Гермиона и Дагворт-Грейнджеры (джен)

Игнатиус Прюэтт пригласил Рона на каникулы без всякой торжественности: просто написал Артуру, что мальчику будет полезно провести несколько дней в доме Рода его матери.

Молли, обрадованная тем, что Артур наконец помирился с её родителями, а отец сам пригласил Рона пожить у Прюэттов, велела сыну немедленно собираться. Сама Молли теперь стала всё чаще бывать у родителей. Каждый раз, когда она переступала порог дома Прюэттов, у неё на глазах появлялись слёзы. Дом узнавал её: двери открывались перед ней сами, а серебряное орлиное крыло над камином едва заметно дрожало.

Рон не хотел ехать. Все Уизли будут на Рождество в Норе, а он — с незнакомыми ему дедушкой и бабушкой.

У Прюэттов он мялся, сердился, отвечал коротко и всем видом показывал, что ему на все плевать, и что он делает Игнатиусу одолжение. Он презрительно улыбался в ответ на ласковые слова бабушки Лукреции и грубил домовым эльфам.

Прюэтт смотрел на него спокойно, без жалости и без раздражения.

— Если хочешь и дальше злиться и грубить — продолжай, — сказал он однажды вечером, когда в камине горел ровный огонь, а за окнами лежал плотный зимний снег. — Это верный способ день за днём проигрывать по пустякам. А если хочешь прибавить себе шансов в жизни, я могу помочь.

Рон уже раскрыл рот для резкости, но промолчал. В голосе Прюэтта не было ни насмешки, ни мягкости, только сухое знание человека, который за долгую жизнь видел достаточно мальчишек, ошибок и расплат.

— Как? — буркнул он наконец.

Прюэтт поднялся.

— Сначала посмотрим, как отзывается твоя магия.

Он повёл Рона вниз, в старую часть дома, где каменные ступени были стёрты посередине, а стены пахли холодом, воском и железом. Там, в ритуальной комнате без окон, стоял алтарь Прюэттов: широкий тёмный камень, исчерченный древними знаками, с серебряной чашей у изголовья и кипарисовыми ветвями по краям. Алтарь был исписан письменами на древнем языке, который кроме Прюэттов, уже никто не понимал. Высоко в темноте что-то едва шевельнулось, словно большая птица на миг раскрыла крылья и снова сложила их.

— Ложись.

Рон хотел возмутиться, но в этом месте всякая охота к пустому спору и пререканиям быстро сходила на нет. Он лёг на камень, сцепив руки на груди, злой, напряжённый и очень бледный. Алтарь сперва был холоден, потом начал медленно теплеть, будто узнавал своего.

Прюэтт положил ладонь ему на лоб и произнёс несколько коротких слов на забытом языке. Они не походили на школьные заклинания: тяжёлые, хрипловатые, с железным привкусом очень старой магии. По краям алтаря вспыхнули тонкие красные линии. Одна из них дрогнула, сбилась и свернулась узлом у Рона над грудью.

Старик нахмурился.

— Вот оно что.

— Что? — спросил Рон уже тише.

— Старые чары неловкости. Слабые, зато цепкие. Наложены примерно три года назад. С виду пустяк: сбить движение, спутать слово, заставить в нужную минуту выглядеть глупее, чем ты есть. Но если носить на себе такое долго, оно входит в привычку и начинает казаться частью характера.

Рон молчал.

Прюэтт провёл палочкой над узлом. Красная нить дрогнула, и он увидел: в ней проступил слабый семейный след. Ошибиться было невозможно.

Лицо старика стало жёстким.

— Это сделал кто-то из семьи. Потому оно и приросло к твоей магии. Чужое заклятие со временем соскользнуло бы. Родная кровь открыла ему дорогу.

Рон сел на алтаре. Гнев вернулся, но теперь он был уже другим: горячим, ясным, без прежней детской сумятицы.

— Кто?

— Выясним, — сказал Прюэтт. — Но сперва снимем с тебя эту пакость. А потом посмотрим, что из тебя можно сделать.

И впервые за всё это время Рон не огрызнулся. Только кивнул, медленно и мрачно, будто понял: его привезли не в гости к неприятному дедушке, а туда, где с ним наконец собираются работать всерьёз.

Прюэтт не стал снимать чары простым заклинанием Finite Incantatem. Простое развеивание здесь мало помогло бы: заклятье держалась не на силе, а на родстве.

Он велел Рону снова лечь и надрезал себе палец старым серебряным ножом. Одна капля крови упала в чашу у изголовья алтаря, другая — на красный узел над грудью Рона.

— Кровью поставленное кровью и снимается, — сухо сказал Прюэтт. — Моя кровь старше.

Камень под Роном потеплел, красные линии по краям алтаря вспыхнули ярче, и узел начал медленно расплетаться, словно чужая нитка выходила из ткани, куда её когда-то втянули обманом.

Рон стиснул зубы. Больно не было, но было неприятно: будто изнутри вынимали занозу, к которой тело давно привыкло.

Наконец узел потемнел, съёжился и упал на камень серым комком пепла.

Прюэтт накрыл его ладонью.

— Всё, — сказал он. — Теперь это больше не твоё.

Потом он смахнул пепел в серебряную чашу. Синий огонь поднялся тихо, без треска, и в его глубине на миг проступила тонкая нить семейного следа.

Прюэтт посмотрел на неё долгим холодным взглядом.

— А это, — сказал он, — мы сохраним. Чтобы узнать, чья рука была такой заботливой.

* * *

Алтарь Прюэттов не был немым. У него был Хранитель, Орёл.

Но с тех пор как Молли Прюэтт вышла замуж за Предателя крови, а братья Прюэтты погибли, Орёл перестал отвечать Игнатиусу. Он не ушёл и не покинул дом: алтарь по-прежнему держал род, принимал кровь и хранил силу. Только Хранитель молчал, словно ему больше не о чем было говорить.

Так прошло много лет. Но теперь, когда алтарь помог Рону и вынул из мальчика заклятие, приросшее к его магии, Игнатиус почувствовал: молчание изменилоськак будто стало внимательнее. И он решил попробовать заговорить с Орлом.

Он стоял у чаши, где ещё тлел серый пепел снятых чар, и держал ладонь на краю алтаря.

— Хранитель! Ты видел мальчика, — сказал он. — Скажи, что с ним происходит.

Ответа сперва не было. Только синий огонь в чаше дрогнул и вытянулся тонким ровным языком. Потом над камнем повеяло холодом высоты, тем чистым холодом, который бывает над скалами, где ветер не знает жалости, но держит тех, кто умеет парить.

Огромные крылья легли на алтарь, и золотистый отблеск скользнул по древним знакам.

— Мальчик ослаблен не только заклятием, — сказал Хранитель. Голос его был сух, как ветер в вышине. — На нём лежит порча посерьёзнее. Та, что входит в дом незаметно и год за годом объедает удачу с краёв.

Игнатиус не шелохнулся.

— Что ты имеешь в виду?

— Предательство крови не проходит бесследно. Тот, кто отрезает себя от алтаря, Хранителя и силы рода, слабеет. Сперва едва заметно. Потом всё сильнее. Ему труднее выбрать верное движение, труднее завершить дело чисто, труднее дойти туда, куда другой дошёл бы без особого труда.

Синий огонь дрогнул, и в его глубине проступили смутные картины: рука тянется чуть не туда, слово срывается невпопад, шаг приходится мимо, решение выходит хуже нужного.

— У них всё идёт криво? — спросил Игнатиус.

— Слишком часто. Исход у них чаще хуже, чем должен быть. Они ошибаются там, где другой удержался бы. Падают там, где другой устоял бы. Упускают там, где другой успел бы схватить. Удача не любит пустого дома. Она выскальзывает у них из рук.

Игнатиус долго молчал.

— Поэтому с ними не хотят иметь дела.

— Поэтому. Люди могут не знать причины. Но быстро замечают одно и то же: там, где можно было ждать толка, приходит сбой. Там, где нужен надёжный человек, появляется неразбериха. Там, где дело могло выйти крепким, выходит хуже возможного. Таких неохотно берут в дело, в ученики и в союзники.

Игнатиус посмотрел на тёмный камень, где недавно лежал Рон.

— А дети?

Орёл раскрыл крылья шире, и по залу прошёл холодный воздух.

— Чем дольше длится такая жизнь, тем глубже порча входит в семью. Сперва она ослабляет самого Предателя крови. Потом касается дома, где он живёт, жены, детей, их связи с магией, их устойчивости, их способности удерживать удачу и верный ход вещей. Старшие дети успевают родиться до того, как ослабление глубоко въестся в быт и кровь. Младшие получают больше.

Игнатиус сжал пальцы на краю алтаря.

— Потому Рон неудачливее братьев.

— Да. Когда этот мальчик родился, его мать уже десять лет жила рядом с Предателем крови. За эти годы ослабление глубже вошло в её жизнь. Потому на младшего легче ложится дурное. Потому к нему крепче липнет чужая пакость. Потому ему труднее удержаться там, где старшие ещё удержались.

— Это можно исправить?

Орёл ответил не сразу.

— Можно ослабить это, если вернуть мальчику связь с сильной кровью матери, очистить то, что к нему пристало, и дать ему опору здесь, у алтаря. Для этого он и был приведён.

Синий огонь опал, потом поднялся снова, ровнее прежнего.

— А Молли? — спросил Игнатиус.

Орёл смотрел на него сверху ясным, беспощадным взглядом.

— Пока человек жив, путь не закрыт. Но каждый год имеет цену. И каждое решение тоже.

Игнатиус не убирал руки с камня.

— А его отец? Он может восстановить связь со своим алтарём?

Орёл повернул голову. Золотистый отблеск прошёл по старому камню.

— Может.

— После стольких лет?

— Если алтарь ещё стоит, путь есть. Он должен прийти к своему камню как сын дома, пусть и забытый, и попросить помощи.

— И алтарь ответит?

— Если признает. Если в нём ещё есть право. Если он придёт просить, а не спорить.

Синий огонь в чаше дрогнул.

— Предатель крови ослаблен, но не мёртв для рода, пока род сам не отверг его окончательно.

После этих слов ошушение высоты ушло. Большая тень исчезла с камня, воздух снова стал неподвижным, и Игнатиус остался один у алтаря. Перед ним тихо горел синий огонь, а на камне ещё держалось тепло.

— Спасибо, — сказал он негромко.