Альфи (гет)

Зал Визенгамота в Министерстве Магии напоминал мрачный ледник, готовый вот-вот тронуться и похоронить под собой всё живое. Воздух был холодным, несмотря на летнюю жару за стенами, и густым от тысяч заклинаний молчания, сдерживания лжи и выявления правды, что веками впитывали полированные чёрные камни стен. Высокие, уходящие в сумрачную высь сводов потолка, были усеяны крошечными огоньками, словно звёзды на ночном небе — холодные, безжалостные и бесконечно далёкие. В центре зала стояло одинокое деревянное кресло с магическими наручниками на подлокотниках — эшафот для репутаций и судеб.

Альфи сидел на первом ряду скамей для свидетелей, зажатый между Пэнси и Невиллом. Он чувствовал себя букашкой, забравшейся в гигантские, бездушные часы, которые вот-вот должны были начать свой размеренный, неумолимый ход, чтобы перемолоть его «верного профессора». На нем была новая, не по размеру просторная мантия, купленная специально для этого дня.

Пэнси, напротив, выглядела как ледяная статуя. Её идеально сидящая мантия слизеринских цветов, безупречная причёска, холодное, отрешённое лицо — всё кричало о надменном безразличии. Но Альфи, сидевший так близко, чувствовал лёгкую дрожь в её руке, прижатой к боку, и видел, как напряжены мышцы её шеи. Она была готова к бою. Невилл же был просто пуст. Его глаза были красными от слёз и бессонных ночей, он смотрел в пол и временами вздрагивал от каждого скрипа двери или шороха мантии.

Напротив них, за оградой из тёмного дерева, сидели члены Визенгамота. Их мрачные, серьёзные лица сливались в одно суровое пятно. Альбуса Дамблдора среди них не было. Он сидел рядом, на отдельном, чуть возвышенном месте для почётных гостей, и его яркая лимонно-жёлтая мантия с вышитыми ананасами казалась кощунственно неуместной в этой похоронной атмосфере. Его лицо было непроницаемо спокойным, лишь пальцы, перебирающие бороду, выдавали внутреннее напряжение.

Во главе собрания, на месте обычно занимаемом Дамблдором, восседал сам Корнелиус Фадж. Его лицо было красно от важности момента и страха допустить ошибку. Он то и дело поправлял свой котелок и бросал нервные взгляды на Дамблдора, словно ища одобрения или, наоборот, опасаясь его вмешательства.

Дверь сзади скрипнула, и в зал вошёл он. Клаус Винтерхальтен. Его шаги гулко отдавались в гробовой тишине. На нём не было мантии, лишь простые серые одеяния. Его руки были скованы теми самыми наручниками, что гасили магию, но он нёс себя с таким видом, будто это были королевские регалии. Его поза была прямой, взгляд — ясным и холодным. Он окинул зал быстрым, оценивающим взглядом, остановился на мгновение на Альфи, и в его глазах мелькнула знакомая искорка — одобрения, гордости и, кажется, предупреждения. Он не хотел, чтобы Альфи вмешивался. Затем Винтерхальтен спокойно занял место в центральном кресле и положил руки на подлокотники. Очередные наручники щёлкнули, замкнувшись вокруг его запястий.

Фадж откашлялся, и эхо разнеслось по залу.

— Заседание Визенгамота объявляется открытым, — его голос дрожал. — Мы собрались здесь, чтобы выслушать дело Клауса Вильгельма Винтерхальтена, обвиняемого в превышении допустимой самообороны, повлёкшем смерть трёх лиц, а именно Беллатрисы, Родольфуса и Рабастана Лестрейнджей. Обвинение представляет глава Отдела Магического Правопорядка Амелия Боунс.

Амелия Боунс поднялась со своего места. Её седые волосы были туго стянуты в пучок, лицо напоминало высеченное из гранита.

— Благодарю вас, господин министр. Члены Визенгамота, — её голос был резким и чётким, как удар топора. — Факты таковы. Тринадцатого июня, примерно в шесть тридцать вечера, на территории Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс, а именно в Запретном Лесу, произошло столкновение между профессором Клаусом Винтерхальтеном и тремя сбежавшими из Азкабана преступниками. В результате этого столкновения все трое преступников были убиты. Профессор Винтерхальтен не отрицает этого. Вопрос заключается в том, были ли его действия сопоставимы угрозе и соответствуют ли они статье седьмой Устава о Магическом Правопорядке, разрешающей применение смертельной силы лишь в случае непосредственной угрозы собственной жизни или жизни других лиц, когда иные средства исчерпаны или заведомо неэффективны.

Она села. Фадж снова откашлялся.

— Приступаем к выслушиванию свидетелей. Первый свидетель — Невилл Лонгботтом.

Невилла чуть не пришлось вести под руки. Он шатался, его глаза были полны ужаса. Он поклялся на Книге Магии говорить правду и только правду и сел на крайнее свидетельское кресло, похожее на электрический стул.

— Мистер Лонгботтом, — начала Боунс, и её голос смягчился на йоту. — Не могли бы вы рассказать нам своими словами, что произошло в тот день?

Невилл задрожал. Он посмотрел на Альфи, потом на Винтерхальтена, потом снова в пол.

— Я… я не очень хорошо помню, — его голос был едва слышен. — Мы… мы гуляли в Лесу. Это моя вина, я настоял… И потом… они появились.

— Они?

— Лестрейнджи, — прошептал Невилл, и по его лицу потекли слёзы. — Она… она говорила… про маму… про папу…

Он замолчал, содрогаясь от рыданий. Боунс не стала давить на него.

— Что произошло потом?

— Они… он… Родольфус… он направил на меня палочку. Я видел свет… красный… — Невилл затряс головой. — А потом… потом всё стало тёмным. И громким. И я услышал крики. Но это были не мои крики. Потом… потом пришёл профессор. И стало тихо.

— Вы видели, как профессор Винтерхальтен убивал Лестрейнджей?

— Нет, — Невилл разрыдался окончательно. — Я ничего не видел! Я закрыл глаза! Я просто сидел и плакал!

Его больше не мучили. Старый волшебник с добрым лицом предложил ему глоток успокоительного, и Невилла увели со свидетельского места. Его показания были бесполезны, но и не противоречили легенде. Он был просто травмированным ребёнком.

Следующей вызвали Пэнси Паркинсон. Она поднялась с видом королевы, взошедшей на эшафот. Её клятва прозвучала твёрдо и ясно.

— Мисс Паркинсон, — начала Боунс, и её голос снова стал острым. — Ваша репутация… опережает вас. Умная, хитрая, амбициозная. Слизеринка до мозга костей. Не кажется ли вам странным, что вы, известная своей осмотрительностью, отправились гулять в Запретный Лес, где совсем недавно были замечены дементоры и ходили слухи о Лестрейнджах?

Пэнси даже бровью не повела.

— Это была глупость, мадам Боунс. Я это осознаю. Но мистер Лонгботтом был очень расстроен после экзаменов, а мистер Дамблдор… он всегда старается всем помочь. Я просто пошла за ними, чтобы убедиться, что они не наделают глупостей. Как оказалось, — она язвительно скривила губы, — мои опасения были небеспочвенны.

— Что вы увидели, когда наткнулись на Лестрейнджей?

— Я увидела, как Беллатриса Лестрейндж пытает Невилла воспоминаниями о его родителях, — голос Пэнси стал стальным. — Я увидела, как Родольфус Лестрейндж направляет на него палочку. Я не знаю, что это было за заклинание, но он сказал что-то про «воссоединение с семьёй». Я бросилась вперёд, попыталась применить защитное заклинание, но он легко его отразил. Он посмеялся. Начался бой, но у нас не было и шанса — Альфи бросился в атаку, но только сам поранился. Мы все были напуганы. А потом… потом появился профессор Винтерхальтен.

— И что он сделал?

— Он приказал им остановиться. Они рассмеялись ему в лицо. Беллатриса сказала… что-то ужасное про то, что она сделает с нами прямо у него на глазах. Тогда профессор атаковал. Это было… очень быстро. Я не всё разглядела. Он был как вихрь. Он обезоружил Родольфуса, тот упал. Рабастан бросился на него сзади, но профессор развернулся… у него в руке был нож… тот, что он подарил Альфи… он был быстрее. Потом Беллатриса… она закричала и попыталась применить Смертельное Проклятие… профессор уклонился и… и всё было кончено.

Она говорила чётко, уверенно, в её голосе не было и тени сомнения. Она выстроила идеальную картину: героический преподаватель, пришедший на помощь детям.

— Почему он использовал нож? — резко спросила Боунс. — У него была палочка.

— Палочка выпала у него из руки в начале схватки, когда он отталкивал меня от Родольфуса, — без малейшей паузы ответила Пэнси. — Он поднял нож, который упал из кармана мистера Дамблдора. Он сделал то, что должен был сделать. Он нас спас.

Боунс пристально посмотрела на неё, пытаясь найти слабину. Но Пэнси была крепким орешком. Её мысли были надёжно защищены окклюменцией, вышколенной годами жизни в семье Паркинсонов. После ещё нескольких уточняющих вопросов, которые Пэнси парировала с лёгкостью опытного дуэлянта, её отпустили.

Настал черёд Альфи. Его сердце колотилось так, что он боялся, его услышат все. Он поклялся говорить правду, и каждое слово клятвы жгло ему язык. Он сел, чувствуя на себе тяжёлые взгляды членов Визенгамота.

— Мистер Дамблдор, — начала Боунс, и её взгляд стал пристальным. — Вы — подопечный Альбуса Дамблдора. Вы росли в Хогвартсе. Вы, несомненно, понимаете всю серьёзность происходящего. Ваш дед… учил вас ценить правду?

— Да, мадам Боунс, — голос Альфи прозвучал хрипло. Он сглотнул. — Он учил меня, что правда — это самое важное. Но также он учил меня, что бывают моменты, когда молчание — это тоже форма правды. Когда оно защищает тех, кого нельзя ранить.

В зале пронёсся одобрительный шёпот. Дамблдор на своей трибуне сохранял невозмутимое спокойствие.

— Мудро для вашего возраста, — сухо заметила Боунс. — Расскажите, что вы видели.

И Альфи начал рассказывать. Он рассказывал ту же историю, что и Пэнси, но в его устах она звучала иначе — более робко, более по-детски травмировано. Он говорил о страхе Невилла, о своём ужасе, о том, как он пытался заслонить друга, о злобных насмешках Беллатрисы. Он говорил о том, как из-за деревьев появился профессор Винтерхальтен. И здесь его голос окреп.

— Он не просто пришёл. Он встал между нами и ими. Как скала. Он приказал им отступить. Они смеялись над ним. А потом… потом всё произошло так быстро. Я видел, как палочка выпала у него, когда он отшвырнул Пэнси от удара. Я видел, как он поднял мой нож. Я видел, как он двигался… он был как… как сама смерть. Быстро, безжалостно, но… правильно. Он не хотел их убивать. Он хотел их остановить. Но они не оставили ему выбора. Они атаковали снова и снова. Он защищал нас.

Он умолк, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Он не притворялся. Его слёзы были настоящими — слёзами стыда, вины и бесконечной благодарности к человеку, который взял на себя его грех.

Боунс смотрела на него долго и пристально.

— Вы утверждаете, что профессор Винтерхальтен действовал исключительно в целях самообороны и защиты вас троих?

— Да, мадам.

— И вы не видели никаких признаков того, что он получал удовольствие от процесса? Что он применял излишнюю жестокость?

— Нет! — голос Альфи сорвался. — Он был… холоден. Как лёд. Он делал то, что должен был делать. Как солдат.

Боунс кивнула и наконец отпустила его. Альфи сполз со своего места и побрёл обратно на скамью, чувствуя себя совершенно опустошённым. Он солгал. Прямо здесь, в самом сердце магического правосудия, он поклялся на Книге Магии и солгал. И самое ужасное было то, что его ложь была противна ему самому. Она обвиняла невиновного. А ведь профессор Винтерхальтен был опытным воином, и все это знали. Все знали, что он способен обезвредить противника, не убивая. Скажи Альфи правду — ему бы ничего не было, максимум исключение из Хогвартса. А профессору грозил Азкабан. Он еле удерживался, чтобы не вскочить и не закричать, что всё это ложь, что это он убийца! Но каждый раз он ловил на себе взгляд своего верного профессора — твёрдый, уверенный, с лёгким намёком на улыбку. И он молчал.

Слово взял дедуля. Его речь была образцом красноречия и мудрости. Он говорил о Клаусе Винтерхальтене как о блестящем специалисте, преданном преподавателе, человеке чести и долга. Он напомнил собравшимся о военных заслугах Винтерхальтена, о его вкладе в войне с Пожирателями Смерти, о том, как он добровольно отказался покидать Хогвартс на каникулах, чтобы защищать студентов. Он не просил о снисхождении. Он просил о справедливости.

Затем говорила Минерва МакГонагалл. Суровая и неподкупная, она подтвердила высочайшие профессиональные и моральные качества профессора Винтерхальтена.

Наконец, слово дали самому обвиняемому. Винтерхальтен поднялся. Наручники на его руках звякнули.

— Господа члены Визенгамота, господин министр, — его голос был низким, ровным и полным непоколебимой уверенности. — Я не буду отрицать факты. Я убил трёх человек. Я сделал это холодным оружием. Я сделал это быстро и эффективно. Я — солдат. Меня учили нейтрализовать угрозу. И я нейтрализовал её. В той ситуации, глядя в безумные глаза Беллатрисы Лестрейндж, видя направленные на детей палочки, зная, на что они способны… у меня не было времени на полумеры. Я не сожалею о содеянном. Я сожалею лишь о том, что это вообще стало необходимым. Если мои действия, спасшие жизни трёх невинных детей, являются преступлением по вашим законам, то я готов нести ответственность.

Он сел. Его речь произвела эффект разорвавшейся бомбы. В зале повисло напряжённое молчание. Он не просил пощады. Он бросал вызов. Он заявлял, что его солдатский долг важнее их законов.

Амелия Боунс поднялась для заключительного слова.

— Члены Визенгамота, — сказала она. — Нет никаких сомнений в том, что действия профессора Винтерхальтена были героическими. Он спас детей. Лестрейнджи — это исчадия ада, и мир стал лучше без них. Но! — она повысила голос. — Закон существует для всех. Закон не делает различий между героем и преступником, если их методы одинаковы. Мы не можем допустить, чтобы каждый взял в руки право вершить самосуд по своему усмотрению. Да, он спас жизни. Но он также лишил жизни троих. Без суда. Без следствия. Используя чрезмерную, немотивированную жестокость — холодное оружие против магии. Если мы оправдаем его, мы откроем ящик Пандоры. Мы скажем каждому аврору, каждому волшебнику: главное — результат, а средства не важны. Я не требую его казни. Но я требую признать его виновным. Потому что закон — это всё, что отделяет нас от них.

Она села. Её слова были железной пеленой, наброшенной на настроение зала.

Настало время совещания. Члены Визенгамота удалились в соседнюю комнату. Минуты тянулись, как часы. Альфи сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Пэнси сидела недвижимо, глядя перед собой. Даже Невилл поднял голову, в его глазах читался страх.

Наконец, они вернулись. Лица их были мрачными. Фадж поднялся. Он был бледен.

— Визенгамот вынес решение, — объявил он, и его голос дрогнул. — Клаус Вильгельм Винтерхальтен… признан виновным в превышении допустимой самообороны, повлёкшем смерть трёх лиц. Учитывая исключительные обстоятельства дела, его прошлые заслуги и характер устранённой угрозы, приговор смягчён. Приговаривается к десяти годам заключения в крепости Азкабан.

Глухой стон вырвался из груди Альфи. Десять лет. В настоящем Аду! В его-то возрасте! И всё из-за него!

Винтерхальтен выслушал приговор с тем же каменным лицом. Он лишь кивнул, как будто услышал прогноз погоды. Затем он повернул голову и снова посмотрел на Альфи. И улыбнулся. Это была странная, печальная улыбка обречённого человека, который знает, что его жертва была не напрасна.

Авроры повели его прочь. Он шёл, не оборачиваясь. Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Зал взорвался гулом голосов. Фадж что-то кричал, пытаясь навести порядок. Дедуля медленно поднялся с своего места. Его лицо было пепельно-серым. Он посмотрел на Альфи, и в его глазах читалась бесконечная усталость и грусть. Затем он развернулся и вышел через боковую дверь.

Альфи, Пэнси и Невилла повели через другой выход. Их встретил оглушительный гвалт и вспышки камер. Толпа репортёров осадила их.

— Правда ли, что Винтерхальтен был близким другом Дамблдора?!

— Говорят, он убил их заговорённым мечом Годрика Гриффиндора!

— Дети! Скажите пару слов! Каково это — видеть смерть так близко?

Искусственная улыбка не сходила с лиц чиновников Министерства, которые пытались протолкнуть их к камину. Альфи шёл, как в кошмарном сне. Его взгляд упал на знакомое лицо в толпе — Риту Скитер, с её неизменным блокнотом и ядовито-сладкой улыбкой. Их взгляды встретились, и он увидел в её глазах холодную, хищную жажду сенсации.

На следующий день «Ежедневный пророк» вышел с громадным заголовком на первой полосе:

«ГЕРОЙ ИЛИ ПРЕСТУПНИК? СПАСИТЕЛЬ ДЕТЕЙ ПРИГОВОРЁН К АЗКАБАНУ!»

Статья Риты Скитер была мастерским образцом демагогии. Она восхваляла подвиг Винтерхальтена, поливала грязью несправедливое Министерство и глупые законы, которые защищают права монстров, а не детей. Она живописала страдания «маленького героя Невилла Лонгботтома» и «отважной Пэнси Паркинсон». Об Альфи говорилось особенно — «внук директора, отчаянно защищавший друзей». Статья вызывала волну народного гнева. Публика была на стороне Винтерхальтена.

Но для Альфи эти газеты не значили ничего. Он сидел в своей комнате в Гриффиндорской башне, на которую опустилась тишина после отъезда всех студентов, и смотрел на серебряный нож, лежащий на столе. На лезвии уже не было крови, но он видел её. Он видел кровь Рабастана, брызнувшую на его руки. Он слышал хрип Беллатрисы.

Он был свободен. Лестрейнджи мертвы. Невилл в безопасности. Пэнси — вне подозрений. Его секрет был в безопасности.

Но цена этой безопасности оказалась непомерно высокой. Он был всего лишь мальчиком, играющим с силами, которых не понимал. Как же он был высокомерен, когда решил, что смерть Лестрейнджей решит все проблемы! А расплачивался за его ошибки взрослый, сильный человек, который почему-то счёл своим долгом защитить его.

«Позвольте мне исполнить мой долг — как я клялся вашему отцу у вашей колыбели.»

Эти слова жгли его мозг. Что связывало профессора с его отцом? Что это была за клятва? Почему Винтерхальтен, солдат, ветеран, был готов ради неё сесть в Азкабан?

У него не было ответов. Была только тяжёлая, давящая грусть и чувство долга, которое теперь висело на нём тяжким камнем. Он должен стать достойным этой жертвы. Он должен стать сильнее, изучить свои способности. Он должен был понять, кто он такой.

Он взял нож. Рукоять была холодной и шершавой. Он сжал её. И впервые за долгое время его тень на стене, отбрасываемая летним солнцем, не шевельнулась в ответ. Она просто лежала, тёмная и безмолвная, храня свою тайну и его новую, страшную свободу.

Война с внешним врагом была выиграна. Но война внутри него только начиналась. И он остался на поле боя совсем один.

[Конец второй части]