Испытание (гет)

— Я поздравляю тебя, Мартуся, — сказала Нина с улыбкой. — Твоё испытание закончено.

— И что теперь? — спросила Марта растерянно. — Что это значит? Потому что если у меня теперь тоже есть Дар, то я совершенно не понимаю какой. Там, во мороке, я видела дух Платона, но...

— Ещё ты исследовала и меняла сны, как сновидцы и снотворцы, ответила на некоторые важные вопросы касательно будущего, как делают оракулы, приняла наставничество духов-хранителей рода, как бывает у шаманов, а началось всё с того, что ты помогла девочке с приступом эпилепсии, как начинающая знахарка.

Глаза Мартуси изумлённо распахнулись.

— И кто же я тогда?

— Я этого не знаю, — развела руками Нина. — Но скорее всего проявления Дара не заставят себя долго ждать. Конечно, некоторые из них заметнее других, но среди вас хватает наблюдательных людей, так что в любом случае разберётесь, я думаю, в течение года.

Тут Платон заметил, что Мартуся нахмурилась.

— Что-то не так, солнышко? — спросил он.

— Честно говоря, мне совсем не нравится, что я теперь целый год постоянно буду под всеобщим пристальным наблюдением, — вздохнула она.

— Не постоянно и не под всеобщим, — усмехнулся дядя Володя. — Поручим это ответственное задание Платону Яковлевичу, пусть присматривает к вашему обоюдному удовольствию, тем более что иначе он все равно не сможет.

— Тогда ладно, — улыбнулась Мартуся и сжала руку Платона под столом. — Я ещё хотела спросить: если теперь Анна Викторовна и Яков Платонович — мои наставники, значит, я смогу поговорить с ними опять? Но как? Вряд ли они и здесь смогут позвонить мне по телефону...

— Во сне, — сказала Римма Михайловна. — Ко мне Анна Викторовна чаще всего приходит во сне, наверное, и к тебе сможет, тропинка-то протоптана.

— Если бы они пришли, я бы спросила их, как Антонине помочь, — произнесла Марта куда печальней. — Потому что всё это просто ужасно несправедливо.

— Я тоже всё время думаю о том, что мы можем сделать для неё, — отозвалась Римма Михайловна и посмотрела на Нину.

— Я могу её проводить, — ответила та спокойно и просто.

— Мне кажется, она не хочет уходить... так, — пробормотала Мартуся почти жалобно.

— Извините, конечно, — вмешался Валера, угрюмо молчавший уже, наверное, полчаса, — но Антонина хотела, чтобы мы победили. А мы говорим не о том, хотя до победы ещё далеко.

— А вот соглашусь с тобой, Валерий Анатольевич, — кивнул Сальников. — Что морок рассеялся, не может не радовать, но морокоделы-то никуда не делись. Сдаётся мне, что теперь нам придётся воевать с ними здесь.

— Где "здесь", дядя Володя? — уточнил Платон.

— Антонина сказала, что Савёлова придёт на место преступления. Их у неё три, но, скорее всего, речь идёт о Левашово, где она сына убивала и где на неё чуть толпа не набросилась. Засаду надо будет там устроить, где-нибудь у колодца. А раз Галине Борисовне важна её кровь, значит, она заявится к Валере или к Саше Родницкому.

— Да не придёт она ко мне! — Дюмин резко встал, так что опрокинулась его табуретка. — Я для неё давно уже отрезанный ломоть. А вот к Сашеньке — может. Или к Люсе с Антошкой — она их ненавидит. Владимир Сергеевич, давай к полковнику прямо сейчас сходим, а? Не дотерплю я до утра.

Мужчины внезапно засобирались, и Римма поняла, что решение правильное и им действительно надо идти. Она даже хотела присоединиться к ним, но Володя сказал: "Не сейчас. Если что, мы позвоним", и сразу стало ясно, что возражать бесполезно. Теперь она слонялась по квартире и изнывала от беспокойства. Марта с Платоном в кухне опять записывали какие-то сведения из морока, а из комнаты, где ночевали Нина с Валерой, доносились звуки варгана. Но когда Римма заглянула туда, то обнаружила, что Нина стоит у окна.

— Я думала, ты играешь, — сказала она удивлённо.

— Играю, но не вслух, — Нина обернулась. — А ты теперь меня слышишь... Римма, я хотела сказать, что ты никак не сможешь принять Антонинин Дар, даже не пытайся.

— Но ведь ты и общаешься с духами, и лечишь, вот я и подумала, что... — сказала Римма упрямо, хотя до того и сама не была уверена в разумности своей идеи.

— Нет, — прервала её Нина. — Тому, что я умею, я научилась за двадцать лет, начала ещё ребёнком и до сих пор продолжаю учиться. Твой же Дар раскрылся уже в зрелом возрасте всего два года назад, по сути, ты даже ещё не на середине пути. Если рискнёшь, то просто надорвёшься, навредишь своей девочке и Владимиру Сергеевичу тоже.

— Я теперь очень не люблю подобные предсказания, — сказала Римма сердито. — Тем более, ты сама пообещала мне, что я рожу благополучно.

— Это не предсказание, это правда. — Нина подошла на несколько шагов. — Послушай, я ведь уже говорила тебе, что дух моего деда научил меня не только тому, чему хотел, но и чему не хотел. Один из таких извлечённых против его воли уроков — о том, что Одарённый должен знать не только, на что он способен, но и на что не способен. Дар всегда будет стремиться раздвинуть границы между возможным и невозможным, но то, чего хочет Дар, не обязательно благо для человека.

— Подожди, — растерялась Римма. — Ты хочешь сказать, что принять Дар Антонины — не моё собственное желание?

— Ты хочешь ей помочь, в этом нет никаких сомнений. Но нужно искать другой путь, потому что слияние ваших Даров в единое целое может усилить тебя даже не вдвое — многократно, но при этом с большой вероятностью разрушит твою личность и семью.

Римма почувствовала внезапный приступ дурноты и торопливо опустилась на край постели.

— Ты права, — еле выговорила она, с трудом овладев собой. — Права, конечно. Вообще не понимаю, что на меня нашло. Я и так справляюсь только благодаря Володе, а он и Дар мой тянет вместе со мной, и работает с утра до вечера. Я должна думать, как облегчить ему жизнь, а я...

— Римма, да ладно тебе, — покачала головой Нина. — Владимир Сергеевич выглядит счастливым и полным сил человеком, ещё и помолодевшим по сравнению с прошлым годом, так что не придумывай лишнего. Просто помни, что Дар может подталкивать к опрометчивым решениям и пестовать в нас не лучшие черты характера.

— Упрямство, например? — вздохнула Римма.

Нина согласно кивнула и добавила:

— А ещё властность, высокомерие, ощущение собственной избранности, желание принимать решения за других... Только не подумай, что я всё это про тебя, совсем нет.

— Я понимаю... Но что же тогда делать с Антониной?

Нина вдруг наклонилась совсем близко и продолжила едва различимым шёпотом:

— Её Дар могла бы принять Мартуся. Так получилась, что в мистическом смысле она сейчас как чистый лист, а по натуре как раз из тех, кто хочет блага всем на свете и лечит от любых недомоганий уже одним своим присутствием.

— Это правда, — шепнула Римма в ответ.

— Вот только её никоим образом нельзя к этому подталкивать. Свой выбор она должна сделать сама и только сама... А теперь нам пора собираться, потому что нас скоро позовут.

— Там что-то случилось? Ты что-то видишь?

— Просто чувствую Валеру — сильный гнев, любовь, благодарность, облегчение... Не спрашивай, в каком порядке.

Штольман засыпал долго, а проснулся мгновенно от острого ощущения опасности. Быстро, но осторожно выбрался из постели, не потревожив Августу, благо, подобное было давно и хорошо отработано. Настороженно прислушиваясь, приоткрыл дверь в коридор. В глаза немедленно бросились пустующая подстилка Цезаря и приоткрытая дверь в большую комнату, где ночевала Людмила Петровна с младшим из мальчиков, в то время как старший обретался в комнате Платона. Яков точно помнил, что когда они с Асей ложились заполночь, дверь эта была притворена, а пёс чутко спал на своём месте.

В пять шагов он добрался до двери и остановился, напряжённо вглядываясь в темноту. Различил силуэт окна, край дивана, два стула со сложенной одеждой. Нечто подозрительное на ковре оказалось брошенным посреди комнаты плюшевым медведем, но тревожное ощущение только усилилось. Он уже готов был включить свет и разбудить гостей, потому что напугать их подобным образом могло оказаться меньшим из зол, когда услышал низкий вибрирующий звук — утробное рычание Цезаря — не из комнаты, из кухни. Якову захотелось вернуться в кабинет за наградным пистолетом, но интуиция буквально кричала, что времени на это нет.

Он был готов почти ко всему, но всё равно открывшаяся в кухне картина вызвала оторопь. Трёхлетний Саша, младший Родницкий, рвался куда-то вперёд, выгнувшись странной дугой, а Цезарь удерживал его на месте, ухватив за пижамную рубашонку на спине. При этом ребёнок не издавал ни звука, только шуршали по полу босые пятки, а пёс рычал, не разжимая зубов. Цезарь несомненно был намного массивнее и сильнее, но ему едва удавалось удержать мальчишку на месте. Прежде чем Штольман успел предпринять хоть что-то, затрещала ткань, отлетела и звонко щёлкнула об пол пижамная пуговица, через секунду за ней последовала вторая, третья продержалась на несколько мгновений дольше, но потом отскочила и она. Саша всё так же молча упал на коленки, неожиданно ловко вывернулся из пижамных рукавов и пополз к плите.

Дальше Штольман действовал по наитию, не раз спасавшему ему жизнь на войне и после: он шагнул вперёд, дёрнул вниз кран на трубе, полностью перекрывая газ, и только потом подхватил на руки мальчишку, уже успевшего повернуть ручки всех четырёх конфорок. Подхватить-то подхватил, вот только удержать оказалось непросто, поскольку ребёнок отчаянно сопротивлялся, извивался, с отнюдь не детской силой молотил руками и ногами, а применить к нему болевой или удушающий приём было немыслимо. Мелькало лицо с зажмуренными глазами и искривлённым, будто судорогой сведённым ртом. Уже когда Якову показалось, что совладал, справился, он получил весьма болезненный удар головой в челюсть. Хватки не ослабил, выругался мысленно, зато сообразил наконец, что надо делать. Бог весть, сколько раз пришлось прошипеть формулу изгнания и сколько непечатных слов произнести, прежде чем тело ребёнка в руках наконец обмякло, а на кухне появилась Августа — растрёпанная, босая, в ночной рубашке и с пистолетом наизготовку.

— Was ist los, Jakob? Wer ist da?!⁽¹⁾

Тут Штольман действительно почувствовал, что кроме них здесь есть кто-то ещё. Он ничего и никого не видел, но ощущение опасности страным образом сгустилось и сосредоточилось в кухонном углу между холодильником и окном. Будто оттуда смотрела в лоб дуло заряженного оружия. Будто с той стороны просто пахло ненавистью — очень странное чувство. Подтверждая его неиллюзорность, между Яковом с затихшим ребенком на руках и пресловутым углом встал ощерившийся Цезарь.

— Яков, там? — спросила Августа, прицеливаясь в нужном направлении.

— Не вижу смысла стрелять, Ася, — произнёс он отрывисто.

Стрелять в духа и правда казалось бессмысленной, а то и опасной затеей. Но его жена, похоже, придерживалась другого мнения.

— Вот и посмотрим, — отозвалась она и внезапно продолжила, до крайности изумив Штольмана: — Pater noster, qui es in caelis...⁽²⁾

Штольман, естественно, знал, что Августа — католичка и что её брат — единственный родственник, о котором она охотно вспоминала — был католическим священником. Но за двадцать семь лет знакомства Яков ни разу не слышал, чтобы она молилась, тем более так. Глубокий звучный голос с первых же строк заполнил собой помещение, так что через несколько секунд ему даже эхо послышалось. И потянуло вторить ей, даже не зная слов. Нет, русские-то он знал, конечно, Анна Викторовна научила в детстве, да и на войне не раз приходилось просить всех, кто мог услышать, за себя и товарищей. Но сейчас сделалось неловко, потому что ведь только что ругался как сапожник.

То, что никакой злобной сущности в комнате больше нет, он понял ещё до того, как прозвучало: "Amen". Нервно зевнул и уселся Цезарь. Августа опустила пистолет.

— А где мама? — неожиданно поинтересовался Сашенька.

— Спит мама, — выдохнул Штольман и погладил мальчика по спине. — А вот ты зачем-то отправился гулять среди ночи. Собачку, наверное, искал?

— Собачку... — подтвердил тот совсем уж сонно, повернул голову и тепло задышал Штольману в шею.

Ребёнка Яков отнёс Людмиле Петровне, которая как раз проснулась и ещё не успела испугаться. Но объяснение с собакой, устроившее и Родницкую, и самого мальчика, с Асей пройти не могло никак. Когда он вернулся на кухню, она уже стояла перед плитой.

— Что здесь произошло? — Жена смотрела требовательно и гневно. — Кто открыл газ?

— Никто, Асенька. Я вовремя перекрыл подачу.

— Но я правильно понимаю, что и нас, и наших гостей намеревались убить?!

— Из этого ничего не вышло бы, Цезарь разбудил бы нас в любом случае.

Августа поджала губы и вытянулась во весь свой и без того немаленький рост.

— Яков, довольно меня успокаивать. Я не взволнована, я очень зла. Ручки повернул Саша?

Штольман вынужденно кивнул, только добавил:

— Не по своей воле. Когда я его здесь застал, он совершенно точно был не в себе.

— А ведь ты говорил, что среди ополчившихся на нас духов есть Сашина бабушка...

— С высокой вероятностью.

— Жаль, что я не выстрелила. Таких, как они, следует истреблять, как взбесившихся животных.

Штольман подошёл к ней совсем близко, положил руки на напряжённые плечи.

— Другой метод тоже оказался действенным. Должен признаться, что не ожидал от тебя ничего подобного, душа моя. Для такого ведь надо искренне верить...

Августа посмотрела на него очень удивлённо.

— Так я верю, Яков, просто у вас же не принято об этом говорить. А так очень странно было бы не верить после того, как в моё самое беспросветное время мне послали тебя.

Он ничего не успел ей ответить, потому что как раз в этот момент во дворе под окном громко и знакомо свистнули.

— Вовремя, — сказала Ася и немного грустно улыбнулась.

И тогда Штольман наклонился и поцеловал её, потому что всё равно за четверть века непростой, но очень счастливой совместной жизни так и не научился толком говорить о любви. Нет, что-то он говорил, конечно, но... Ася вся подалась к нему, чуть не наступив на ногу, и только тут он вспомнил, что они оба босиком. Поднялась на цыпочки, обхватила за шею... Соловей-разбойник во дворе засвистал опять.

1) "Was ist los, Jakob? Wer ist da?!" — "Что случилось, Яков? Кто здесь?!"

Вернуться к тексту

2) Первые строки молитвы "Отче наш" на латыни.

Вернуться к тексту