Иногда Хогвартс - это просто Хогвартс (джен)

Прошло несколько дней с тех пор, как миссис Норрис нашли окаменевшей. Разговоры о её участи и об открытии Тайной комнаты не стихали: в Большом зале, в коридорах, в гостиных — везде шептались, строили теории и гадали, кто мог совершить такое. Одни говорили, что это чья-то жестокая шутка, другие — что в замке завёлся настоящий монстр, третьи просто боялись и предпочитали ходить по коридорам группами.

Но Гарри заметил другое: одна первокурсница с их факультета реагировала на эти разговоры слишком остро.

Джинни Уизли сидела за столом Гриффиндора, печально глядя в тарелку, и только ковырялась в своей порции. Она и раньше выглядела подавленной и плохо ела, Гарри это заметил ещё до Хэллоуина, но теперь к её апатии и бледности прибавилось что-то ещё. Она вздрагивала, когда к ней обращались, и часто что-то строчила в чёрной тетрадке, но всегда прятала её, если кто-то к ней подходил.

— Интересно, кто мог так поступить с миссис Норрис? — в который раз за сегодня произнесла эмоциональная Лаванда Браун, а Джинни на этих словах вскочила и выбежала вон из Большого зала.

Рон, методично поглощающий сосиску, громогласно объяснил всем вокруг поведение сестры, не прекращая при этом жевать:

— Она очень любит кошек... вот и переживает.

Но Гарри был уверен, что дело не в любви к кошачьим, в его голове уже складывалась ясная картина. Первокурсница, младшая в семье и единственная девочка среди шести братьев оказывается в школе-интернате среди незнакомых детей. Она не умеет строить отношения с ровесницами. Она замкнута: сидит одна, ест одна, ходит одна, что-то постоянно пишет в дневник, который никому не показывает. И теперь остро реагирует на случившееся нападение — это гиперреакция на стресс. Возможно, она идентифицирует себя с жертвой. Кошка была беспомощной, и её "выключили". Джинни тоже чувствует себя беспомощной. Она боится, что её тоже исключат, не заметят, не защитят.

Гарри достал блокнот и записал в него:

"Джинни Уизли. Диагноз: трудности адаптации в школе закрытого типа. Сепарационная тревога. Социальная изоляция. Кризис идентичности. Форма аутотерапии: пишет в дневнике, чтобы хоть как-то преодолеть депрессию. Её подавленный вид — реакция психики на перегрузку."

Он не стал ничего говорить Рону. Рон был её братом, но он не замечал очевидного. А если бы заметил, то, скорее всего, отмахнулся бы: "Она просто переживает". Гарри нужно было поговорить с кем-то более сообразительным.

Он нашёл близнецов в их обычном месте — в углу гостиной, где они что-то колдовали над очередной коробкой с сюрпризом.

— Фред. Джордж. — Гарри сел напротив них. — Есть разговор.

— Если ты хочешь заказать партию Тошнотных Тянучек, то мы сегодня не принимаем заказы, — сказал Фред, не отрываясь от коробки.

— Я не о сладостях, я хочу поговорить о Джинни.

Близнецы переглянулись, и их улыбки чуть померкли.

— Что с ней? — спросил один из них (Фред или Джордж, Гарри бы не поручился), откладывая коробку.

— Вы не заметили, что она сама не своя? — спросил Гарри. — Она не ест, плохо выглядит. Всё время пишет в какой-то дневник. И сегодня у неё была паническая атака.

Второй рыжик нахмурился:

— Мы тоже заметили. Она какая-то... отсутствующая. Дома она была такой живой, а здесь — как будто её что-то съедает изнутри.

— Иногда домашние дети плохо адаптируются в школе, — сказал Гарри. — Трудности с адаптацией — это не каприз и не слабость, это психологическая перегрузка. Ребёнок попадает в новую среду, где нет привычных опор, и психика не справляется. Ей сейчас нужна особенная поддержка.

Близнецы помолчали, а потом пообещали в своём фирменном стиле, когда каждый договаривает мысль за другого.

— Мы поговорим с ней... Аккуратно... Она нам доверяет... Будь спокоен!..

— Хорошо, — сказал Гарри. — Но если она не захочет говорить, не давите.

Фред и Джордж кивнули и вернулись к своим проделкам, а Гарри встал и направился в библиотеку. Он ещё успеет до начала следующего урока кое-что уточнить в своём домашнем эссе по истории магии.

* * *

В библиотеке Гарри ожидаемо встретил Гермиону. Когда он подсел к подруге, она выглянула из-за высокой стопки книг и посмотрела с видом человека, который очень хочет поделиться чем-то важным, но не знает, с чего начать.

— Гарри, — нерешительно сказала она. — Мне нужно с тобой посоветоваться. Это насчёт "Странствий с оборотнями".

Грейнджер раскрыла блокнот, который завела в подражание Гарри ещё на первом курсе, на странице, исчерканной пометками, стрелками, схемами и вопросительными знаками.

— Я тут нашла некоторые несостыковки, — сказала Гермиона. — И сверила с другими источниками. Вот, смотри, первое — это даты. Локонс утверждает, что победил оборотня в Эдгаровых Болотах в ночь на пятнадцатое августа. А в "Победе над привидением" он пишет, что в эту же ночь он был в Уэльсе и разгонял банши. Я проверила — он описывает два разных подвига в одну и ту же дату.

Гарри позавидовал памяти Гермионы на даты. Для него всегда важны были эмоции и причины поведения людей, а вот числа казались второстепенными.

— Второе, — продолжила Гермиона. — Я проверила в "Географическом справочнике магической Британии" — это официальное издание Министерства, там перечислены все поселения, даже самые маленькие. Так вот, деревушки Вага‑Вага не существует, такого места нет на карте.

Гарри посмотрел на взволнованную девочку в ожидании третьего пункта.

— И третье, самое важное, — Гермиона подняла указательный палец вверх в учительском жесте. — Локонс описывает заклинание, которое, по его словам, "навсегда избавляет оборотня от проклятия". Он называет его "Лунный разрыв". Я поискала — такого заклинания не существует. Я проверила в четырёх разных справочниках, включая "Стандартную книгу нестандартных заклинаний". Ничего подобного нет. Напротив...

Она открыла одну из своих книг — толстый том в зелёном переплёте.

— В "Ликантропии: клинические исследования" написано, что оборотничество нельзя вылечить ни одним известным способом. Можно только облегчить симптомы специальным зельем, которое позволит человеку сохранить разум во время превращения. И всё. Это максимум, что может магия.

Гарри откинулся на спинку стула. Он смотрел на Гермиону, и в голове у него складывалась вполне уже отчётливая картина.

— То есть, — сказал он медленно, — Локонс описал заклинание, которого нет, в деревне, которой нет, в дату, когда он был в другом месте.

— Именно, — Гермиона кивнула, и на её лице было выражение, которое Гарри редко у неё видел — растерянность. — И я не понимаю, что это значит. Он же профессор и написал книги. Книга — это же не просто слова. Это... — она запнулась, подыскивая слово, — это гарантия. Если этого нет в книге, значит, этого нет вообще. А если в книге есть — значит, так и было.

Она посмотрела на "Странствия с оборотнями", лежавшие на столе между ними, и в её глазах билась горькая обида — не на Локонса, а на сам мир, который позволил невозможному случиться.

— Гермиона, — сказал Гарри, — не всегда в книгах пишут правду. Я думаю, ты уже поняла, что Локонс — не герой, а просто хвастун, обманщик и мошенник.

— Но как же так... — Грейнджер пыталась перестроить свою картину мира, а та явственно трещала и рушилась.

— Ты верила книге, потому что тебя научили верить книгам, — сказал Гарри мягко, — это не глупость и не слабость, Гермиона. Это доверие. Ты дала человеку кредит доверия, но он его не оправдал, значит тебе, увы, стоит пересмотреть своё отношение к нему.

Она долго молчала. Потом закрыла книгу Локонса и аккуратно, как будто именно та была виновата в чём-то, отодвинула её от себя.

— Разочарование — это естественный этап взросления, — сказал Гарри, забирая злополучную книгу, так как было уже пора двигаться на урок к автору-обманщику. — Ты не можешь избежать его, но есть способ смягчить процесс.

Гермиона с любопытством посмотрела на юного психолога, автоматически подхватывая свою школьную сумку.

— Если ты не хочешь разочаровываться — не надо очаровываться. Не превозноси человека до небес, не дорисовывай ему крылья, которых у него нет. С самого начала пытайся разглядеть его разным — не чёрным или белым, а разноцветным: допускай, что он может быть слабым и сильным, добрым и трусливым, умным и глупым одновременно. Тогда, когда он оступится, ты не упадёшь вместе с ним. Ты просто скажешь себе: "Ага, вот и эта его сторона. Ещё одна грань личности".

— Я должна это обдумать, — пробормотала девочка на ходу, и в сопровождении погрузившейся в себя однокурсницы Гарри отправился на очередной урок Локонса.

* * *

Обычно Гарри сидел на Защите от тёмных искусств и считал минуты до звонка. Ему казалось, что уроков Локонса в расписании стало слишком много. Гарри даже в этой связи рассуждал о феномене субъективного времени. Когда занятие вызывает скуку или раздражение, мозг фиксирует каждую секунду, и время тянется бесконечно. Когда интересно — наоборот. Уроки Локонса представлялись хронофагией в чистом виде. "Он пожирает моё время и не отдаёт ничего взамен" — считал Поттер.

Но сегодня всё было иначе. После провала с пикси Локонс, видимо, решил, что практические демонстрации — не его сильная сторона. И переключился на то, что умел лучше всего: на инсценировку собственных подвигов.

— Друзья мои! — улыбаясь ослепительной и обворожительной улыбкой, провозгласил профессор. — Теория — это прекрасно, но настоящий герой растёт через практику. И потому сегодня мы будем... репетировать! Мы инсценируем сцены из моих книг! Я буду играть главную роль, разумеется, а вы — помогать мне. Кто хочет первым?

Лес рук не поднялся, но Локонс ничуть не смутился. Надо отдать ему должное, неудачи ничуть не снижали его завышенной до небес самооценки.

— Что ж, тогда я выберу сам, — сказал он и медленно повёл взглядом по классу. Взгляд остановился на Гарри. — Поттер! Вы! Вы будете оборотнем. Я — самим собой, разумеется. Начинаем с момента, когда я загоняю вас в угол. Вот здесь, — он показал на пустое пространство у доски. — Встаньте сюда. Согнитесь. Руки вперёд, как лапы. И... — он выдержал эффектную паузу, — войте!

Гарри стоял посреди кабинета, смотрел на Локонса и оценивал ситуацию.

"Итак, — подумал он. — Локонсу нужна постановочная победа. Он выбирает меня, потому что я — мальчик-который-выжил, а значит, его триумф над "оборотнем-Поттером" будет выглядеть значительнее. Он снова делает себя центром. И снова — за мой счёт."

Он сейчас мог отказаться, мог сказать: "Простите, сэр, я не хочу". Мог просто уйти, но что-то в этой сцене его зацепило.

— Хорошо, — сказал Гарри. — Я буду оборотнем.

Он присел, согнулся, вытянул руки, представляя как из пальцев вытягиваются острые когти. Локонс отступил на шаг, поднял палочку и принял героическую позу.

— А теперь, Поттер, войте! Громче! Вы должны быть страшным! Вы — зверь! Вы — угроза!

Гарри прикрыл глаза и постарался войти в образ. На секунду он перестал быть Гарри Поттером, мальчиком с блокнотом — он стал тем, кто не думает, тем, у кого есть только голод и ярость.

Он завыл, и это был не тот вой, которого ждал Локонс. Это был низкий, протяжный звук, идущий откуда-то из глубин, из тех мест, где у Гарри жили кошмары и "внутренний Волдеморт". Звук вышел такой, какого он сам от себя не ожидал.

Класс отпрянул, да и Локонс непроизвольно отступил на полшага совершенно не по сценарию — и тут же спохватился, вернулся в позу и закричал:

— Отлично! Ещё громче! Падайте! Падайте на пол! Покажите, как я вас сразил!

Гарри упал очень театрально, с размаху, раскинув руки, как в дешёвом спектакле. Он лежал на холодном полу, смотрел в потолок и анализировал.

"Невероятно, но мне неожиданно понравилось, точнее — не понравилось, а... подошло... в смысле, есть что-то освобождающее в том, чтобы быть кем-то другим. Психодрама работает! Наверное, поэтому дети так любят ролевые игры. Это безопасный способ прожить то, что нельзя прожить в реальности.

Локонс, конечно, использовал меня как декорацию. Он — герой, я — монстр. Он — победитель, я — побеждённый. Всё по его сценарию. Но вот вопрос: если мне так легко быть зверем, значит ли это, что во мне слишком много ярости? Может быть, если я буду давать ей выход в игре, она перестанет прорываться в кошмарах?"

— Браво! Браво, Поттер! Вот это я называю талантом! Вы прирождённый актёр! Публика, аплодируйте! — надрывался преподаватель где-то высоко над размышляющим о важном артистом.

Класс неуверенно зааплодировал, но Локонс так заразительно наслаждался процессом, что скоро аплодисменты окрепли. Гарри, тоже весьма довольный своей игрой, вернулся на место, а Локонс объявил проверку домашнего задания.

— Итак, — сказал он, обводя класс сияющим взглядом. — К нашему бесподобному уроку вы должны были написать стихотворение о моей победе над оборотнем из Вага-Вага! О! Поэзия! Это высшая форма выражения чувств! И я ожидаю, что вы вложили в свои оды всю свою душу! Теперь, когда я убедился в вашем несомненном таланте к стихосложению, мы будем часто практиковать домашние задания в подобном формате.

Класс тихо застонал. Ещё так свежи были впечатления от злополучного Дня Поэзии! Рон уронил голову на парту, слегка побившись головой. Гермиона подняла руку, шевеля губами, видимо, повторяла свой стихотворный шедевр. Гарри тоже имел при себе пергамент, на котором были вымученно накарябаны лишь первые строчки:

Над Вага‑Вага тучи ходят хмуро,

Край суровый тишиной объят.

Грустный оборотень брёл понуро,

Не желая кусать всех подряд...

От очередного позора всех спас первокурсник, просунувший голову в приоткрытую дверь и передавший Локонсу записку от директора.

— Внимание, — Локонс, прочитав послание, довольно хлопнул в ладоши, — важное объявление! Нам разрешили открыть Дуэльный клуб! Я буду учить вас мастерству дуэльного искусства! Первое занятие — сегодня в восемь вечера, в Большом зале. Эх, и повезло же вам с наставником!

* * *

После того как мрачный Снейп триумфально впечатал игривого Локонса в бирюзовой мантии в стену Большого зала, преподаватель Защиты опять сделал хорошую мину при плохой игре.

"Хоть плюнь в глаза — скажет божья роса", — опять подивился Гарри неутомимому настрою Локонса.

— А теперь, — заявил весьма помятый, но всё ещё держащий улыбку Локонс, — разделимся на пары! Гриффиндор против Слизерина! Пусть каждый покажет, чему научился!

Толпа зашевелилась. К Гарри подскочил Малфой и, понизив голос до заговорщического шёпота, провозгласил:

— Гарри, забудь про Экспелеармус, я вычитал в отцовской книге шикарное заклинание. Давно хотел испробовать. Давай, вставай напротив меня.

— Что за заклинание? — спросил Поттер.

— Увидишь, — азартно ответил Малфой и сразу же что-то неразборчиво выкрикнул. Из его палочки вырвалась вспышка, и на пол упала змея.

Змея была большая, на вид очень опасная, с треугольной головой и блестящей чешуёй, к тому же весьма рассерженная. Причём материализовалась она не перед Гарри, а поодаль, прямо перед Джастином Финч-Флетчли, хаффлпаффцем, который явно сейчас оказался не в том месте не в то время.

— Оставь его! — вырвалось у Гарри само собой.

Слова вышли из горла сами, шершаво, длинно, с каким-то низким свистящим звуком, который он сам от себя не ожидал услышать. Змея застыла на месте, посмотрела на Поттера и медленно поползла к нему.

Дальше всё происходило очень быстро: толпа отшатнулась, но не от змеи, а от Поттера, Снейп молниеносно обезвредил рептилию, а Джастин Финч-Флетчли побледнел, вскрикнул что-то невнятное и бросился к выходу. Испуганный Малфой схватил Гарри за руку и увлёк за собой из Большого зала.

Когда Гарри осознал себя в каком-то тупичковом закутке замка, куда они забились, и наконец освободил свою руку, чтобы спросить, что произошло, оказалось, что за ними последовала взволнованная Гермиона и очень бледный на вид Невилл. В закутке стало тесно от набившейся туда группы поддержки.

— Что произошло? — задала Гермиона вопрос, вертящийся на языке у самого Гарри. — Я... я побежала за вами.

Невилл начал первым.

— Гарри! Ты говорил... по-змеиному, — в глазах Невилла, да и у Драко тоже, плескался ужас. Гарри и Гермиона по-прежнему ничего не понимали.

— Ты не знаешь, что это значит здесь, — догадался Малфой. — Говорить на языке змей умеют только тёмные волшебники. Только те, кто связаны с Салазаром Слизерином. Только его наследники. Ты скоро убедишься, что все будут считать тебя чудовищем.

— Да перестаньте нагнетать обстановку, — не поверил Поттер. — Я не изменился, я такой же, каким был полчаса назад.

* * *

Но Малфой оказался прав. Отношение к Гарри резко изменилось: слухи распространились быстро, и утром следующего дня вместо обычных приветственных улыбок мальчик наблюдал искажённые ужасом лица хогвартцев. Гарри видел, как ученики отводят взгляды, когда он проходил мимо. Кто вчера пожимал ему руку, сегодня шарахался от него, как от чумы. Вокруг раздавались тревожные шепотки:

— Змееуст...

— Он говорил со змеёй...

— Наследник Слизерина...

Ситуация осложнилась новым шокирующим известием о том, что ночью окаменели сразу два ученика и привидение.

— Колин, — пискнула заплаканная Джинни за завтраком. — Колин Криви. Он... он сказал мне вчера, что пойдёт в больничное крыло к Джастину, чтобы взять у него интервью о случившемся в Дуэльном Клубе. Он сказал, что это будет его первый настоящий материал.

Гарри почувствовал, как холод сжимает его сердце.

— А что делал Финч-Флетчли в больничном крыле? — спросил он.

Ему ответила Лаванда Браун, которая как всегда была в курсе всех новостей:

— Ну, у него же был настоящий нервный срыв, такая острая реакция на стресс, — с удовольствием делилась информацией Лаванда, а потом, замявшись, добавила. — После того, как ты натравил на него змею...

Гарри отложил вилку. Есть ему сразу расхотелось.

— Спасибо, Лаванда, — сказал он, встал из-за стола и направился в больничное крыло.

Там было многолюдно: Макгонагалл стояла у входа, скрестив руки, на её лице читалась тревога. Мадам Помфри металась между койками, и её руки дрожали. Дамблдор стоял в центре, и его длинная борода казалась серой, а не белой, впрочем, может быть, виною этому был тусклый свет из стрельчатых окон. Совсем раскисший Филч сидел на полу у стены, обхватив голову руками, и завершал композицию.

Гарри вошёл и остановился. Зрелище ему открылось пугающее.

На ближней койке лежал Джастин Финч-Флетчли. Его глаза были открыты, но не видели ничего. Он был бледен, и его тело застыло в неестественной позе.

Рядом лежал Колин Криви. Он держал руки перед собой, словно сжимал в руках невидимый фотоаппарат, собираясь сделать снимок. Его лицо тоже было застывшим, и на нём читалось удивление — перед трагедией он явно увидел что-то, чего не ожидал.

А под потолком, у самого окна, висел Почти Безголовый Ник. Его призрачное тело тоже застыло в воздухе, не двигаясь и не мерцая. Он висел как забытая вещь на вешалке, и его полуотрубленная голова была наклонена к плечу.

Три жертвы. Три окаменевших за одну ночь.

Гарри стоял и слышал, как мадам Помфри что-то говорит, как Макгонагалл отдаёт распоряжения, как Дамблдор произносит слова, которые должны были всех успокоить. Но всё это было фоном, настоящее происходило внутри. Наверное, это можно было бы назвать "моментом разрыва контакта с реальностью", когда психика перестаёт верить в происходящее и начинает смотреть на реальность как бы издалека. Он ждал от себя определённых чувств, которые, по идее, он должен был бы сейчас испытывать — это сочувствие, страх, тревога, может быть, даже чувство вины.

Но в этом изменённом состоянии сознания Гарри вдруг ощутил, что его эмоции какие-то чужие, такие, что никак их не признать своими. Ошеломляющим и чужим было прорвавшееся из глубин злорадство, нестерпимо захотелось громко и неистово хохотать. Как назло, именно в этот момент к нему подошёл директор, положил ему руку на плечо и стал монотонно журчать, что-то объясняя. Гарри не понимал ни слова из его речи, тратя все душевные силы на борьбу с неуместным в этот момент и в этом месте смехом. А потом как реакция на слова, и особенно прикосновение Дамблдора пришла ярость. Какая-то чужая странная ярость.

"Чьи это чувства? Ведь не могут они быть мои, правда же?" — думал Гарри откуда-то издалека. — Нужно проанализировать свои реакции, снова сложить себя из этих расщепившихся кусочков.

Скорее всего, у меня парадоксальная эмоциональная реакция, она в психологии изучена довольно хорошо. Когда эмоции слишком сильные, мозг не может обработать их привычным путём, и тогда происходит сбой: появляется смех, который тот же плач, только вывернутый наизнанку. Ужас превращается в хохот. Вот такой симптом того, что я живой и мне страшно."

Гарри закончил объяснять сам себе свои странные реакции одновременно с мягким подталкиванием его на выход из больничного крыла со стороны Дамблдора. Он послушно вышел из лазарета и отправился на поиски людей, способных поделиться с ним капелькой тепла и понимания.

* * *

Гермиона закрыла книгу и сказала:

— Я не понимаю людей. Сначала они сделали тебя героем. Потом — чудовищем. И ни то, ни другое не имеет к тебе никакого отношения. Они даже не пытаются разобраться. Они просто... бросаются из одной крайности в другую.

— Идеализация и разочарование — это такие качели, ты верно заметила, — сказал Гарри тихо. — Причём переключение вверх-вниз идёт не плавно, а щелчком. И люди не просто спускают объект бывшего поклонения с пьедестала на землю, а обязательно низвергают его в ад, на свалку, в самую противоположную сторону.

— Но это же несправедливо, — сказал Невилл, и в его голосе было столько возмущения, что Гарри почти улыбнулся.

— Это не несправедливость, — ответил он. — Это природа толпы. Толпе нужны простые ответы. Герой или злодей, свой или чужой, белое или чёрное. Оттенки — это роскошь, которую толпа не может себе позволить. Оттенки требуют сомнений. А сомнения — это страшно.

— Значит, с ними бесполезно разговаривать? — вступил в диалог Малфой. — Всё равно ничего не докажешь!

— Нет, — ответил Гарри. — Разговаривать можно, но не для того, чтобы переубедить, а для того, чтобы найти тех, кто не бросился в крайность. Их всегда мало, но они есть. Ты. Невилл. Гермиона. Луна. Может быть, кто-то ещё.

Они сидели в дальнем углу библиотеки, где их разговору никто не мог помешать. За красивыми витражными окнами было уже совсем темно.

— А я бы хотела видеть как можно больше оттенков в людях, чтобы лучше их понимать и точнее рисовать, — мечтательно сказала Луна, которая до этого только слушала.

— Есть одно упражнение, — откликнулся Гарри. — Попробуй найти три положительных качества у человека, которого ты считаешь совершенно ужасным. Или три отрицательных качества у совершенно замечательного. Вот, Невиллу будет полезным найти такие качества у Снейпа. А Гермионе будет нелишним поискать нелицеприятные качества, например, у МакГонагалл.

— У Снейпа? — Невилл вздрогнул. — Он же ходячий кошмар.

— Вот именно. А ты попробуй найти в нём что-то хорошее. Это упражнение на многогранность. Оно ломает привычку видеть человека одной краской.

— Ну... он правда знает зелья. Лучше всех, наверное. Даже мадам Помфри к нему обращается, когда что-то сложное, — Невилл говорил неохотно, запинаясь. — И он не притворяется. Он не говорит вежливые слова, если не хочет. Он честный, ну... честный по-своему, — пауза. — И он не подведёт. Я не знаю, как это объяснить. Он нас не любит, но если что-то случится плохое, он не растеряется, как Локонс тогда с этими пикси...

Гарри мог бы кивнуть и сказать: "Вот видишь, уже не сплошной кошмар", но его опередил Драко. Подавшись вперёд, он с энтузиазмом произнёс:

— Теперь пусть Грейнджер скажет про своего любимейшего декана!

— Ну... — Гермиона замялась. Ей явно было неуютно. — Она бывает жёсткой. Не строгой — строгость это другое, строгость нужна, а жёсткой. Когда ты уже всё понял и признал ошибку, она всё равно продолжает давить. Как будто ей важно не то, чтобы ты исправился, а чтобы ты почувствовал, как это больно.

Она помолчала, собираясь с духом.

— И ещё она как-то мало... заботы в ней мало. Вот мадам Стебль — она со своими барсучатами возится, как наседка. У неё всегда кто-то в теплице чай пьёт, кто-то плачет ей в жилетку, кто-то просто сидит и молчит. А Макгонагалл... она в нашей гостиной не бывает. Первокурсникам не подскажет, не спросит, как дела, не заметит, что кто-то из её же факультета третий день не ест.

Гермиона заметила, что друзья кивают, и заговорила смелее.

— Иногда мне кажется, что даже Снейп больше заботится о своих слизеринцах, чем Макгонагалл о нас. Он хотя бы своих защищает. Всегда. Даже если они неправы. А она... она только требует. И осуждающе смотрит. Вот этим своим взглядом — строжайшим, как будто ты уже виноват, даже если ещё ничего не сделал.

Она замолчала.

— Ну, давай третий пункт! — поторопил довольный Драко.

— И она... выбирает. Не всех одинаково любит, есть те, кого она не замечает. Я не хочу это говорить, потому что она мой декан, и я её уважаю. Но это правда.

Гермиона выдохнула с облегчением, словно бы справилась с неимоверно трудным заданием.

В разговор снова вступила Луна:

— А знаете, что я ещё заметила. Иногда ученики не имеют вообще никаких своих качеств, а их поведение зависит от характера преподавателя. У Макгонагалл все выполняют задания, стараются, получают баллы. А у профессора Бинса или у профессора Квиррелла все бесятся, разговаривают или спят.

— Это потому, что атмосферу создаёт учитель, — сказал важный Малфой. — А ученики отражают то, что им дают. Так что, настроения в коллективе — это ответственность руководителя, так мне отец говорил.

Гарри слушал этот увлекательный разговор и улыбался. Он не знал, что будет завтра. Может, толпа снова передумает и сделает его героем. Может, снова чудовищем. Может, вообще забудет о нём. Но сегодня, в этой конкретной точке времени, у него было четверо друзей рядом. От этого было спокойно и тепло.