Северус и василиск Слизерина (джен)

Беллатрикс Блэк смотрела на Метку, темневшую на коже предплечья. В последние недели привычный туман в ее голове рассеялся, и мысли больше не сползали в вязкую покорность. Мир снова складывался в чёткую, понятную структуру — она вновь могла без особых усилий смотреть на него аналитически, как учил её отец. И она думала сейчас о себе — и о Доме Блэк.

Регулус, несомненно, был героем, его имя внесут в летописи Рода. Он вырвал у Риддла сосуд с осколком души — и заплатил за это собственной жизнью. А Сириус… Сириус, этот «беспутный предатель крови», оказался настоящим Лордом Блэк — куда сильнее многих до него. Он взял Дом в кулак, влил в него силу и заставил древние стены снова дышать магией Рода — ему даже охотно откликается Хранитель! И лишь благодаря им обоим Беллатрикс теперь вышла из Азкабана и из-под чужого гнёта.

Мордред и все его дети! Из всех Блэков её поколения — Нарциссы, Андромеды, Сириуса, Регулуса — она была сильнейшей и самой одарённой — отец готовил её к роли наследницы ветви Блэк-Розье, ей показывали родовые печати, учили работать с древними проклятиями, доверяли тайные знания...

Теперь все, кроме нее, свободны. Андромеда, вышедшая за маглорождённого, жива и защищена. Дом примет её ветвь как Блэк-Тонкс — Сириус уже начал переписывать родовые линии. Их дочь, говорят, метаморф. Редкий дар, древняя мутация крови, знак силы... Обновление крови — да, это многое объясняло. Нарцисса — цела, ее муж Люциус сумел снять с себя Метку и стал Защитником Хогвартса. Малфои, как всегда, вышли из бури даже без царапин — их Дом умел пережидать катастрофы. И только она одна осталась с клеймом рабыни.

Она, которую учили искусству боя такому, что в зале она могла уложить четверых одновременно. Она, для кого тёмная магия была послушным инструментом. Она положила свою волю к ногам лживого полукровки, сына женщины из выродившегося рода Гонтов и маггла.

Он втискивал осколки своей души в сосуды, как начинку в тесто, надеясь обмануть саму ткань магии — жалкий, трусливый способ, известный каждому, кто хоть раз открывал старые гримуары по некромантии, хрестоматийный пример того, как не следует продлевать жизнь! Она вспомнила уроки отца — он подробно рассказывал о том, как устроены тёмные якоря, и чем платят за эту неуклюжую попытку обмануть смерть. А Риддл или не знал этого, или знал, но тем не менее выбрал этот тупиковый путь.

Невежда. Лжец. Трус.

— Я отдала свою преданность ничтожеству, — тихо произнесла она в пустоту комнаты.

Но всё же он заплатил за это, — со злой усмешкой подумала Беллатрикс. В конечном счёте его грязное творение — благодаря отваге Регулуса и упорству Сириуса — пошло на пользу не ему, а Дому Блэков и ей самой. Он хотел обезопасить себя — и сам же стал топливом для усиления чужого Дома.

Беллатрикс не собиралась посыпать голову пеплом и погружаться в раскаяние. Да, в семнадцать лет она поверила обманщику, но ему верили все вокруг — и её муж, и часть семьи, и те, кого она считала сильными умами своего поколения. Сваливать всё на себя не имело смысла. Зато ее ненависть к Риддлу была чистой и холодной. Она больше не называла его иначе, чем Риддл. Каждый раз, произнося это имя, Беллатрикс ощущала почти физическое удовольствие — словно вдавливала каблук в камень, стирая остатки того мнимого величия, которым он когда-то окружил себя.

Она неторопливо привела себя в порядок, надела тёмно-синее платье и вышла из покоев. Кричер уже ждал в малой столовой. Завтрак был подан без лишних слов — как и положено в доме Блэк. Она ела спокойно, без спешки — впервые за долгое время утро не начиналось с туманных мыслей, неуверенности и ощущения, что её куда-то тянет чужая воля — теперь её поддерживал Род, ровно и надёжно, как фундамент держит стены. Дом вырвал её из-под чужой власти и отныне она сделает всё, чтобы ответить тем же — защитить Дом, укрепить его и больше никогда не позволить никому использовать Блэков в своих целях.

После завтрака Беллатрикс накинула плащ и направилась в Гринготтс. Гоблины уже уведомили её: личные вещи, перенесённые из сейфа Лестрейнджей, готовы к выдаче и осмотру — кольца, книги, свитки с пометками отца, несколько артефактов, которые она собирала годами, — всё то, что принадлежало только ей. Пришло время разобрать это без спешки и расставить в хранилищах Блэков.

* * *

Глубинные залы Гринготтса встречали ее привычной тишиной. Магия хранилищ глушила лишние звуки, и даже шаги казались здесь мягче обычного. Гоблин-распорядитель молча наблюдал, как она перебирает вещи, перенесённые из сейфа Лестрейнджей: кольца с потемневшими печатями, шкатулки с защитными рунами, свитки, запечатанные от постороннего взгляда.

И вдруг Метка отозвалась резкой, болезненной вспышкой. Беллатрикс замерла. Холод пробежал по позвоночнику. На краткий миг мир снова качнулся, и память услужливо подбросила знакомое чувство — зов, от которого прежде невозможно было уклониться.

— Нет… — выдохнула она сквозь зубы.

Пальцы сами сжались, будто в поиске палочки. Взгляд метнулся к выходу, к гоблину, к каменным сводам — не могло ли это быть ловушкой?

Но боль не усиливалась. Напротив — сигнал был узким, направленным, словно тонкая нить, тянущаяся к чему-то совсем рядом. Беллатрикс сделала шаг, затем второй — и остановилась у простой на вид чаши с выцветшим орнаментом. Вот откуда струилась магия, которой Метка отзывалась всё сильнее.

Она вдруг поняла и рассмеялась — и в ее смехе зазвучали презрение и торжество. Это же ещё один осколок!

— Риддл был уверен, что я не пойму, что это такое, — сказала она вслух, глядя на потускневшее золото.

Она щёлкнула пальцами, подзывая гоблинов.

— Принесите обсидиановый контейнер с глушением магии и с полной изоляцией. С тройным контуром подавления.

Гоблин коротко кивнул и исчез в боковом тоннеле. Вернулся быстро, в руках — тяжёлый чёрный ящик. Поверхность обсидиана была покрыта тонкой сетью рун, втягивающих в себя излишки магии, и от ящика исходил сухой, мёртвый холод — тот, что оставляет после себя пустота, лишённая чар.

Беллатрикс подняла чашу, чтобы положить в ящик — и по золотой поверхности прошла тёплая волна, будто чаша узнала её прикосновение.

— Белла, — раздалось в сознании, и она сразу узнала голос. — Не могу поверить, что это действительно ты. Наконец-то я могу сказать тебе всю правду.

Она опустилась на стул. В голове шумело, сердце билось слишком быстро.

— Я всегда любил тебя, — сказал Темный Лорд просто и прямо. — С самого начала. Я просто боялся тебе об этом сказать. Я был глуп, Белла.

Она сжала руки в кулаки, длинные ухоженные ногти впились в ладони.

— Знаешь, я часто представлял себе, каким мог бы быть наш ребёнок.

Перед ней появился ясный образ: мальчик лет пяти, тёмные волосы, правильные черты Риддла, холодные синие глаза Блэков — и магия сильнее, чем у каждого из них. Ребёнок, в чьей крови переплелись бы древняя родовая сила и его собственный дар.

— Он был бы лучшим из Блэков, — тихо произнёс Лорд. — Но главное, это было бы живое воплощение нашей любви.

Шёпот стал теплее, почти ласковым.

— Я не прошу клятв, Белла. Я лишь говорю то, что слишком долго скрывал. Я хочу, чтобы ты знала: я тебя всегда любил, глубоко и нежно. И до сих пор люблю.

Магия чаши потянулась к ней тонкой нитью, словно ожидая ответа.

Беллатрикс поднялась, выпрямилась, достала из кармана белоснежный платок и медленно вытерла со лба выступившую испарину.

— Я верна Дому Блэков, — сказала она ровно. — А ты, Риддл, — всего лишь грязь, прилипшая к моей подошве.

Чаша попыталась вспыхнуть, но руны на обсидиановом ящике уже начали втягивать в себя её магию, словно песок втягивает пролитую воду. Беллатрикс с холодным удовлетворением опустила сосуд внутрь.

— Сиди там тихо, — добавила она, закрывая крышку. — Дом Блэк найдет тебе достойное применение.

Замки щёлкнули, руны на обсидиане погасли, и в хранилище снова стало тихо. Беллатрикс провела пальцем по Метке. Та успокаивалась, тускнея, словно ей перекрыли источник зова.

— Вот и всё, — сказала она негромко. — Ещё одна нитка оборвана.

И Гринготтс, древний и равнодушный, принял это, как принимал все тайны, запертые в его глубинах.