольшой был, когда тётя Таня погибла, но хорошо помню, какая это была трагедия. А теперь — второй шанс, второй брак, огромное чувство, даже ребёнок. Что же в этом неправильного?

— Н-ничего, — Теперь уже Мартуся растерялась. — Наоборот, неправильно — это когда у них не получается. Тогда вообще... всё неправильно.

— Вот видишь, — сказал он тихо и потянулся поправить упавшую ей на губы прядь волос.

— Но у меня... не так, — еле выговорила она. — Там нет и не может быть никакой любви, там... фальшивка и серость. И не потому что Шурка, я не хочу его обижать! — выкрикнула она шёпотом. — Я ни за что, ни за что не буду в это верить, и ты тоже не верь, пожалуйста!

Последние слова она произнесла одновременно умоляюще и требовательно, и Платон понял, что отвечать надо немедленно и быть убедительным, как никогда.

— Не буду, солнышко, — тут же пообещал он. — Я буду верить... в Светлячка и Яшу-рыжего. В полный дом близких людей и три пары детских лыж в нашей прихожей. В запах хвои и жареной картошки. В имена на заиндевевшем стекле. Там, кстати, и Шурка был, "Шука", как написала Аня; значит, я не прибью его из ревности и вообще всё у него будет хорошо. А ещё... в нашу с тобой кровать под клетчатым пледом с белым медведем поперёк.

Он совершенно не знал, что ещё сказать, но больше ничего и не понадобилось, потому что Марта порывисто подвинулась ещё ближе и поцеловала его в губы. Потом оторвалась, заглянула в глаза, положила руку на затылок — видимо, чтобы не вырвался — и поцеловала снова. И вроде бы не были эти поцелуи особенно пылкими или откровенными, но проняло так, что пот на лбу выступил во мгновение ока.

— Марта-а... — простонал он, когда наконец вспомнил, как складывать звуки в слова.

— Что? — спросила она с завораживающе счастливой улыбкой.

— По-моему, нам надо срочно назначить день свадьбы.

Она тихо рассмеялась, и от этого смеха Платону стало ещё жарче. Перевернулась на спину, увлекая за собой его руку, и пристроила её себе куда-то в район солнечного сплетения. Отнять руку было невозможно, оставить её там — тоже, ведь запястьем он сейчас касался её груди. Но через секунду он почти забыл об этом обстоятельстве, потому что появилось ощущение, будто сердце Марты бьётся у него в ладони.

— Прямо срочно?

Платону понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чём это она.

— Да, очень срочно. А потом нарисовать на листе ватмана примерно... ммм... сто восемьдесят палочек и зачёркивать их одну за другой.

— Целых сто восемьдесят? Ужас какой! Думаешь, продержимся?

Именно сейчас Платон был ни в чём не уверен и не представлял, как собрать рассыпавшееся на осколки самообладание. Более того, сейчас ему казалось, что собирать его вовсе не обязательно. Даже мысль, что кто-нибудь может войти и застать их так, не слишком пугала. Мыслям вообще было мало места. Марта осторожно перебирала волосы у него на затылке — какая-то совершенно волшебная ласка, он даже подвинулся, чтобы ей было удобнее. И сам не заметил, как нахлынувшее возбуждение уступило место умиротворению, глубокой нежности и ещё чему-то, для чего он и названия не знал. Как раз когда он совершенно успокоился, Мартуся сказала:

— Надо вставать, а то я есть хочу. Весь режим насмарку с этим мороком...

Теперь уже он развеселился. Сел и помог ей, потянув за обе руки. Правда, оказавшись лицом к лицу, они опять поцеловались, но это уже ощущалось совсем по-другому.