Гермиона: Отражение Еиналеж (джен)

Я зачеркнула список. Оставлять подобные записи на пергаменте тоже было плохой привычкой.

— Библиотека закрывается через двадцать минут, — сообщила мадам Пинс от своего стола.

— Спасибо.

Я вернула первые три книги на место, зелёный справочник отнесла к стойке и попросила оставить его за мной до завтра. Мадам Пинс записала название, моё имя и факультет, после чего посмотрела на раскрытую страницу.

— Первый курс? — спросила она.

— Да.

— До практической алхимии вам ещё далеко.

— Я исследую историю.

Это объяснение её устроило.

По дороге в башню Когтеврана я возвращалась мыслями к одному и тому же. Меня занимал не сам Камень, а то, насколько нелепо он отыскался. Когда Логрус потребовал разыскать переработанный осколок Ока Змея среди неисчислимого множества Теней, задача выглядела так, будто займёт годы. Я умерла, оказалась в чужом теле, поступила в школу, пережила тварь Хаоса и потеряла доступ к силе первородного источника — а потом одиннадцатилетний мальчик сел напротив меня в библиотеке и спросил, не слышала ли я о Николасе Фламеле.

Возможно, завтра выяснится, что это совпадение оказалось случайностью. Но во время ужина я сидела в нескольких десятках метров от Гарри Поттера. Если Риддл оставался жив, первое необходимое условие находилось в этой Тени, а второе лежало у нас под ногами.

* * *

Утром выяснилось, что за ночь Николас Фламель не перестал быть создателем Философского камня.

Гарри ждал меня у дверей Большого зала. Рон стоял рядом и доедал на ходу кусок тоста, что позволяло точно восстановить обстоятельства их поспешного ухода с завтрака.

— Нашла? — спросил Гарри вместо приветствия.

— Нашла.

Он немедленно протянул руку.

— Книгу я оставила в библиотеке.

— Гермиона! — нахмурился Поттер.

— А статью переписала.

Я достала из сумки сложенный вчетверо лист. Гарри развернул его на подоконнике; Рон заглянул через плечо, продолжая жевать. На этот раз я переписала только справочную статью, без замечаний. Дата рождения, Перенелла, алхимия, Философский камень, трансмутация металлов и Эликсир жизни. Рон дочитал первым.

— Он делает золото? — спросил Рон.

Из статьи его взгляд нашёл именно это.

— Камень делает золото, — ответила я.

— Это я и имел в виду, — буркнул Рон.

Гарри поднял голову.

— И он жив?

— Если справочник не врёт, — ответила я.

— Ему больше шестисот лет, — заметил Рон.

— Именно для этого там упомянут Эликсир жизни, — сказала я.

Гарри посмотрел на лист, и я увидела момент, когда сведения соединились.

— Значит, Пушок охраняет Камень, — проговорил Гарри.

— Вероятно, — ответила я.

— Не вероятно, — сказал Рон. — Конечно, Камень. Что ещё Дамблдору прятать под огромной трёхголовой псиной?

— Человека, документ, артефакт, проход куда-нибудь, опасное существо, другой предмет Фламеля...

— Хорошо, — перебил он. — Но это Камень.

Я была с ним согласна на девяносто процентов и промолчала. Гарри сложил лист, но не вернул его.

— Зачем Дамблдору его прятать?

— Вот это лучший вопрос, — ответила я.

— Чтобы его не украли, — сказал Рон.

— Это ответ на вопрос, зачем что-нибудь прятать, — сказала я. — Я спрашиваю, почему Камень понадобилось прятать сейчас и в Хогвартсе.

Гарри нахмурился.

— Может, кто-то пытался его украсть?

— Возможно. Фламель пользовался им несколько столетий. Если до осени Камень находился у него, а теперь оказался под охраной Дамблдора, должно было что-то измениться.

Они одновременно замолчали. Это было странно. Я посмотрела на Рона, тот перестал жевать и смотрел на Гарри, а Гарри — на него.

— Что?

— Ничего, — слишком быстро сказал Гарри.

— Гарри.

— Нам пора на урок.

Он сделал шаг к лестнице, но я поймала его за рукав.

— Что ещё вы мне не рассказали?

— Мы рассказали про Пушка, — ответил Рон.

— Вы рассказали столько, сколько потребовалось для получения имени Фламеля. Сейчас я сказала «кто-то пытался его украсть», и вы оба сделали одинаковые лица. Значит, имеется ещё что-то.

— У меня нормальное лицо.

— Обычно — да.

Гарри вздохнул и посмотрел по сторонам. Ученики шли от Большого зала, и разговор о запретном коридоре на лестнице был не лучшей идеей.

— Помнишь ограбление Гринготтса? — тихо спросил Поттер.

Я помнила. В начале сентября о нём говорила половина школы: кто-то проник в один из сейфов. Тогда у меня имелись проблемы насущнее, чем безопасность гоблинского банка.

— Двадцать первого июля, — продолжил Гарри тише. — В тот же день Хагрид забрал из Гринготтса маленький свёрток. Из сейфа семьсот тринадцать.

— Откуда ты знаешь номер сейфа?— удивилась я.

— Я был с ним.

— А ограбили его потом, — добавил Рон. — Этот самый сейф.

— Попытались ограбить, — поправил Гарри. — В газете писали, что он уже был пуст.

Теперь цепочка становилась короче. Хагрид забирает предмет из сейфа по поручению Дамблдора. В тот же день кто-то проникает в этот сейф и обнаруживает его пустым. Несколько недель спустя в Хогвартсе появляется трёхголовая собака над люком. Хагрид связывает охраняемое с Дамблдором и Фламелем. Девяносто процентов превратились в девяносто девять.

— Почему вы не сказали вчера?

— Ты не спрашивала.

Я посмотрела на него, он ухмыльнулся.

— Невыгодные условия, — напомнил Уизли.

Это было заслуженно.

— Хорошо. Теперь считаем, что под Пушком находится Философский камень.

Гарри кивнул, словно этого заключения и ждал.

— И кто-то уже пытался его украсть, — сказала я.

— Из Гринготтса — да, — сказал Поттер. — Про Хогвартс мы этого не знаем.

— Снейп.

— Что Снейп?

— Это он пытается украсть Камень, — уверенно заявил Гарри.

Я несколько секунд ждала продолжения. Его не последовало.

— На основании?

— Он хотел пройти мимо Пушка. На Хэллоуин. Когда тролль был в замке.

Вот это было новым.

— Откуда ты знаешь?

Гарри начал рассказывать, и к концу истории моё утро перестало выглядеть скучным. Во время тревоги Снейп направился не вместе с остальными преподавателями. Позднее кто-то видел его хромающим, а на ноге у профессора были следы укуса. Пушок обладал тремя пастями подходящего размера. Затем добавилась метла на квиддиче и шевелящиеся губы Снейпа. Гипотеза перестала быть детской шуткой.

— Нет.

— Что — нет? — спросил Гарри.

— Мы знаем, что профессор Снейп был возле Пушка. Допустим, даже примем, что именно Пушок поранил ему ногу. Из этого не следует, что он пытался украсть Камень.

— А что он там тогда делал? — не отступал Поттер.

— Вот это я и собираюсь выяснить.

— Ты его защищаешь? — недоверчиво спросил Гарри.

— Я защищаю причинно-следственные связи.

Рон фыркнул.

— Иногда с тобой разговаривать хуже, чем с Перси.

— Спасибо.

Но отмахнуться от Снейпа не получалось. Если неизвестный злоумышленник знал о сейфе семьсот тринадцать до начала учебного года, а преподаватель вскоре после этого получил укусы около следующего места хранения того же предмета, проверка напрашивалась. Только проверять её следовало не путём ночного посещения Пушка.

— Вы туда больше не ходите.

Гарри нахмурился.

— А ты?

— Я тоже не собираюсь.

Это было правдой. Пока.

Первый звонок прокатился по коридорам, и спор пришлось отложить. Мы двинулись к лестнице; Рон доел холодный тост и сунул руки в карманы.

— Так что будем делать?

Я открыла рот, чтобы ответить, и остановилась. Под рёбрами ничего не изменилось. Логрус молчал, Тени оставались недоступны привычным способом, а впереди маячила задача, для которой мне могло понадобиться место надёжнее школьного коридора с большой собакой. Зато другая сила никуда не исчезла. Лабиринт я прошла задолго до Хаоса. И, в отличие от Хаоса, теперь он был полностью открыт.

— Для начала, — сказала я, сворачивая к кабинету Чар, — ничего.

Рон застонал. Я оставила без пояснений вторую половину ответа. Мне требовалось научиться ходить.

* * *

До обеда я ничего предпринимать не стала. Философский камень благополучно пролежал у Фламеля несколько столетий и теперь находился под охраной Альбуса Дамблдора, трёхголовой собаки и неизвестного количества защитных чар, так что несколько часов моего бездействия вряд ли могли ухудшить его положение. Наоборот, попытка одновременно искать грабителя Гринготтса и заново учиться пользоваться Лабиринтом обещала закончиться тем, что я провалю обе задачи. Поэтому я сходила на Чары, получила от профессора Флитвика замечание за слишком короткое эссе, дописанное вчера после библиотеки, и до самого обеда занималась тем, чем положено заниматься первокурснице. Это почти получилось.

После еды я поднялась вместе с остальными когтевранцами на второй этаж, свернула в боковой коридор и дождалась, пока Падма с Энтони скроются за поворотом. Старая ниша за выцветшим гобеленом отлично годилась для разговоров, которые не следовало вести посреди оживлённой лестницы.

— Трик.

Пустой коридор ответил шелестом ткани. Я нахмурилась и подождала несколько секунд.

— Трик.

За спиной негромко хлопнул воздух. Я обернулась. Домовик стоял у стены, прижав длинные пальцы к груди, и смотрел на меня огромными глазами. После Хэллоуина я почти не пользовалась его услугами; сначала было не до того, потом появился связанный пергамент, избавивший меня от необходимости превращать домовика в почтовую сову.

— Госпожа Гермиона звала Трика?

— Дважды.

Уши опустились.

— Трик виноват. Трик услышал госпожу только сейчас.

Я присела перед ним. Серебряную метку на его лбу нельзя было увидеть обычным зрением и раньше, а магического зрения у меня теперь не было вовсе. Когда-то я вплела её в Трика посредством Логруса, связав домовика со своей сдвинутой комнатой и заодно вмешавшись в его связь с хозяином замка. Тогда это казалось удобным решением. После того как Ринальдо запечатал Логрус внутри меня, проверять последствия я не торопилась.

— Подними голову.

Трик послушался. Я осторожно коснулась пальцем того места, где лежала метка. Ничего. Ни привычной холодной нити, ни возможности провалиться восприятием глубже кожи. Передо мной был тёплый морщинистый лоб живого существа.

— После Хэллоуина метка изменилась?

Трик моргнул.

— Метка госпожи всё ещё с Триком.

— Ты её чувствуешь?

— Да, госпожа. — Он подумал и добавил: — Но госпожа стала далеко.

— Я стою в полуметре от тебя.

— Не так далеко.

Это было интереснее. Я убрала руку.

— Объясни.

Трик подбирал слова.

— Раньше Трик всегда знал, где госпожа. Даже если госпожа была за стеной. Даже если госпожа уходила в свою другую комнату. Нужно было только посмотреть внутрь, и там была ниточка. Теперь ниточка есть, но за ней темно. Когда госпожа зовёт, Трик слышит через темноту. Иногда не сразу.

Логично. Конструкция, однажды записанная в домовике, сохранилась, но то, к чему она была привязана на моей стороне, оказалось за белой печатью.

— В мою комнату ты по-прежнему можешь войти?

— Трик может.

— Переместиться ко мне, не услышав зов?

Он исчез. Через мгновение воздух хлопнул справа от моего плеча, и я едва не отшатнулась.

— Может, госпожа.

Значит, пространственная привязка работала. Пострадала именно связь со мной. Это следовало изучить отдельно и желательно не в школьном коридоре. Но сегодня мне требовалось другое.

— Мне нужен Корк. Передай, что я хочу поговорить с ним после ужина в старой кухне под третьей башней. Если место всё ещё безопасно.

Трик закивал.

— Корк придёт, — пообещал домовик. — Никто из учеников туда не ходит, госпожа.

— Хорошо. И больше ничего ему пока не говори.

Домовик поклонился и исчез, а я осталась в нише ещё на несколько секунд. В сентябре старая кухня служила мне площадкой для попыток освоить эльфийское перемещение. Тогда Корк объяснял, что для настоящего скольжения мне придётся на мгновение позволить Хаосу изменить отношение моего тела к пространству. Я почти добралась до результата, прежде чем детское тело и недостаток контроля остановили эксперимент, а теперь повторять его было бессмысленно. Но Корк тогда рассказал и ещё кое-что: под фундаментами Хогвартса есть древний источник, который эльфы называют сердцем замка. Оно слабеет, защитные структуры повреждены, а домовики, чья собственная жизнь зависит от энергии Хогвартса, чувствуют это достаточно остро, чтобы просить меня о вмешательстве. Корк видел во мне следы Порядка и Хаоса одновременно и решил, что этого хватит для ремонта сооружения, устройство которого не понимал ни он, ни я.

В сентябре я отложила это предложение, но сейчас одна половина его доводов оказалась запечатана у меня под рёбрами, зато вторая впервые была полностью активна.

После ужина я спустилась к старой кухне пешком. Корк уже ждал возле холодного очага. За прошедшие недели он ничуть не изменился: седые клочья волос по-прежнему торчали из ушей, на левом плече лежала чистая салфетка, а при моём появлении он согнулся в поклоне настолько низко, что кончики ушей коснулись каменного пола.

— Госпожа Гермиона, — сказал домовик. — Трик сказал, вы желаете говорить с Корком.

— Желаю. В сентябре ты рассказывал мне о Сердце Хогвартса.

Корк распрямился. Выражение его лица изменилось сразу.

— Госпожа решила помочь замку?

— Я решила посмотреть.

Радость успела появиться в его глазах и сменилась недоумением.

— Посмотреть, госпожа?

— Именно. Я не знаю, как устроен источник, почему он слабеет и что произойдёт, если в него полезет человек, не понимающий первых двух вещей. Поэтому ремонтировать я пока ничего не буду.

Корк медленно кивнул.

— Но госпожа несёт силу Порядка.

— А человек с руками не становится от этого часовщиком.

Домовик задумался над сравнением и счёл его убедительным. Я подошла к не использовавшемуся разделочному столу и провела ладонью по чистой доске.

— В прошлый раз ты сказал, что источник находится под фундаментами. Насколько это точное определение?

— Очень точное, госпожа. Глубже самых нижних подземелий. Глубже старых водосборов и первого камня замка.

— Туда ведёт проход?

Корк замялся. Разговор становился интересным.

— Ведёт, госпожа, — наконец произнёс он. — Но не такой проход, какими пользуются люди.

— А какими пользуетесь вы?

— Мы тоже им не пользуемся.

Я убрала ладонь со стола и повернулась к нему.

— Тогда начни сначала.

Корк виновато прижал уши.

— Сердце не находится за дверью, госпожа Гермиона, — сказал домовик. — До старых водосборов можно дойти коридорами. Ниже есть лестницы строителей, служебные ходы, колодцы, которыми давно никто не пользуется. Домовики знают их все. Но потом дороги кончаются.

— Стена?

— Иногда.

— Иногда? — переспросила я.

— Замок меняется.

Это я успела заметить без помощи эльфов. Корк подошёл к очагу и кончиком босой ступни начертил на тонком слое золы несколько пересекающихся линий.

— Хогвартс старый, — продолжил он. — Люди думают, что движутся лестницы и комнаты. Это правда, но не вся. Глубоко внизу двигаются дороги. Сегодня проход идёт вниз, завтра приводит обратно наверх, послезавтра его нет. Если идти только глазами, госпожа будет долго ходить вокруг Сердца и ни разу к нему не приблизится.

— А эльфийское перемещение?

Корк покачал головой.

— Мы можем прыгнуть в место, которое знаем. Возле Сердца место не хочет быть одним местом.

Формулировка была не понятной.

— Вы там бывали?

— Нет, госпожа.

— Тогда откуда знаете, что оно повреждено?

Корк удивился так искренне, что перестал выглядеть древним главой общины.

— Каждый эльф Хогвартса связан с замком с рождения. Магия приходит к нам через стены, пол, очаги, воду. Когда Сердце сильное, она ровная и тёплая. Когда замок тратит много сил, поток слабеет, потом возвращается. Так было всегда. Но теперь он возвращается не весь.

— Как давно?

Корк задумался.

— Не один год. Не десять. Старые эльфы говорили об этом ещё Корку, когда Корк был молодым. Но раньше это было медленно. Теперь быстрее.

Это меняло масштаб проблемы.

— Насколько быстрее?

— За последние годы — намного. Некоторые старые ветви защиты уже не получают силы. Есть комнаты, где замок раньше слышал нас сразу, а теперь приходится звать дважды. Есть лестницы, которые забывают дорогу. Есть стены, которые зимой становятся холодными там, где не должны.

Я вспомнила Трика, появившегося после второго зова, но сразу отбросила аналогию. Его проблема началась после Хэллоуина, а Корк описывал процесс продолжительностью в десятилетия.

— Почему директор ничего не делает?

Корк прижал уши.

— Корк не знает, что знает Хозяин.

Разумно. Дамблдор мог заниматься Сердцем последние годы, мог не знать о проблеме или считать изменения естественным старением замка. Из слов домовика это не следовало.

— Ты сказал, что пройти к Сердцу глазами нельзя. Что нужно вместо этого?

Старый эльф посмотрел на меня.

— То, что есть у госпожи.

— Это не ответ.

— Корк не знает человеческого слова.

— Попробуй без человеческого.

Он собирался с мыслями, затем провёл по золе ещё одну линию. Она пересекла первые три и закончилась в центре рисунка.

— Если Корк идёт туда, — он ткнул пальцем в один край, — Корк знает кухню. Если Корк идёт туда — знает старую кладовую. Эльф может шагнуть в одну или другую, потому что обе существуют и обе знают Корка. Но возле Сердца слишком много дорог лежат одна на другой. Мы чувствуем их, но не можем выбрать настоящую.

— Почему?

— Потому что они все настоящие.

Я перестала смотреть на рисунок. Это звучало не как особенность архитектуры.

— Повтори.

— Все дороги настоящие, госпожа. Иногда эльф идёт вниз и возвращается туда, откуда начал. Иногда проходит три двери и оказывается на другом конце подземелий. Иногда видит коридор, которого больше никто не видит. Старые мастера учили не ходить дальше водосборов. Замок там близко к самому себе.

Слова были странными, смысл — нет. Я присела возле рисунка и провела пальцем от одной линии к другой.

— А когда ты в сентябре сказал, что во мне есть сила Порядка, ты решил, что я смогу выбрать одну дорогу из нескольких?

— Не выбрать, госпожа.

Корк исправил проведённую мной линию.

— Дойти, — закончил домовик.

Палец замер в золе. Я смотрела на четыре полосы у очага. Хаос предложил бы варианты: найти нужное Отражение, зацепиться, позволить условиям вокруг изменяться, пока мир не станет тем, который требовался. Я умела это делать до Хэллоуина, но инструмент под рёбрами больше не отзывался. Лабиринт работал иначе. Обероновы дети не перебирали Тени в поисках единственно правильной, они просто шли. Я поняла, почему объяснения Корка казались знакомыми.

— Насколько далеко ты можешь меня провести? — спросила я.

— До последнего водосбора. Может, немного дальше, если замок сегодня спокоен.

— А потом?

— Потом госпожа должна будет найти дорогу сама.

Я вытерла испачканный золой палец о край носового платка.

— Не сегодня.

Корк сник, но спорить не стал.

— Как пожелает госпожа.

— И не завтра, — добавила я. — Сначала ты покажешь мне всё, что находится до границы. Днём, если там можно пройти незаметно. Я хочу карту коридоров, расстояния, выходы и всё, что вы знаете об опасностях.

— Корк всё приготовит.

— Кроме того, я никого не собираюсь лечить, чинить или насыщать силой во время первого похода. Если Сердце повреждено, я сначала посмотрю на повреждение. Если не пойму, что вижу, развернусь и уйду.

Корк кивнул, хотя решение нравилось ему меньше предыдущих.

— Госпожа осторожна.

— Госпожа однажды уже умерла.

Он поднял на меня глаза. Я не стала пояснять.

До Сердца Хогвартса существовала дорога, которую местные маги не могли пройти именно потому, что там открывалось слишком много правильных путей. Если Корк описывал явление точно, для упражнений с Лабиринтом трудно было придумать место лучше, но оставалась одна проблема — я не собиралась идти туда одна. Это не означало, что следовало хватать первого знакомого ученика и вести его в подземелья, куда не совались даже домовики.

До башни Когтеврана я добиралась медленно, машинально отмечая повороты, площадки и ступени. После разговора с Корком обычные причуды Хогвартса начали выглядеть иначе: лестница, задержавшаяся у площадки на несколько секунд дольше обычного, уже не просто раздражала, а дверь в боковой коридор, которой вчера там не было, заставила остановиться и посмотреть назад. Замок вёл себя нормально для Хогвартса, изменилась только моя готовность считать это нормальным.

Первым кандидатом была Падма, и я отбросила её далеко не сразу. Падма участвовала в опытах с моей Трансфигурацией, умела точно повторять последовательность действий и сообщала о том, чего не почувствовала, так же уверенно, как о том, что почувствовала, — что делало её идеальным напарником в лаборатории. Но Сердце Хогвартса лабораторией не было. Я не знала, что произойдёт за последним водосбором, не знала, можно ли будет вернуться тем же путём, и даже Корк ограничился выразительным замечанием, что старые мастера запрещали туда ходить. Брать Падму ради второго комплекта наблюдений было бы трудно отличить от того, чтобы просто использовать подругу как измерительный прибор.

Флитвик отпадал по другой причине. Взрослый волшебник полезнее в случае опасности, но вместе с ним пришлось бы объяснять, откуда я узнала о Сердце, почему домовики тайно водят меня по служебным помещениям и что я собираюсь искать там посредством силы, которой в учебной программе не существует. Кроме того, профессор сразу сообщил бы обо всём директору.

Снейп был ещё хуже, и вовсе не потому, что я ему не доверяла. Ему я доверяла достаточно, чтобы рассказать вещи, которых не знал никто в этой Тени. После Хэллоуина он оставался ближайшим взрослым союзником в Хогвартсе, человеком, связанным клятвой защищать моё инкогнито, и преподавателем, который не стал бы отправлять меня в Больничное крыло за формулировку о нескольких настоящих дорогах одновременно. Но союз — это не исповедь. Его клятва не обязывала сообщать мне обо всём, чем он занимался в школе, а моя не требовала отчитываться перед ним. После разговора с Гарри у меня появились вопросы к тому, что именно Снейп делал возле запретного коридора на Хэллоуин, и задавать эти вопросы одновременно с просьбой сопроводить меня к источнику Порядка было бы редкостной глупостью.

Гарри я отвергла сразу — он обладал поразительным талантом переживать ситуации, в которые разумнее было не попадать. После Пушка и сумасшедшей метлы на субботнем матче это начинало выглядеть преимуществом, но проверять его удачу на повреждённом источнике замка я не собиралась, да и к Лабиринту он не имел никакого отношения.

Мне был нужен не второй волшебник, не взрослый и не человек, способный вытащить меня обратно в случае неудачи. За последним водосбором Корк чувствовал несколько одинаково настоящих дорог и не мог отличить одну от другой, я же шла туда учиться пользоваться Лабиринтом. Значит, требовался тот, для кого дорога, существующая больше чем в одном Отражении, не станет поводом звать профессора, и этот выбор сократился до одного-единственного человека.

* * *

Рона я нашла незадолго перед отбоем. Точнее, нашла я портрет Полной Дамы и двух третьекурсников, которые попытались сделать вид, что не слышат просьбу позвать Уизли, но потом сообразили, что к ним обращается Грейнджер из газеты, и ушли в гостиную с выражением людей, вынужденных участвовать в событии общественной значимости. Через несколько минут из-за портрета появился Рон с надкушенным яблоком в руке.

— Что случилось?

— Почему обязательно что-то случилось?

Он посмотрел на меня.

— Потому что ты пришла к нашей гостиной сама.

Справедливо.

— Мне нужна твоя помощь.

Рон перестал жевать.

— С Гарри что-то?

— Нет. С Гарри всё в порядке.

— С тобой?

— Пока тоже.

— Тогда что?

По коридору прошли две гриффиндорки. Одна оглянулась на нас, и я дождалась, пока они свернут к лестнице.

— Под Хогвартсом есть место, куда не могут пройти домовики.

Рон медленно опустил яблоко.

— И поэтому тебе понадобился я?

— Там несколько дорог одновременно. Все настоящие.

Он больше не пытался жевать.

— Отражения?

— Возможно. Домовики не знают этого слова. Они говорят, что возле Сердца замка место перестаёт быть одним местом.

— Сердца?

— Древний источник под фундаментами. Энергетический узел Хогвартса. Он слабеет много лет.

Рон смотрел на меня, потом на яблоко, словно пытался вспомнить, в какой момент вечер перестал быть обычным. Наконец он убрал яблоко в карман мантии.

— И ты решила туда полезть.

— Пока посмотреть.

— Конечно, — хмыкнул он. — Просто посмотреть на древний источник под фундаментами школы, куда не могут пройти домовики, потому что там все дороги настоящие.

— Если формулировать так, звучит неразумно.

— А как надо формулировать?

— Осторожная предварительная разведка.

Он фыркнул, но глаза оставались серьёзными.

— Почему я?

— Потому что ты лучше любого человека в этом замке знаешь, как выглядит дорога, которая существует не в одном Отражении.

Рон посмотрел на портрет, потом на меня.

— То есть тебе понадобился амберит.

— Мне понадобился тот, кто не станет считать раздвоившийся коридор поводом звать профессора.

— Гарри тоже не станет.

— Именно поэтому я не прошу Гарри.

Рон оценил это замечание, судя по лицу, но спорить не стал.

— Когда?

— Не сегодня. Корк подготовит маршрут до границы. Я хочу сначала получить карту, насколько это возможно в Хогвартсе.

— Корк?

— Глава домовиков.

— Конечно, — сказал Рон. — У тебя есть глава домовиков.

— У меня нет главы домовиков.

— У тебя есть домовик, который носит тебе записки, и теперь есть глава домовиков, который знает дорогу к сердцу замка.

— Это административные контакты.

Рон посмотрел на меня с выражением, похожим на то, с каким Перси смотрел на неправильно заполненную таблицу.

— Ты слышишь себя со стороны?

— К сожалению, да.

Он прислонился плечом к стене возле портрета. Полная Дама делала вид, что не слушает, но её веер неподвижно застыл у подбородка.

— Что от меня нужно?

— В первый раз — идти рядом и говорить, что чувствуешь. Не геройствовать, не лезть вперёд без причины и не пытаться рубить источник магии мечом.

— Один раз покажешь меч — и всё, репутация испорчена.

— Ты сам виноват.

Он усмехнулся, но спросил тише:

— Это связано с тем, что было на Хэллоуин?

Я поняла, о чём он говорит. Белое пламя, Вервиндль, Ринальдо. Призрак Лабиринта не знал меня. Всё, что между нами существовало, было создано здесь, за два месяца Хогвартса, а не в прошлой жизни, о которой его отпечаток не имел воспоминаний. Иногда это было облегчением.

— Отчасти. После Хэллоуина я не могу пользоваться тем, чем пользовалась раньше. Если мне понадобится вынести что-то из Хогвартса, то придётся искать другой способ.

Рон нахмурился.

— Что-то?

— Не сейчас.

— Гермиона.

— Рон.

Он вздохнул.

— Опять невыгодные условия?

— На этот раз я не предлагаю сделку. Я прошу о помощи.

Это подействовало. Рон смотрел на меня, потом кивнул.

— Ладно. Но если дороги начнут двигаться, я иду первым.

— Нет.

— Да, — произнес он.

— Мы обсудим это, когда дороги начнут двигаться, — уступила я.

— Значит, да.

Портрет Полной Дамы кашлянул.

— Дорогие дети, если вы закончили обсуждать подозрительно звучащие прогулки по замку, я хотела бы закрыться. Сквозняк.

Рон покраснел.

— Завтра?

— Я дам знать, когда Корк подготовит маршрут.

— Только не через домовика за завтраком, — добавил он.

— Почему?

— Потому что Гарри спросит.

— Скажи, что я собираюсь заставить тебя работать над эссе, — предложила я.

Рон поморщился.

— Это звучит ужаснее правды.

— Поэтому он поверит.

Я пошла к лестнице, чувствуя его взгляд. Решение было принято, но от этого оно не становилось безопасным. Я собиралась вести одиннадцатилетнего мальчика туда, куда не ходили домовики, потому что внутри него вместо крови горело белое пламя Лабиринта. Иногда правильный выбор отличался от неправильного тем, что остальные были хуже.

* * *

Я вернулась в башню Когтеврана позже обычного и обнаружила Падму не в комнате, а на подоконнике в коротком коридорчике перед моей дверью. Она сидела с ногами под себя, читала тетрадь и выглядела так, словно ждала меня не меньше получаса, но собиралась отрицать это.

— Ты где была? — спросила она, не поднимая головы.

— Разговаривала с Роном.

Падма перевернула страницу.

— Добровольно?

— У нас сложные отношения, но до таких крайностей ещё не дошло.

Она посмотрела на меня поверх тетради. В коридоре было прохладно; сквозняк от окна шевелил край её мантии, и медная заколка у виска ловила свет факела.

— Я видела тебя у портрета Полной Дамы.

— В Хогвартсе слишком много свидетелей.

— Это не главная проблема, — заявила подруга, убирая тетрадь. — Главная проблема в том, что тебя видели не только я. Парвати уже знает. Лаванда знает. Симус утверждает, что Рон вышел к тебе с яблоком, а вернулся без яблока, и это кажется им важным.

Я открыла дверь и пригласила её внутрь.

— Он убрал яблоко в карман.

— Ну, тогда это всё объясняет, — хмыкнула Падма.

Комната встретила нас тишиной. Внешне она оставалась маленькой когтевранской спальней, но после сдвига в соседнее Отражение воздух здесь всегда был плотнее, а шаги звучали так, будто камень под ногами лежал не в башне, а глубже. Падма перестала спрашивать, почему моя комната кажется больше изнутри, чем должна; это было разумное решение, за которое я её ценила.

— Кофе? — спросила я.

— Я для этого и пришла, — ответила Падма. — Ну и для сплетен. Но кофе важнее.

Домовиков я не звала. После разговора с Триком мне не хотелось проверять, насколько быстро он услышит просьбу, а остальные эльфы в комнату попасть не могли. Зато на полке шкафа стояла жестяная банка с молотым кофе, медный кофейник и пакет печенья.

Падма поставила на стол две чашки, я нагрела воду чарами, и несколько минут мы занимались мирным делом: следили, как тёмная жидкость медленно поднимается в носике кофейника. Запах получился резкий, горький, и от него комната сразу стала менее школьной.

— Итак, — сказала Падма, когда я налила ей первую чашку. — Гриффиндорская версия событий. Гермиона Грейнджер пришла к портрету Полной Дамы, вызвала Рона Уизли, говорила с ним несколько минут, после чего он вернулся задумчивым. Гарри пытался спросить, что случилось. Рон сказал: «Эссе». Гарри ему не поверил. Близнецы предложили пять сиклей на то, что ты заставила его вступить в тайное общество.

— Ставка занижена.

— Я тоже так подумала, — согласилась подруга. — Но Лаванда считает, что всё романтичнее.

Я едва не пролила кофе.

— Романтичнее?

— Ты вызвала мальчика из гостиной после ужина, — перечислила Падма. — Он вышел с яблоком, вернулся без яблока и отказался объяснять, о чём вы говорили. Для гриффиндорок это достаточный набор фактов.

— В таком случае я начинаю понимать, почему у их факультета столько проблем с причинно-следственными связями.

Падма отпила кофе.

— Я передам Парвати.

— Не надо.

— Поздно, — улыбнулась подруга. — Я уже запомнила.

Я села напротив и взяла свою чашку обеими руками. Горячий фарфор грел пальцы; после холодных коридоров и разговора с Корком это оказалось важно.

— Что ещё говорят?

— Про Риту, — ответила Падма. — Про фонд. Про то, что профессор Флитвик сегодня весь день выглядел как человек, которому гоблины прислали не письмо, а маленькую войну в конверте. Перси пытался выяснить подробности, но его отправили заниматься уроками. Это произвело на гриффиндорцев сильное впечатление.

— На Перси тоже, полагаю.

— Особенно на Перси.

Я улыбнулась в чашку. Фонд работал без меня. Гринготтс писал Флитвику, Флитвик отвечал Гринготтсу, директор разговаривал с мистером Филчем, а Перси впервые за несколько дней не получил доступа к проблеме. Так и выглядела институция: она не требовала, чтобы двенадцатилетняя девочка держала все нитки.

— Парвати говорит, что Гарри сегодня весь день выглядел так, будто нашёл ответ на вопрос и теперь жалеет, что спросил.

Я подняла глаза.

— Она так сказала?

— Почти, — кивнула подруга. — В её версии было больше драматизма. Он с Роном шептался после завтрака, потом они оба пытались делать вид, что ничего не произошло. У них получилось плохо. Это связано с тобой?

— Отчасти.

— С Роном?

— С Гарри.

Падма закрыла тетрадь обратно.

— Ты понимаешь, что у тебя сегодня слишком много «отчасти»?

— Понимаю.

— И это тоже секрет?

Я вспомнила статью о Фламеле, трёхголовую собаку над люком, пустой сейф семьсот тринадцать и имя Тома Риддла, оставшееся под ребром мысли.

— Пока да.

Падма потёрла переносицу.

— Гермиона, однажды я составлю список всех твоих «пока» и потребую отчёт.

— Я постараюсь к тому времени организовать канцелярию.

— Не сомневаюсь. Ты уже организовала фонд.

Это прозвучало без укола, но я поморщилась.

— Фонд уже не мой.

— Знаю, — согласилась Падма. — Именно поэтому получилось.

Я посмотрела на неё. Когтевранка пожала плечами.

— Если бы он был твоим, ты бы сейчас сидела с таблицами и пыталась лично решить, кому покупать ботинки. А так ты сидишь здесь и скрываешь от меня сразу две опасные тайны. Прогресс сомнительный, но заметный.

Падма отломила ещё половину печенья.

— Ещё из важного: пропал туалет для девочек в коридоре второго этажа.

Я остановила чашку на полпути ко рту.

— Я тут ни при чём.

Падма медленно подняла глаза.

— Я тебя ни в чём не обвиняла.

— Вот и отлично.

— Я вообще собиралась рассказать, что Филч уже неделю пытается понять, куда он делся, — добавила Падма.

Я сделала глоток кофе.

— Хогвартс старый. Здесь всякое бывает.

— Гермиона.

— Что?

— Почему ты оправдываешься? — спросила Падма.

— Я не оправдываюсь. Я заранее исключаю непродуктивную версию.

Падма несколько секунд смотрела на меня, потом кивнула с преувеличенной серьёзностью.

— Разумеется. Значит, исчезнувший туалет к тебе отношения не имеет.

Я посмотрела на неё поверх чашки.

— Даже не начинай.

— Я молчу.

Падма продолжала смотреть.

— Целиком пропал? — переспросила я.

— По словам Парвати — да, — ответила она. — Дверь осталась. За ней теперь каменная стена. Филч сначала решил, что кто-то очень неудачно пошутил, потом привёл профессора Флитвика. Лаванда утверждает, что они вдвоём полчаса спорили в коридоре.

— И что сказал Флитвик? — спросила я.

— Что туалета там действительно нет.

Слишком легко.

— Ты мне не веришь, — сказала я.

— Я верю, что ты очень хочешь быть ни при чём.

— Это совершенно другое утверждение.

Падма улыбнулась и потянулась за второй половиной печенья.

— В любом случае теперь девочки со второго этажа ходят на третий, Филч злится, а близнецы Уизли предлагают повесить на дверь табличку «Туалет временно отсутствует».

— Практичные люди.

— Они ещё принимают ставки, вернётся ли он до Рождества.

— Менее практичные люди, — рассмеялась я.

Напряжение дня немного отпустило. На столе лежала половинка печенья, оставленная Падмой, и она выглядела надёжным доказательством того, что этот безумный день наконец закончился. Подруга вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь, и я осталась одна в тихой комнате, пахнущей кофе, старым камнем и сухой книжной пылью. Я допила остывший напиток и достала чистый лист пергамента, чтобы набросать план.

Завтра мне предстояло получить у Корка первые сведения о пути до последнего водосбора. В течение недели — проверить, не знает ли Снейп больше, чем говорит, не дать Гарри с Роном снова полезть к Пушку и решить, что именно можно сказать Падме, не нарушив чужих тайн. А в субботу оставалось попытаться сделать хотя бы первый шаг там, где все дороги настоящие.