The Blinding Lights (гет)

От лица Рэя

Мороз ударил под самое утро среды — сухой, злой, без единого дуновения ветра. Термометр на дощатой веранде отцовского дома показывал двадцать два по Фаренгейту: на такой температуре туман с ущелья не стелется белой пеленой, а мгновенно замерзает в воздухе мелкой, колючей стеклянной крошкой.

Я прогревал "Форд" минут двадцать. Стрелка температуры двигателя уже поднялась до рабочей зоны, печка выдувала в салон упругий, сухой жар, пахнущий нагретой жестью и старой обивкой, а я всё не трогался с места. Скребком методично, до прозрачного скрипа вычистил ветровое стекло от толстой корки ледяной крупки.Металлический термос с двойной порцией крепкого кофе встал в паз между рычагами. Рядом лег промасленный бумажный пакет из пекарни — два больших рогалика с корицей, которые я забрал у Бауэра ровно в четверть седьмого, пока тот только выкатывал первый противень.

К ее забору у реки я подкатил без двух минут семь. Единственный свет шел из кухонного окна коттеджа — желтый, неровный квадрат. "Плимут" Алекс стоял под навесом, наглухо укутанный белым инеем; тонкая корка наледи на его крыльях блестела, как чешуя. По серпантину на этой старой заднеприводной барже сегодня не поднялся бы даже самоубийца.

Дверь дома отворилась ровно в семь..Алекс вышла в своем неизменном темно-синем городском пальто. Шарф затянут под самый подбородок, тяжелая кожаная папка с архивными материалами дела 1973 года прижата локтем к боку, лицо прямое, неживое от холода. Она сбежала по обледенелым ступенькам быстро, легко поймав равновесие, подошла к высокой подножке пикапа и взялась за ручку.

— Утро, детектив, — негромко произнес я, придерживая тяжелую дверь изнутри, чтобы ее не рвануло ветром.

Это "утро" прозвучало глуховато, тепло и как-то по-свойски просто, без казенного столичного политеса. Я ловил себя на том, что уже который день подряд сбрасывал это дежурное "доброе", оставляя лишь самую суть — словно между нами исчезла необходимость держать формальный строй.

Алекс скользнула на пассажирское сиденье, хлопнула дверью, и в тепло салона ворвался запах вымерзшей хвои и речной воды.

— Доброе утро, Рэй.

Она сразу обернулась и аккуратно положила пухлую архивную папку назад, на узкое заднее сиденье, освобождая руки, затем протянула ладони к решетке обдува, ловя горячий поток, и я заметил, как тонко, едва уловимо дрожат кончики ее пальцев. Не от мороза — она только что вышла из теплого дома, — внутри нее звенела та самая тугая, натянутая до звона струна, которая бывает перед тяжелым боем, когда всё уже решено и обратной дороги нет.

Я сдвинул термос ближе к ней, снял пластиковую крышку и наполнил ее до краев:

— Пейте. Обжигает, осторожнее. До схрона сорок минут по перевалу, дорожники еще не сыпали соль.

Следом я пододвинул к ней шуршащий пакет из пекарни, слегка развернув промасленный край:

— И съешьте рогалик, детектив. У Бауэра они еще горячие. На голодный желудок там делать нечего.

Алекс на секунду замерла. Опустила глаза на пакет, чуть нахмурилась — на мгновение попыталась выставить дежурный отказ. Но спорить со мной в кабине сейчас было бессмысленно, и она это поняла. Без лишних слов отломила край рогалика с хрустящей коричной коркой, медленно сжевала, запивая обжигающим черным кофе, и чуть прикрыла глаза:

— Спасибо, Рэй.

Больше мы не проронили ни слова до самого поворота в лесную теснину.

Лесной схрон Крэйна в сером предрассветном свете выглядел еще более глухим и зловещим. На насыпи из черного шлака темнел капитальный сруб под рубероидом, наглухо затянутый черной гидроизоляционной пленкой по окнам.

По периметру у осыпи уже стояли две машины дорожной службы округа и тяжелый фургон криминалистов с эмблемой Ольстера. Люди не курили у машин и не переговаривались. Мужики-дорожники в толстых брезентовых робах и защитных очках топтались у входа, держа наготове две тяжелые бензопилы с широкими алмазными дисками по бетону и ящик со стальными клиньями.

Воздух вокруг пах бензиновым выхлопом, сырой известью и тишиной — той особой, кладбищенской тишиной, которая повисает над местом, куда людям заходить не следует.

Билл ждал нас у распахнутых железных створок подвала. Его халат был наглухо застегнут под горло, роговые очки запотели, а в руках он держал деревянный планшет с чистыми бланками протоколов первичной эксгумации.

— Алекс, Рэй, — он коротко кивнул нам обоим, голос прозвучал глухо. — Прожекторы завели от генератора, вентиляционный короб пробит. Внутри сухо. Мы отбили уровень.

Мы спустились по обледенелым ступеням в нижний технический ярус — в тот самый бетонный подвал, где Крэйн держал Карен. Там стоял ровный гул выносных галогеновых ламп. Резкий белый свет безжалостно обнажал дальний тупиковый угол под старыми чугунными задвижками водосброса. Пол там был кустарно поднят почти на десять дюймов. Серый самодельный раствор лежал неровными буграми, поверх него угадывались обрезки ржавой арматурной сетки и гранитный щебень. Похоже, Крэйн заливал этот угол второпях, маскируя выемку в полу под защиту фундамента от грунтовых вод.

Алекс остановилась в трех шагах от меловой разметки. Она не сняла перчаток, не расстегнула пальто. Стояла прямо, заложив руки в карманы, и смотрела в пол — так смотрят на часовой механизм бомбы, у которой вот-вот истечет таймер. Я сделал полшага в сторону, встав у ее правого плеча — не нарочито, просто перекрывая угол обзора, чтобы отсечь взгляды рабочих и принять на себя первый удар того, что сейчас поднимется из-под камня.

— Начинайте, парни, — глухо скомандовал Билл.

Старший дорожник дернул шнур стартера. В замкнутом бетонном пространстве взревел двухтактный мотор бензореза — визгливый, металлический вой ударил по барабанным перепонкам, отражаясь от монолитных стен. Алмазный диск коснулся бетона. В стороны брызнул сноп коротких оранжевых искр, и подвал мгновенно заволокло белой, едкой известковой мутью. Пахло жженым кремнием, паленым маслом и мертвым камнем.

Диск врезался глубже. Рабочие вели рез по заранее нанесенным белым линиям, разрезая плиту на квадраты. Вой пилы заглушал любые звуки; мелкая пыль оседала на бровях, на воротнике Алекс, на стеклах ламп, превращая лица людей в серые гипсовые маски.

Я не смотрел на лезвие. Мое внимание было направлено на Алекс.Она не сделала ни шагу назад, не поморщилась от едкого известкового чада. Человек со стороны решил бы, что она застыла соляным столбом: ни жеста, ни звука, руки спрятаны глубоко в карманы. Но я стоял у самого ее плеча и видел то, чего не заметил бы никто другой в этом подвале. Она не отшатнулась от летящей известки. Наоборот — едва заметно, на какую-то долю дюйма, качнулась всем телом вперед, навстречу визгу пилы, словно не могла позволить себе опоздать хотя бы на секунду. Черты ее лица мгновенно заострились, на висках проступила бледная, натянутая кожа, Алекс вся превратилась в сплошной натянутый нерв.

— Глуши! — махнул рукой Билл.

Мотор захлебнулся и смолк. В навалившейся звонкой тишине было слышно только, как тяжело дышат сквозь респираторы рабочие. Двое парней загнали в свежий пропил стальные клинья. Удар кувалды — глухой, вибрирующий звук, от которого заломило в зубах. Еще удар. По плите с сухим, отчетливым треском, похожим на выстрел, побежала диагональная трещина.

— Ломы давай, — хрипнул дорожник.

Стальные рычаги со скрежетом уперлись в скол. Четверо здоровых мужиков навалились всем весом, вздувая жилы на шеях. Бетонный пласт застонал, оторвался от подложки и с тяжелым чавкающим звуком подался вверх. И в эту секунду из-под плиты вырвался воздух. Это не было запахом свежего тлена — девять лет стерли всё органическое. Но это был запах склепа: ледяной, затхлый дух вечной темноты, сырой щелочи, истлевшей шерсти и пыли, от которого у меня перехватило дыхание, а к горлу подкатил тяжелый, горький ком.

Один из дорожников отшатнулся в сторону, судорожно сорвал респиратор и прижал ладонь ко рту, глядя в пол круглыми от шока глазами. Второй замер с ломом в руках, не в силах опустить взгляд.

— Отойдите, — негромко, но свинцово произнес Билл.

Он опустился на колени прямо в серую бетонную крошку, положив рядом деревянный лоток с кистями и пинцетами. Смахнул широкой бархоткой слой щебня. Под поднятым монолитом лежал слежавшийся пласт речного гравия. А сквозь него проступало то, о чем никто из присутствующих не хотел говорить вслух.

Рваный край выцветшей, некогда темно-синей фланелевой ткани. Тонкая металлическая пряжка девичьего ремня, покрытая зеленым налетом окиси. И рядом — узкая, хрупкая кость предплечья, серая от времени, уходящая под следующий пласт.

В подвале стало нечем дышать. Никто не вскрикнул, не выругался. Мужики-работяги, привыкшие валить вековые сосны и ворочать грейдерами скалы, стояли белые как мел, опустив руки вдоль тела. В этой неподвижности не было зрелища — в ней была только абсолютная, необратимая, страшная пустота оборванной юной жизни. Билл аккуратно смахнул еще горсть гравия чуть правее:

— Здесь... второй контур.

Он не стал договаривать. Под слоем песка и битого камня четко обозначались два анатомических центра: две черепные коробки, зафиксированные в известковой толще, две пары перекрещенных берцовых костей. И всё.

Дальше задвижка упиралась в глухую коренную породу. Никаких пустот. Никаких следов третьей выемки.

— Двое, — тихо, почти одними губами констатировал Билл, не поднимая головы от земли. Его рука с кистью замерла в воздухе. — Третьей здесь нет, Алекс.

Я быстро повернулся к ней.Алекс стояла, не шевелясь. Ее лицо не дрогнуло, но цвет кожи стал серым, как известковая пыль на ее рукавах. Зрачки расширились, заполнив почти всю радужку; она смотрела на этот истлевший синий лоскут фланели с такой запредельной, беззвучной болью, что у меня самого внутри всё сжалось в тугой ледяной узел.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать Биллу по протоколу, но воздух не пошел в легкие — из груди вырвался лишь сухой, спазматический звук. Она качнулась назад, всего на полдюйма, теряя опору под каблуком ботинка.

Я шагнул вплотную, перехватил ее под локоть жестко, зафиксировав всем своим весом, и осторожно, но непреклонно вынул из ее сведенных пальцев чистый бланк ведомости:

— Я заполню протокол первичного осмотра, лейтенант.

Она подняла на меня глаза — темные, пустые, в которых плескался весь этот ад.

— Рэй, я должна... — ее голос сорвался на шепот.

— Вы ничего не должны, лейтенант, — я не повысил тона, но вложил в эти слова всю силу, какая у меня была, закрывая ее плечом от застывших у стены дорожников. — Всё зафиксировано. Эксперты забирают квадрат. Билл здесь закончит без нас. Идите наверх. Садитесь в пикап. Печка работает. Я сам всё запишу, лейтенант.

Она смотрела на меня секунду — долгую, как вечность. Затем медленно, едва заметно кивнула, развернулась и пошла к лестнице — прямая, не сгибая спины, шаг за шагом поднимаясь из этого склепа наружу, на мороз.

Когда мы вернулись в контору шерифа, в дежурке стоял плотный табачный чад. Новости по долинам Ольстера разлетались быстрее телетайпа: дорожники уже успели перекинуться словами со своими, и дежурные на посту знали, что именно мы подняли из-под пола в лесу.

У кофейника стоял Гарриган. На днях он цедил сквозь зубы в курилке, что городской лейтенант приехала сюда за двойным окладом по выслуге и "золотыми" сельскими надбавками штата. Но когда Алекс прошла мимо него к кабинету Бёрка — прямая, наглухо застегнутая, с пепельным лицом и известковой пылью на рукаве пальто, — Гарриган даже не попытался вставить свою обычную ядовитую шпильку. Он молча сделал шаг назад, уступая дорогу, и отвел глаза в пол.

От лица Алекс

В кабине "Форда" пахло бензином, нагретым железом и остывающей печкой. Я сидела, прижавшись виском к обледенелому стеклу пассажирской двери, и меня колотила мелкая, глухая внутренняя дрожь. Это был не холод двадцатиградусного мороза — в салоне стояло плотное тепло. Это была чистая физиология, запоздалая реакция организма на то, что только что открылось под ломами.

Больше десяти лет службы. Выезды в Бронкс, ночные дежурства, зарезанные сутенеры, трупы из Гудзона. Я привыкла закрывать эмоции на глухой засов, в департаменте я научилась не показывать слабости, чтобы ни один мужлан не посмел бросить снисходительное "баба в погонах".

Но это было другое. Девять лет назад это дело не было моим. Я не вела его официально — мне никто не поручал объединять глухие висяки в провинциальных округах, и никто в департаменте меня за них не упрекал. Это была лишь моя догадка, пыльная папка, к которой я возвращалась в свободные дежурства. Я не жила этим каждую бессонную ночь, у меня хватало текущей городской грязи.

На первых порах надо мной просто посмеивались. Старые детективы снисходительно хмыкали в курилке: "Флэнаган опять носится со своими лесными призраками из Кэтскиллса. Успокойся, Алекс, у тебя по Сороковой улице три трупа за выходные, оставь фермерам их сосны".

Посмеялись — и благополучно забыли. И я замолчала. Заткнулась.Засунула эти выцветшие карточки на самое дно архива и с головой ушла в бесконечную городскую мясорубку. Я не думала о них каждую ночь, не строила из себя героиню-одиночку. Жизнь брала свое. Разве что с Ником мы иногда возвращались к этой теме по вечерам — не в рамках официального следствия, конечно, а просто как два копа за стойкой бара или у него дома. Крутили версии, сопоставляли даты, спорили над картой штата. И Ник был единственным в департаменте, кто тогда не крутил пальцем у виска, а всерьез считал, что в моих подозрениях есть здравое зерно.

Но сейчас, когда под алмазным диском обнажилась детская синяя фланель... меня накрыло с головой.

Этим девочкам в семьдесят третьем было семнадцать-восемнадцать. Столько же, сколько сейчас Деклану, моему неугомонному младшему брату, который курочит радиолы на кухне в Квинсе и спорит с матерью. Дети. Совсем еще дети, замурованные в темноте под слоем щебня...

В горле встал горький, удушливый ком от еще одной мысли, которая накрывала следом — холодной, беспощадной, выученной за годы службы. Экспертиза. Завтра к полудню Билл сопоставит снимки челюстей, разложит по лоткам фрагменты костей и поставит на формулярах круглую синюю печать. И тогда начнется самое страшное.

Кто-то должен будет поехать к их семьям.

Найти постаревших за девять лет родителей, постучать в крашеную дверь где-нибудь в тихом поселке округа, снять фуражку на пороге и сказать вслух то, после чего жизнь в этом доме остановится навсегда. Девять лет эти люди хоронили себя заживо, вздрагивали от каждого телефонного звонка, молились и, наверное, втайне надеялись на чудо. А полиция придет и заберет у них даже эту призрачную, спасительную надежду, оставив взамен лишь коробку с выцветшей синей фланелью и сухой протокол опознания.

Даже если это сделает Бёрк или окружной пастор, а не я сама, легче от этого не становилось. Это мы подняли сегодня камень. Мы выпустили эту правду наружу. И от нее уже невозможно было отгородиться никакими параграфами устава.

Хлопнула водительская дверь. В кабину сел Рэй, принеся с собой запах сырой извести и морозного ветра. Он включил передачу и плавно вывел тяжелый пикап на колею. Первые мили две мы ехали в густой, свинцовой тишине. Слышно было только, как мерно гудит мотор, шуршит мерзлый гравий под шинами да сухо посвистывает заслонка печки, выдувая горячий воздух в ноги.

Я сидела неподвижно, упершись взглядом в стену заиндевевших сосен за стеклом, и изо всех сил держала дыхание ровным — боялась шелохнуться, чтобы не выдать ту самую предательскую внутреннюю дрожь, которая всё еще ходила под ребрами.

Рэй вел машину молча, но я сидела на соседнем сиденье и физически ощущала его напряженное внимание. Я смотрела прямо перед собой, но боковым зрением отчетливо видела, как он поворачивает голову от дороги. Раз скосил взгляд в мою сторону, проверяя, как держусь, заколебался, не решаясь заговорить. На крутом изгибе серпантина повернулся снова — уже дольше, открыто, задержавшись взглядом на моих пальцах, сжимающих ткань пальто.

Он пытался держать уставную дистанцию, давать мне то самое спасительное пространство, но на третьей миле, когда дорога выровнялась вдоль замерзшего ручья, всё-таки не выдержал. Сбавил скорость перед мостом, перехватил руль левой рукой, повернулся ко мне корпусом и негромко, глуховато спросил:

— Как Вы, лейтенант? До участка дотянете?

Я медленно сглотнула вязкий ком в горле, заставила онемевшие губы разомкнуться и повернулась к нему. Постаралась вложить в голос максимум той трезвой жесткости, на которую только была способна:

— Всё нормально, Рэй. Правда. Дотяну. Спасибо.

Рэй внимательно вгляделся в мое лицо — еще секунду, словно взвешивал правдивость моих слов на внутренних весах. Затем коротко, с облегчением выдохнул через нос, вернул обе руки на руль и нажал на газ:

— Хорошо. Если станет дурно — только скажите, я прижмусь к обочине.

В конторе шерифа рабочий ритм накрыл нас с головой, не дав времени на передышку. И это было спасением.

Тот ледяной ужас склепа, запах сырой щелочи и вид детской кости под пластом гравия никуда не исчезли. Они давили на сознание тяжелой, свинцовой плитой. Но человеческая психика устроена так, что в состоянии шока ей нужна не жалость к себе, а жесткая внешняя опора. Моей опорой всегда был протокол.

Когда перед тобой ложатся пожелтевшие формуляры, когда нужно четко формулировать бюрократические запросы — мозг рефлекторно переключает тумблер. Рацио вытесняет эмоции. Фокус внимания смещается с немого человеческого горя на сухую, расчетливую следственную математику.

Тяжесть внутри осталась — глухая, ноющая, ни о каком облегчении или веселье не могло быть и речи. Но тупая боль отступила, уступив место холодной собранности. Пока пальцы перебирают карточки розыска, пока карандаш чертит линии на инженерной карте, ты больше не чувствуешь себя беспомощной свидетельницей детской трагедии. Ты снова следователь. Ты снова делаешь то, ради чего вообще надела этот жетон — идешь по следу того, кто сотворил это безумие.

Мы закрылись в кабинете Бёрка втроем. Шериф стоял у окна, тяжело уперев кулаки в подоконник и слушая мой доклад. На столе между нами лежали раскрытые папки 1973 года: пожелтевшие карточки розыска, фотографии улыбающихся девочек со школьного выпускного альбома и копии их детских дентальных карт.

— Билл уехал в морг Ольстера, — ровно говорила я, удерживая голос на нейтральной служебной высоте, хотя связки еще саднило от известковой пыли. — Снимки челюстей и сопоставление костных швов займут время. Раньше завтрашнего полудня официального заключения судебно-медицинской экспертизы не будет. Де-юре мы не можем вписывать их имена в чистовой рапорт. Но де-факто, шериф... возраст, остатки синей школьной формы, место захоронения. Это они. Две из трех.

Бёрк медленно повернулся. Лицо его осунулось, глубокие морщины у рта залегли темными складками:

— А третья?

— Под плитой коренная скала, — тихо отозвался Рэй от картотечного шкафа, где перебирал утренние радиограммы. — Пустот больше нет. Если Крэйн не закопал ее где-то на внешней осыпи, значит, в семьдесят третьем здесь остались только двое.

Шериф тяжело вздохнул, подошел к столу и посмотрел на меня:

— Что делаем с прокуратурой, лейтенант? Ждем Билла или выходим на связь прямо сейчас?

Я придвинула к себе раскрытую папку:

— Ждать нельзя, сэр. Мы не имеем права терять сутки. Даже если оставить в стороне идентификацию семьдесят третьего года, вскрытие несанкционированного захоронения двух человеческих тел в логове подозреваемого — это уже тяжкое преступление первой степени. Нам нужен официальный процессуальный запрос окружному прокурору Ольстера.

— Согласен, — кивнул Бёрк, доставая пачку сигарет. — Ольстер должен немедленно уведомить генерального прокурора штата в Олбани. Это развяжет нам руки на межведомственный уровень.

— А что по облаве в лесу, шериф? — спросила я. — Периметр за фермой Холбрука держится?

— Труперы закончили дневную проческу квадрата до сумерек, — Бёрк выдохнул дым в форточку. — Нашли брошенный кусок брезента и две пустые консервные банки у ручья на дне распадка. Ночью в скалы никто не полезет — ущелье мертвое, людей перекалечим. Патрули держат ночные пикеты на трассе сорок два и старом тракте. Если он ранен, холод его доконает, но наглухо закрыть сорок квадратных миль леса силами двух округов невозможно: в камнях сотни расселин, он мог просочиться к западному хребту.

— А по родне Крэйна? — я подняла на него взгляд. — Мы смотрели архивы загса еще на прошлой неделе. Удалось выжать что-то новое? Куда он побежит, если вырвался из кольца?

Бёрк криво усмехнулся и бросил на стол серую канцелярскую карточку:

— Гарриган сегодня с утра перетряс налоговый реестр и архив актов округа за сорок лет. Ты же знаешь, какой он въедливый, если вцепится — до костей доскребет. Так вот: пусто. Крэйн — стопроцентный невидимка. Дед-лесоруб умер в семьдесят первом, дом в лесу числится на балансе чисто по инерции. Мать похоронили в больнице Кингстона еще в шестьдесят девятом, отец бросил семью и растворился на угольных карьерах Пенсильвании тридцать лет назад. Ни братьев, ни сестер. В ведомостях курорта "Блу Скай" в графе экстренной связи у него стоял жирный прочерк. Ни жены, ни детей, ни любовниц. Была какая-то двоюродная тетка в Джерси, но Гарриган пробил по телефонной книге Ньюарка — померла еще в начале семидесятых. Счета закрыты в семьдесят девятом. Он одиночка, Алекс.

— Значит, он рассчитывает только на глухие норы, где есть коммуникации, — подал голос Рэй от стеллажа. — На автономные технические точки.

— Именно, — я развернула на столе инженерную карту округа. — Смотрите сами, шериф. Осень семьдесят девятого: курорт "Блу Скай" опечатывают. Крэйн исчезает из всех ведомостей и баз округа. Официально он безработный. Но он не бродяжничает, не сидит в тюрьме. В восемьдесят втором или даже раньше он возвращается сюда с деньгами, с подготовленным бункером и запасом консервов. Где специалист по котлам высокого давления и сложной гидравлике мог работать без лишних вопросов три года?

— Город, — глухо бросил Рэй. — В наших лесах такой спец никому не нужен, лесопилки закрывались одна за другой. А гидросистема у нас одна на весь штат.

— Кэтскиллский акведук, — я провела пальцем по толстой синей линии на карте. — Сто двадцать миль тоннелей и резервуаров от Ашокана через Уэстчестер, водохранилища Кротон и Кенсико — прямо в трубы пяти боро Нью-Йорка. Это единый организм. Если Крэйн уходил на юг по своей специальности, он осел на подрядных организациях Департамента водоснабжения Нью-Йорка.

Бёрк выпустил струю сизого дыма, глядя на меня с прищуром:

— Официальный запрос через Олбани в городские службы будет ползти по канцеляриям до следующего понедельника, Алекс. Бюрократы в Сити Холле пальцем не пошевелят без гербовых печатей.

— Знаю, шериф. Поэтому я прошу Вашего разрешения задействовать неофициальный канал. В Убойном отделе Манхэттена у меня есть надежный человек. Тот самый, который в выходные координировал для нас перехват через патрули штата. Если вы дадите добро, я свяжусь с ним сегодня вечером. Пусть он начнет неофициально трясти городские архивы водоканала и поднимет нераскрытые дела по пропавшим девушкам в районах городских резервуаров за семьдесят девятый — восемьдесят первый годы.

Шериф помолчал несколько секунд, затем махнул рукой:

— Действуй, Флэнаган. Лишний ствол и умная голова в городе нам сейчас не помешают. Пиши прокурору, а парню своему в Манхэттене звякни без протокола.

Бёрк вышел к селектору в дежурку. Я осталась за столом одна, машинально перебирая бланки, и на какую-то секунду позволила себе закрыть глаза, уронив тяжелую голову на ладони. Виски ломило невыносимо. Легкий стук по дереву заставил меня вздрогнуть.

На край стола опустилась большая толстостенная кружка с горячим чаем — темным, крепким, пахнущим настоящим лимоном, а не казенной пережженной кофейной бурдой. Рядом лег горячий, плотно завернутый в чистую вощеную бумагу сэндвич с запеченной говядиной и расплавленным сыром.

Я подняла глаза. Рэй стоял напротив, спокойный, основательный, глядя на меня сверху вниз.

— Рэй, спасибо, право, не стоило... — я попыталась отодвинуть тарелку. — У меня кусок в горло не лезет, правда.

— До ночи еще шесть часов, детектив, — перебил он меня мягко, но с той железной, непреклонной интонацией, против которой у меня не находилось ни одного служебного параграфа. — Если у Вас упадет сахар в крови и вы отключитесь прямо над запросом прокурору, а группа останется без старшего следователя. Поешьте. Это приказ помощника шерифа, отвечающего за тыловое обеспечение.

Он не стал дожидаться ответа — развернулся и ушел к своему столу подшивать карточки. А мне ничего не оставалось, кроме как развернуть хрустящую бумагу. Сэндвич был обжигающе горячим, сыр тянулся, и стоило мне сделать первый укус, как тело с запоздалой жадностью отозвалось на еду, напоминая, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.

Домой, в коттедж у реки, я добралась в девятом часу вечера. Едва повернув ключ в замке и войдя в темную прихожую, я прислонилась лбом к холодной двери. Организм, державший ресурс весь этот бесконечный день, дал резкий, предательский сбой. К горлу подкатила густая, удушливая волна тошноты — желудок сжался в тугой, болезненный ком, воздух застрял в легких.

"Только не это. Дыши. Держись", — приказала я себе сквозь стиснутые зубы.

Я шагнула в темноту кухни, наугад нащупала кран и выкрутила вентиль ледяной воды на полную. Сорвала с крючка жесткое вафельное полотенце, сунула его под ледяную струю, до ломоты в пальцах выжала ткань и с силой прижала к пылающему лицу, ко лбу, к пульсирующим вискам. Ледяная вода обожгла кожу, заставив рефлекторно сделать глубокий, судорожный вдох. Тошнота медленно, неохотно отступила, оставив во рту горький металлический привкус.

И вот тогда меня прорвало. Силы кончились разом, будто из меня выкачали воздух. Ноги подкосились, и я сползла по гладким бревнам стены прямо на крашеный дощатый пол, прижав мокрое полотенце к глазам.

Слезы полились сами — горячие, злые, смывающие въевшуюся в ресницы известковую пыль и многочасовое напряжение. Я не билась в истерике, не кричала. Я плакала тихо, до ломоты в ребрах и глухих спазмов в груди, свернувшись на холодном полу темной кухни. Плакала по тем двум безымянным девочкам, которым было почти столько же, сколько Деклану. По застывшему взгляду Карен. По своей собственной немоте перед вскрытой могилой, когда мой начищенный жетон и годы выслуги оказались бессильны вернуть хотя бы одну оборванную детскую жизнь.

Я просидела так долго, пока озноб от пола не начал пробирать сквозь шерсть свитера, а слезы наконец не иссякли, оставив внутри лишь звенящую, стерильную пустоту. Нужно было вернуть контроль.

"Хватит, — жестко сказала я себе, вытирая мокрые щеки. — Соберись. Если ты сейчас начнешь жалеть себя и утонешь в этой боли, никому лучше не станет".

Я поднялась, дошла до нижнего шкафчика буфета и достала тяжелую граненую бутылку настоящего шотландского скотча, который привезла с собой из города. Память услужливо подкинула вечер двухлетней давности. Манхэттен, Адская Кухня, полутемный ирландский паб, куда Ник приволок меня после страшного опознания на пирсе. Я тогда точно так же дрожала и пыталась доказать всем, что я железная. Ник тогда молча выставил из-за стойки зевак, плеснул мне в стакан на два пальца чистого торфяного виски и добавил из кувшина ровно чайную ложку холодной воды:

— Никакой содовой, Флэнаган. И никакого льда — лед убивает аромат. Небольшая капля воды разрушает поверхностное натяжение, освобождает эфирные масла, и скотч раскрывается. Пей маленькими глотками. Медленно. Это лекарство, душа моя, а не пьянка.

Я налила темный янтарь на дно бокала. Капнула воды. Сделала один медленный, обжигающий глоток. Дымный, тяжелый торфяной вкус разлился во рту, прокатился по пищеводу и мягким теплом ударил в солнечное сплетение, разжимая тугой железный узел под ребрами. Руки перестали дрожать. Я подошла к телефону на стене, сняла тяжелую бакелитовую трубку и заказала у телефонистки прямой номер квартиры Ника. В доме было тихо, только в печи мерно потрескивали сосновые поленья. Я стояла в полутемном коридоре, прижимая трубку к уху плечом и грея пальцы о край шерстяного свитера.

— Ник, ты только не зарывайся в это с головой прямо сейчас, — голос мой звучал глухо, сказывалась навалившаяся за день тяжесть. — Билл только завтра к обеду закончит с челюстями и снимками. Вдруг под плитой вообще чужие кости? Вдруг это не семьдесят третий год? Не хватайся за всё подряд из-за одной моей догадки.

— Брось, Алекс, — сквозь легкое шипение междугородней линии раздался знакомый баритон. На заднем плане глухо стукнула зажигалка "Зиппо". — Твои догадки редко бывают ошибочны. Я бы сказал, практически никогда. Если ты говоришь, что этот Крэйн работал на высоком давлении и в семьдесят девятом испарился из округа — значит, он вполне мог осесть на наших резервуарах. Я с утра отправлю парня в архив водоканала, пусть поднимет ведомости смен по Кротону и Кенсико. Даже если под вашей плитой лежат не те девочки, этого типа в наших краях проверить лишним не будет.

— Слушай, Ник, — я сделала паузу, вспоминая вчерашний допрос в реанимации. — Еще одна деталь. Он по паспорту Уолтер Крэйн. Но девочке, которая спаслась из его бункера, он назвался Дэвидом. Маньяки редко выдумывают себе десятки новых имен на ходу — слишком велик риск сбиться при первой проверке дорожного патруля. Обычно они держатся за два-три привычных: имя умершего родственника, второе крестильное имя, девичья фамилия матери. Пробей по подрядчикам не только Уолтера Крэйна. Глянь имя Дэвид Крэйн, или Дэвида с фамилией его матери, Харпер. Мало ли, где он мог расписаться в журнале смен.

— Принято, — голос Ника стал по-деловому цепким. — Дэвид Крэйн, Дэвид Харпер... Зацепка хорошая, сузит круг среди сотен слесарей. Я пробью.

— Спасибо, Ник.

Он помолчал пару секунд, перекладывая трубку в другую руку, и сменил тон на привычный, расслабленный:

— Да ладно тебе, солнце, "спасибо" в стакан не нальешь. Я, кстати, во вторник забегал к твоим в Квинс. Деклан опять раскурочил полкухни своими железками, а миссис Флэнаган напекла черничных пирогов и чуть насильно не впихнула в меня целый противень. Они скучают по тебе. Ждут к праздникам, надеются, что ты не останешься зимовать в своих лесах.

Ник коротко хмыкнул, и в этой короткой паузе сквозь треск проводов его голос вдруг потерял всю напускную иронию, стал ниже, глуше:

— И... знаешь... Я тоже скучаю.

Слово повисло в воздухе, простое и неожиданно веское. Я замерла, глядя на темные бревенчатые стены прихожей. В горле перехватило дыхание, и я не сразу нашла слова, в которых не было бы ни фальши, ни лишней надежды:

— Ник...

Он почувствовал эту заминку моментально — слишком хорошо знал мои повадки и защитные реакции, чтобы давить дальше. И тут же легко, привычно сдал назад, спасая разговор от неловкости:

— Ладно, молчу-молчу. Слышу по твоему дыханию: опять загнала себя в угол? Чай не пила, сэндвич в горло не лезет, на ногах с пяти утра и до сих пор сидишь над бумагами? Ты там хоть ешь что-нибудь, детектив, или питаешься исключительно злостью на весь белый свет?

Я тихо, с облегчением выдохнула, и уголок губ чуть дрогнул:

— Ем, Ник. Меня тут... регулярно заставляют есть. Не переживай.

— Вот и отлично, — в голосе О’Коннора снова зазвучала спокойная уверенность.

— Ложись спать, Флэнаган. Завтра созвонимся после заключения твоего эксперта.

Я повесила трубку. Щелчок рычага аппарата показался неестественно громким в ночной тишине. Я прислонилась затылком к дверному косяку. В доме пахло смолой, дымом и надвигающимся ночным холодом. От слов Ника в груди разлилось привычное, теплое чувство дома — огни Манхэттена, шумная кухня в доме родителей, надежное присутствие Ника.

Но стоило мне прикрыть глаза, как перед мысленным взором почему-то встал не город и не Ник с его сигаретой. Я снова увидела запотевшее стекло кабины старого пикапа, серую известковую пыль и тяжелый, спокойный взгляд Рэя, когда тот накрыл мои пальцы ладонью и забрал протокол: "Садитесь в кабину, лейтенант. Я сам всё запишу".