Гермиона и Дагворт-Грейнджеры (джен)

На другой день после обряда Игнатиус пригласил Молли и Артура в малую гостиную, где обычно принимали только своих: низкий огонь в камине, тяжёлые кресла, тёмное дерево, серебряный чайник на резной подставке.

На дверной притолоке тлели едва заметные семейные знаки, такие старые, что обычный взгляд принимал их за прожилки дерева. Над камином висела узкая серебряная пластина с выбитым орлиным крылом; когда Молли вошла, крыло на миг дрогнуло, будто птица в металле встрепенулась и снова застыла.

Лукреция, мать Молли, сидела у окна с вышиванием, но с тех пор, как они вошли, не сделала ни одного стежка. На белой ткани под её пальцами была начата тонкая ветвь тиса, а между листьями горело крошечное синее пламя.

Рон был наверху. Спал. После снятия чар его так шатало, что он еле добрался до кровати. Дом приглушил вокруг него шум: ступени возле детской комнаты не скрипели, двери закрывались мягче обычного, а старые прюэттовские часы в коридоре били время без звука.

— На мальчике были чары, — сказал Игнатиус.

Молли побледнела.

— Какие чары?

— Слабые, но цепкие. Заклятье неловкости. Сбивало движение, путало слова, заставляло в нужную минуту выглядеть глупее, чем он есть. Поставлено примерно три года назад. И держалось на крови.

Артур медленно опустил чашку на блюдце.

— На крови?

— Это сделал кто-то из семьи, — сказал Игнатиус. — Иначе заклятье давно бы соскользнуло. Оно не имело настоящей силы, но кровь бросившего заклятье дала ему право держаться. Как репейник на шерсти.

Молли обеими руками вцепилась в край кресла.

— Кто мог это сделать?

— Пока не знаю. Прежде чем я стану смотреть глубже, поговорите с детьми.

— Со всеми? — глухо спросил Артур.

— С теми из них, кто три года назад был достаточно взрослым, чтобы накладывать заклинания, и достаточно глупым, чтобы проверять их на младшем брате.

Молли закрыла лицо рукой. Это не могли быть ни Перси, ни Чарли, ни Билл.

Через час Фред и Джордж стояли в той же гостиной. Сначала они пытались шутить, переглядываться, делать вид, что всё это обычная взрослая паника на пустом месте. Но Игнатиус даже голоса не повысил. Он только поставил перед ними два маленьких флакона из тёмного стекла. Внутри переливалась густая жидкость цвета старого мёда. У самого горлышка медленно поднимались серебряные пузырьки, похожие на крошечные воспоминания, которым не терпится выбраться наружу.

— Зелье памяти. Оно поднимает те воспоминания, что вы сами забыли или предпочли забыть. Надеюсь, вы его выпьете добровольно.

— А если нет? — спросил Фред уже без прежней весёлости.

— Тогда я буду искать того, кто наложил на вашего брата чары, без вашей помощи. И для того, чьи это чары, это будет очень неприятно.

Они переглянулись и выпили.

Огонь в камине вытянулся тонкими языками и посинел у основания. Джордж резко моргнул.

— Перед первым курсом, — медленно сказал он. — Мы тогда собирались в Хогвартс.

Фред побледнел.

— Мы учили разные заклятья. Чтобы уметь ответить тем, кто нас будет задирать.

— И проверяли их на Роне, — тихо сказала Молли.

Близнецы молчали.

— Мы снимали, — сказал Джордж. — Честно, снимали. Каждый раз.

— Кроме одного раза, — прошептал Фред. Теперь он выглядел совсем по-детски.

— Кажется, мама позвала ужинать, — сказал Джордж.

— Да, — угрюмо добавил Фред. — Мы решили, что потом снимем, после ужина.

— А потом забыли, — сказал Игнатиус.

Джордж закрыл глаза.

— Да.

Они посмотрели на Молли, потом на дверь, за которой где-то наверху спал Рон. В старой серебряной пластине над камином орлиное крыло снова чуть дрогнуло, и оба близнеца вздрогнули, как от пощёчины.

— Мы не знали. Мы правда не знали, что оно осталось.

— Мы бы сняли, — быстро и хрипло сказал Фред. — Мы бы сняли, если бы вспомнили.

Молли не кричала. От этого близнецам стало только хуже.

— Три года, — сказала она. — Три года ваш брат ходил с этим.

Джордж сглотнул.

— Мы ему скажем.

— И извинимся, — добавил Фред. — Не так, как обычно. По-настоящему.

Когда близнецы, понурившись, вышли, в гостиной стало совсем тихо. Игнатиус налил себе чаю.

— Вот почему я говорил тебе о Предателях крови, Артур.

Артур вздрогнул.

— Ты хочешь сказать, это я виноват?

— Я говорю не о вине, — сухо ответил Игнатиус. — Я говорю о результате. Дом, отрезанный от алтаря, Хранителя и силы рода, становится слабее. Люди в таком доме чаще промахиваются. Чаще не доводят дело до конца и делают глупость на ровном месте. Близнецы не желали Рону зла. Они ошиблись.

Артур опустил голову.

— Мы должны были заметить.

— Да, — сказал Игнатиус. — Но вы жили в доме, где слишком многое идёт вкривь и вкось и считается обычным. Сначала чашки падают, потом стены проседают, потом ребёнок три года носит на себе заклятие. И это не всё. Рон рассказал своей бабушке про крысу-анимага.

Молли резко подняла глаза.

— Что?

Артур ей об этом не рассказывал.

Игнатиус рассказал ей в двух словах. Молли встала и выпрямилась.

— Что теперь можно сделать? — спросила она, глядя отцу в глаза.

Она чувствовала себя так, как будто ей сказали, что их дом горит. Детей надо было немедленно вынести из горящего дома.

Игнатиус посмотрел на неё внимательнее.

— Прежде всего, поддержать детей, не ругать, но и не делать вид, что всё в порядке. Ну и положить их на алтарь. Надо очистить то, что можно очистить.

Молли встала.

— Веди меня к алтарю.

Артур поднялся следом, потом вновь сел. Молли не обернулась, она уже шла за отцом.

Внизу, в старой ритуальной комнате, было холодно и тихо. По краям алтаря, как всегда, лежали кипарисовые ветви, пахло лавром и миртом. Воздух был прозрачным и холодным, как на вершине скалы. Молли легла на алтарь. Знаки под её плечами загорелись один за другим: сначала тускло, как уголь под золой, потом ровнее. Где-то под камнем прошёл низкий звук, будто огромная птица провела когтем по скале.

Высоко в темноте расправились крылья, и она увидела синий отблеск над чашей, потом острый профиль, золотой глаз и тёмные крылья. Орёл не спускался к ней. Он смотрел сверху, и она чувствовала: он видел дальше, чем она могла увидеть из кухни и из бесконечного домашнего шума.

— Говори, Дочь Рода, — сказал Орёл.

Молли с трудом вдохнула.

— Я хочу помочь детям.

— Тогда смотри.

Синий огонь поднялся из чаши, и в нём проступили картины: маленькая кухня в Норе, где всё кипит, шумит, падает и теряется; детская рука тянется чуть не туда; слово срывается невпопад; шаг приходится мимо; решение выходит хуже нужного. Бесконечные мелкие ошибки, кривизна, которая день за днём съедает силу: ложка выскальзывает из пальцев, перо ставит кляксу на подписи, дверь хлопает в тот самый миг, когда ребёнок почти собрался с мыслью.

— Предательство крови не проходит бесследно, — произнёс Орёл. — Удача не любит пустого дома. Она выскальзывает из рук.

Молли закрыла глаза, но картины продолжали возникать перед её глазами: Перси, который слишком рано стал взрослым и держал спину так прямо, будто иначе дом рассыплется; близнецы, у которых веселая ловкость часто переходила в безответственность; Рон, на которого липло дурное, как грязь на сапоги; Джинни, самая младшая в доме, где силы уже не хватало на всех.

У нее задрожали губы.

— Это можно исправить?

Орёл долго смотрел на неё ясным, беспощадным взглядом.

— Можно вернуть детям связь с сильной кровью матери.

Молли лежала неподвижно. Эти слова били точнее любого упрёка, потому что в них не было злости.

— Да, пожалуйста!

— Тогда я тебя очищу.

Синее сияние поднялось из огня светильника, вытянулось тонкой дугой и коснулось ее. Молли резко вдохнула. Казалось, из неё вытаскивали годы усталости, суеты, обид, вечной нехватки денег, вечной нехватки рук, вечного “потом”, “когда-нибудь”, “и так сойдёт”. Из её магии поднималась тёмная пыль: осадок вечно недостаточно налаженного быта, поспешных решений, привычки закрывать дыру ладонью и бежать к следующей. Пыль поднималась тонкими спиралями и сгорала в синих лучах.

Молли открыла глаза и заметила, что её мысли стали непривычно ясными.

— Спасибо тебе, Хранитель. Я приведу к тебе детей. Они не вернутся обратно в кривизну.

Когда Молли поднялась с алтаря, лицо у неё было белое, глаза сухие и очень ясные. Игнатиус подал ей руку.

— Ну что?

Молли встала твёрдо.

— Папа, можно мне и детям пожить у вас?

— Да, — сказал Игнатиус.

Когда Молли вернулась в гостиную, Артур всё ещё стоял у камина. Он обернулся сразу, и по его лицу она поняла: он уже боялся того, что она скажет.

Молли подошла к нему и спокойно сказала:

— Я не позволю, чтобы дети и дальше жили с этой кривизной, Артур. Ты не виноват, но и они не виноваты.

Он побледнел.

— Молли…

— Я и дети останемся в доме Прюэттов. Рону и близнецам нужно очищение. Остальных тоже проверят.

Артур молчал. Молли посмотрела на него прямо.

— Артур, если ты нас любишь, подумай, как избавиться от статуса Предателя крови.