Кукловод (джен)

Света спускалась по лестнице, не оглядываясь, будто за ней гнались. Её шаги отдавались глухим эхом в пустом подъезде, а в ушах ещё звенел голос Чиро: «Здесь никого не было». Она не верила ему. Не могла. Но и не могла объяснить, что произошло на крыше. В кармане куртки дрожал телефон — три пропущенных вызова от Лацио, но она не стала отвечать. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. Ветер, пробиравшийся через щели в окнах, трепал её волосы, словно пытаясь что-то шепнуть на ухо. Она сжала куртку tighter, чувствуя, как под кожей ползёт страх. Не страх за себя. Страх за тех, кто рядом.

На площадке третьего этажа она замерла. У пакета с продуктами, который Чиро забрал из её рук, лежал её пистолет. Тот самый, который превратился в банан. Теперь он был здесь — чёрный, холодный, с царапиной на рукоятке, которую она сама оставила, когда роняла его в прошлом месяце. Света подняла его, провела пальцем по металлу. Он был реален. Значит, и Кукловод был реален. Значит, она не сошла с ума. Ещё нет.

Она положила пистолет в кобуру, подхватила пакет и вышла на улицу. Палермо ещё только готовился к Хэллоуину, но атмосфера уже изменилась. На узких улочках, где раньше торговали оливками и лимонами, теперь стояли прилавки с тыквами, масками и фонариками. Дети в костюмах бегали между ног прохожих, смеясь и крича «сладость или гадость!», даже несмотря на то, что праздник был ещё через два дня. В воздухе витал запах жареных каштанов и корицы, смешанный с солёным ветром с моря. На стенах домов появлялись свежие надписи — кто-то уже начал украшать город: паутины из белой ткани, силуэты летучих мышей, тыквы с вырезанными улыбками. Кто-то приколол к двери соседского дома картонного призрака, который шевелился от ветра, как будто пытался сбежать. Света шла мимо, не обращая внимания, но каждый поворот казался ловушкой. Каждая тень — маской.

Её квартира находилась в старом доме на окраине центра, в трёхэтажном здании с облупившейся синей штукатуркой. Внутри было уютно, но не по-домашнему. На стенах — карта Сицилии, которую она купила в первый месяц после приезда, и фотография с Пентануччо, сделанная на благотворительной акции. Он стоял рядом, держа в руках стопку бумаг, а она смеялась над его шуткой про бургеры. Теперь его улыбка казалась проклятием. На кухне — маленький стол, заваленный документами, чашка с застывшим кофе и пачка сухарей, которые она купила ещё неделю назад, но так и не доесть. В углу — книжная полка с детективами на итальянском, которые она пыталась читать, чтобы улучшить язык, но чаще брала в руки только для того, чтобы спрятать под ними служебные отчёты. На подоконнике — горшок с засохшим кактусом, подаренный Даньери в шутку: «Чтобы ты не забывала, что в Палермо тоже бывают пустыни». Теперь кактус стоял без воды, как и всё остальное в её жизни.

Света бросила пакет на кухню, не разбирая продуктов. В ванной включила воду, дождалась, пока пар заполнит комнату, и села на кафельный пол. Холод пронзил её сквозь одежду, но она не шевелилась. Смотрела в одну точку — на трещину в стене, которую давно собиралась закрыть, но всё откладывала. За окном шумел город, но здесь, в ванной, было тихо. Слишком тихо. Она закрыла глаза, пытаясь убедить себя, что это был обман зрения, галлюцинация, стресс. Но голос Кукловода звучал в голове, как запись, которую нельзя стереть. «С днём всех мёртвых!» — его слова смешались с воспоминанием о Пентануччо, лежащем на асфальте, и Даньери, который умер, думая о Жанне. Она вспомнила, как он говорил: «Ты — свет в моей ночи». Теперь ночь поглотила их всех.

Она встала, подошла к зеркалу. Отражение было бледным, с тёмными кругами под глазами. Проверила пистолет — он был на месте. Но когда она его доставала? После крыши? Перед тем, как выйти из дома Чиро? Она не помнила. Это пугало больше всего. Не сам Кукловод. Не его слова. А то, что её собственная память стала ненадёжной. Она провела ладонью по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Вода из душа всё ещё лилась, но она не слышала шума. Только тишину, которая давила на уши.

Телефон загудел в кармане. Мама. Света вздохнула и ответила, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Привет, — сказала она, садясь на край ванны.

— Света, ты как? — голос мамы был тёплым, но в нём читалась тревога. — Ты не отвечала на сообщения уже три дня. Сестра волнуется.

— Всё нормально, просто устала, — ответила она, глядя на капли воды, стекающие по стеклу душевой кабины. — Как дела у Светы?

— Хорошо, — мама замолчала на секунду, будто подбирая слова. — Только осваивается на новом месте учёбы. Ты же знаешь, ей ещё нет восемнадцати, но она уже такая самостоятельная. Вчера сама приготовила борщ, хотя чуть не сожгла кастрюлю.

Света улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз. Она вспомнила, как младшая сестра, ещё в детстве, пыталась повторить её движения, когда она собиралась на занятия. «Я буду как ты, когда вырасту», — говорила она, держа в руках игрушечный пистолет из пластика. Теперь Света боялась, что сестра действительно станет как она. Что однажды получит такой же звонок. Что тоже будет сидеть в ванной, пытаясь понять, где кончается реальность, а где начинается кошмар.

— Я рада, — прошептала она. — Передай ей, чтобы не переживала. Пусть учится.

— Ты точно в порядке? — спросила мама, и в её голосе прозвучало то, что Света боялась услышать: «Я знаю, что что-то не так». — Ты говоришь как-то странно. Как будто... тебя нет здесь.

— Да, просто завал на работе, — соврала она, сжимая кулаки. — Позвоню завтра.

Она положила трубку и упёрлась лбом в колени. В ванной было душно, пар обжигал кожу, но внутри было пусто. Она вспомнила первый день в Палермо — солнечный, шумный, полный обещаний. Тогда она думала, что здесь начнётся новая жизнь. Теперь эта жизнь рушилась, кусок за куском, и она не могла остановить падение. Она представила, как мама стоит у окна, глядя на улицу, где идёт снег, и думает: «Почему она не говорит правду?» Но как можно было говорить об этом, когда младшая сестра только начала взрослеть? Когда мама до сих пор звонила, чтобы напомнить о том, что нужно есть. Света закрыла глаза, чувствуя, как подступают слёзы. Она не плакала. Не могла. Слёзы — это слабость. А слабость сейчас убьёт её быстрее, чем пуля.

Через час она подошла к окну. Город не спал. На улице, где раньше стояли лавки с цветами, теперь висели свежие тыквы и паутины. Дети в костюмах бегали вокруг фонарей, их смех звучал как предупреждение. Где-то внизу мелькнула фигура в белой маске с чёрными ломаными линиями. Света вздрогнула, но через секунду поняла: это подросток, который уже надел костюм Кукловода. Он смеялся с друзьями, размахивая руками, как будто играя в прятки. Но в её глазах он стал Кукловодом. Она отступила от окна, сердце билось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

В той самой квартире, где ещё пахло кофе и кожей от недавнего ухода Чиро, Кукловод сидел в полумраке гостиной. Свет луны, пробиваясь сквозь шторы, падал только на него, вырезая силуэт из тени — серый костюм без единой складки, розовый галстук с едва заметными белыми кругами, белая маска с чёрными ломаными линиями, будто нарисованная дрожащей рукой. На руках — перчатки, идеально белые, без следа пыли. В правой руке он держал марионетку, вырезанную из тёмного дерева, с тонкими нитями, каждая из которых была привязана к определённому пальцу. Марионетка напоминала Свету: короткие волосы, прямая спина, даже форма пальцев повторяла её собственные.

Он не шевелил руками. Просто сидел, глядя вперёд, будто читая что-то в пустоте. Потом его мизинец слегка дрогнул — и марионетка подняла правую руку, как будто проверяя пистолет в кобуре. В тот же миг, за несколько улиц отсюда, Света действительно провела ладонью по рукоятке своего оружия, не помня, когда достала его. Кукловод усмехнулся под маской. Его безымянный палец нажал на нить — марионетка опустилась на кафельный пол, сгорбившись, как будто пытаясь спрятаться от собственных мыслей. В ванной комнате Света сделала то же самое, не отдавая себе отчёта.

Он не использовал магию. Не верил в неё. Просто знал. Знал, что в моменты стресса она всегда садится на пол, потому что кафель успокаивает. Знал, что после разговора с мамой она закроет глаза и упрётся лбом в колени, как будто пытаясь стереть воспоминания. Знал, что, подойдя к окну, она вздрогнет, увидев маску в толпе, даже если это просто подросток. Он изучил её ритуалы, как изучают партитуру — каждую паузу, каждый акцент. И теперь, сидя в тишине квартиры Чиро, он повторял за ней, как дирижёр, ведущий оркестр по нотам, написанным давно.

Его указательный палец потянул за нить — марионетка повернула голову к воображаемому окну. В реальности Света как раз отступила от своего, сердце колотилось в груди. Кукловод медленно поднял левую руку, касаясь маски у виска. Марионетка повторила жест. Света в квартире провела ладонью по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Он знал, что она это сделает. Знал, что через минуту она проверит пистолет ещё раз. И через десять — ляжет в кровать, не раздеваясь, уставившись в потолок.

Он встал, подошёл к окну, глядя на город, который уже готовился к Хэллоуину. Где-то внизу дети смеялись, размахивая тыквами. Он улыбнулся, но маска скрыла это. Завтра она придёт. Он знал. Потому что люди, как куклы, всегда следуют за нитью. Даже если думают, что идут сами.