Гермиона и Дагворт-Грейнджеры (джен)

Когда дневник погиб на гоблинском алтаре, Добби почувствовал это сразу. Тоненькая нить, через которую дневник время от времени пытался добраться до Добби, пропала. Внутри стало легче: то, что даже в Хогвартсе неделями тянуло из него силу, липло к магии, шептало и приказывало, вдруг оборвалось. Добби ещё немного просидел на кухонном полу замка, прижимая к себе уши, потом понял, что тишина настоящая.

Тёмная вещь умерла. И Добби попрощался с Хогвартсом и вернулся в Мэнор.

Люциус нашёл его у входа в малую кладовую. Добби уже не походил на существо, которое кто-то незримо душит изнутри: он снова был быстрым, собранным и готовым служить.

— Добби? — сказал Люциус. — Где ты был?

Эльф низко поклонился.

— Хозяин Люциус, Добби ушёл в Хогвартс, потому что здесь тёмная вещь не давала Добби дышать. Теперь она умерла, и Добби вернулся.

Люциус не сразу ответил.

— Какая вещь?

Добби сжал тонкие пальцы.

— Чёрная книжка, хозяин. Та, что лежала в подвале, в запертой шкатулке. Она цеплялась за Добби. Она пила магию Добби. Теперь её нет.

Люциус медленно закрыл дверь кладовой.

— Ты уверен?

Добби вздрогнул от тона, но не отступил.

— Да, хозяин. Добби был с ней связан. Если Добби говорит, что её больше нет, значит, её нет.

Это было именно то, что Люциусу требовалось услышать. Рассуждений здесь не было, но они и не требовались. Добби не строил выводов. Тёмный артефакт прицепился к его магии, и когда привязь оборвалась, Добби почувствовал это. Эльфы чувствовали такие вещи очень тонко.

Дневник был мёртв.

Люциус отпустил Добби, велел ему отдыхать, есть, спать и несколько дней не покидать Мэнор без приказа. Потом поднялся к себе в кабинет и долго стоял у окна.

На самом деле дневник стал лишь последней каплей. Люциус слишком хорошо помнил последние месяцы перед исчезновением Тёмного Лорда. Уже тогда тот всё меньше походил на человека, с которым можно иметь дело. Приказы становились резче, подозрения — нелепее. Появились наказания. Сила Лорда оставалась огромной, но рядом с ней всё явственнее проступало безумие. После его встречи с Гарри Поттером это безумие исчезло вместе с самим Лордом, и много лет Люциус позволял себе не думать, что будет, если он вернётся.

Теперь думать пришлось.

Лорд доверил ему дневник на хранение. Потом этот дневник проснулся и стал пить магию: сначала из домовика, потом и из него самого. Люциус хорошо помнил, как дневник впился в него через Метку и слабость, которая началась после прикосновения к дневнику — она тянулась пару недель и прошла за день до возвращения Добби, то есть он сам, как и эльф, почувствовал гибель проклятой тетради.

Но что это был за артефакт? Люциус не стал перебирать догадки без конца, а решил обратиться к тому, кто разбирался в тёмной магии лучше него. В тот же вечер он отправился к своему тестю — Сигнусу Блэку.

Сигнус, отец Нарциссы, давно считался в Британии одним из лучших знатоков некромантии и тёмной магии. Они с Друэллой жили в древнем красивом особняке, окружённом старым садом. Люциуса он принял в кабинете: там было сухо, прохладно и очень тихо. На полках стояли запечатанные сосуды, серебряные ларцы, связки тонких костяных пластинок, старые книги в тёмной коже.

Люциус редко бывал у Блэков. Сигнус не одобрял Тёмного Лорда и, когда тот пытался привлечь его на свою сторону, сослался на возраст и слабость. Это была удобная ложь: силы у него хватало с избытком.

Когда Белла, любимая дочь Сигнуса, поверила Лорду и в конце концов попала из-за этого в Азкабан, Сигнус ничего не сказал, но Люциус не сомневался: этого он Лорду не забыл.

Он рассказал Сигнусу о тетради, когда-то отдал ему Лорд, велев хранить её. Описал дневник: как тот лежал в подвале, как Добби вдруг начал чахнуть, как вещь цеплялась к его собственной магии, как после её гибели и эльф, и он сам сразу почувствовали облегчение.

Сигнус слушал молча, чуть опустив веки, и только один раз провёл пальцем по крышке стоявшего рядом серебряного ларца, будто проверяя какую-то мысль.

Когда Люциус закончил, Сигнус сказал ровно:

— Это, по всем признакам, был крестраж — его еще называют хоркрукс.

Слово легло в тишину кабинета сухо и тяжело. За окном шевельнулась ветка, задела стекло, и снова стало тихо.

— Что это такое? — спросил Люциус.

Сигнус посмотрел на него так, будто проверял, выдержит ли собеседник точный ответ.

— Темный якорь. Это осколок души, созданный через убийство и закреплённый в предмете. В такой предмет вкладывают огромную силу, чтобы поддерживать в осколке подобие жизни и магии. Пока якорь цел, волшебник не умирает окончательно: он остаётся привязан к миру и может вернуться. Но если твой эльф сказал, что тёмная вещь умерла, значит, связь оборвалась по-настоящему: домовики чувствуют такое лучше людей. Особенно когда вещь уже начала пить из них силу.

Люциус не шевельнулся.

— В дневнике был якорь Лорда?

— Да.

Сигнус откинулся на спинку кресла. Свет из высокого окна лёг на его сухие руки, на серебряное кольцо с чёрным камнем, на узкие костяные пластинки у чернильницы.

— Тебе велели держать у себя кусок чужой души. Пока он спит, опасность кажется далёкой. Но когда он просыпается, он начинает поглощать силу. Сначала у того, кто ближе. У домовика, если тот коснулся его магией. У волшебника, если вещь держат в доме.

— И что было бы дальше?

— Дальше он начал бы становиться всё сильнее. Такие вещи тянут магию, память, волю. А когда наберут достаточно, могут попытаться вернуть хозяина. Если бы дневник вошёл в полную силу у тебя в доме, он мог бы попробовать поднять Лорда в твоем теле.

На миг в кабинете стало ещё тише. Где-то в глубине дома глухо стукнули часы.

— В моём теле, — повторил Люциус.

— Да, — сказал Сигнус.

Люциус помолчал.

— Лорд никогда не говорил мне, что это такое.

— Конечно, не говорил, — ответил Сигнус. — Кто станет рассказывать слуге, что отдал ему на хранение собственное бессмертие и его гибель в одном флаконе.

Он поднял глаза, и в первый раз за весь разговор в его голосе мелькнуло что-то живое и острое.

— Теперь думай о другом. Если он сделал один хоркрукс, то мог сделать и ещё.

Люциус почувствовал, как холод кабинета вдруг стал очень ясным.

— Вы уверены?

— Нет, — сказал Сигнус. — Я просто слишком давно занимаюсь темными искусствами и слишком хорошо знаю, как думают люди, которые боятся смерти.

Люциус думал — уже без прежнего удобного тумана. Лорд сделал крестраж. Доверил его ему. Дневник погиб. Если Лорд вернётся и спросит о нём, Люциус будет мёртв. Если Лорд вернётся вообще, и почему-нибудь не убьет Люциуса, все равно Драко и они с Нарциссой окажутся рядом с существом, которое ещё до падения теряло остатки разума и меры.

— Сколько таких вещей могло быть сделано?

Сигнус не ответил сразу.

— Если говорить о маге с огромной силой и полным отсутствием меры, я бы сказал, от трех до семи. И каждый новый раз должен был калечить душу сильнее, особенно после того, как его рассудок уже серьезно повредился после создания первого хоркрукса.

Люциус коротко кивнул.

— Если тебе попадется еще один хоркрукс, запомни: их не берут обычные проклятия. Их может сожрать адское пламя. Их разъедает яд василиска. Их могут принять сильные алтари — гоблинские наверняка, и некоторые старые родовые тоже, если Хранитель согласится пожрать мёртвую плоть и темную магию, которая питает осколок. Тот, кто уничтожил дневник, использовал один из этих способов, — Сигнус помолчал. — А если нужна будет помощь с этим — приходи. Я помогу.

* * *

Люциус получил ответ. Не утешительный, зато ясный.

Дневник был частью механизма, который удерживал Тёмного Лорда от окончательной смерти. И если одна такая вещь была у Люциуса, другая могла лежать у того, кому Лорд тоже доверял особенно важное.

У Беллатрикс.

Она когда-то хвасталась Нарциссе, что Лорд доверил ей нечто исключительное. Тогда это звучало как её обычное торжество: фанатизм, гордость, восторг от близости к власти.

Если Беллатрикс действительно хранила хоркрукс, у Люциуса появлялось то, с чем можно идти к наиболее очевидному союзнику — единственному, который при необходимости мог защитить семью Малфоев от Лорда — к Дамблдору.

* * *

Люциус, однако, не собирался идти к Дамблдору неподготовленным.

Сведения были его преимуществом лишь до тех пор, пока оставались при нём до заключения договора. Стоило Дамблдору понять, что именно Люциус знает, — и положение менялось. Директор всегда вел себя мягко и вежливо, но Люциус не был идиотом: Дамблдор не прожил бы столько лет на вершине магической политики если бы стеснялся действовать решительно. Если он сочтёт, что цена слишком высока, он может оглушить Люциуса, вскрыть ему память легилименцией и получить всё бесплатно. Значит, прежде чем входить в кабинет директора Хогвартса, надо было закрыть свои мысли и память так, чтобы даже Дамблдор не смог взять их силой.

Через два дня Люциус был в Барселоне. Там, в старом доме за глухой стеной из светлого камня, жил дон Херардо Аларкон. Ему было триста лет, и большую часть этих трёхсот лет он занимался только одним искусством: окклюменцией.

Его помощь стоила дорого, но Люциус заплатил без торга. Деньги имели значение только до тех пор, пока их владелец оставался жив.

Три дня Люциус провёл под его чарами. Его учили не сопротивляться удару напрямую, а уводить его в шумные коридоры. Не прятать мысль под сильный замо́к, а делать так, чтобы замок был хлипким, но вёл не туда. Дневник, Беллатрикс, Лорд, Дамблдор, подвал, разговоры Нарциссы — всё это было разнесено по разным внутренним ячейкам памяти, между которыми старик поставил ложные переходы, зеркальные петли и пустые комнаты без выхода.

На четвёртый день дон Аларкон наложил внешние защитные слои.

— Это не сделает вас непроницаемым, — сказал он. — Непроницаемость бывает только у умалишенных и покойников. Но если кто-то попытается проникнуть в вашу память грубо, он увидит лишь шум, ложные связи и путаницу. А если очень умный маг попробует работать тонко, ему придётся идти очень медленно. А у вас будет время понять это и прекратить контакт.

Люциус чуть склонил голову. Этого было достаточно. Дамблдор был великим магом. Возможно, величайшим живым магом Британии. Но он был универсалом: дуэли, трансфигурация, ритуалы, политика, древние защиты, школьная власть, человеческие слабости. Он знал многое и умел почти всё. А дон Аларкон триста лет занимался лишь одним искусством. И в этом искусстве Люциус предпочитал ставить деньги на него.

Когда он вернулся в Англию, у Люциуса был товар. Была цена. Была защита памяти. Можно было идти к Дамблдору.