The Blinding Lights (гет)

От лица Алекс

Будильник на прикроватной тумбочке молчал — я сама выключила механический рычажок с вечера.

Но старая привычка открывать глаза с рассветом никуда не делась: ровно в семь я проснулась, уставившись в бревенчатый потолок. Сердце по инерции толкнулось в ребра, готовясь к привычной спешке, но через секунду память услужливо подкинула вчерашний приказ Бёрка: в участке быть не раньше десяти. До конторы по пустынной утренней дороге от силы минут двадцать ходу.

Я потянулась, зарываясь носом обратно в подушки, и с чистой совестью позволила себе еще целых полчаса просто лежать, укутавшись в тёплое стеганое одеяло. Слушать, как трещит остывающее дерево в печи, как глухо ворочает камни река за стеклом и как редкие солнечные лучи пробиваются сквозь сосновые лапы. За последние безумные дни это были первые полчаса чистой, украденной у следствия тишины, когда можно было просто побыть человеком, а не следователем с жетоном в кармане. Около восьми я наконец заставила себя спустить босые ноги на прохладный пол — впереди был целый час на кофе, диктофон и машинку без малейшей суеты.

В доме стояла гулкая, хрустальная тишина. Печь, протопленная накануне, еще держала скупое смолистое тепло, а сквозь стекло кухни доносился глухой, монотонный рокот реки о замшелые валуны..Бёрк позвонил сам, накануне — коротко, на прямой номер коттеджа:

— Флэнаган, до десяти утра в конторе носа не показывай. Телетайп раскалился, в дежурке дым коромыслом, репортеры из Олбани и Кингстона обрывают коммутатор. Ты в этом бедламе ни одной трезвой строчки не свяжешь. Сядь в тепле, сведи предварительные протоколы по бункеру и набросай проект ходатайства прокурору. В десять жду с чистовиками.

Я была ему благодарна. Шериф видел, чего мне стоило вчера стоять над разбитым бетоном в подвале, но не стал разводить сантиментов. Он просто дал мне то, что возвращает следователю ресурс, — дистанцию и тишину.

Накинув теплый кардиган, я зажгла газ под старым кофейником. Пока темная гуща поднималась тяжелой шапкой, бросила на чугунную сковородку пару яиц, отрезала толстый ломоть серого хлеба и щедрый кусок чеддера.Простая, горячая яичница с расплавленным сыром отлично разогнала утренний холод.

Я поставила чашку с кофе на дубовый стол в кабинете и открыла чемоданчик со своей старой портативной „Ундервуд“. Рядом лег увесистый металлический брусок серебристого цвета — карманный „Олимпус“ с крошечной микрокассетой внутри. Эту японскую машинку я привезла из Нью-Йорка во внутреннем кармане служебной сумки.

В работе с жесткими бюрократическими формулярами диктофон был незаменим: печатная машинка не прощала ошибок, и перебивать заново три страницы под копирку из-за одной неверной фразы было непозволительной роскошью. Куда проще сначала наговорить сложный юридический каркас вслух, послушать формулировки со стороны, как чужой текст, отсечь на перемотке всё лишнее и только потом садиться за клавиши.

Я щелкнула спаренной клавишей „REC/PLAY“. Тускло моргнул крошечный красный огонек, лента внутри тихо, сухо зашуршала:

— Четырнадцатое октября, восемьдесят второй год, — глухо произнесла я в микрофон, глядя в окно на морозные сосны. — Округ Ольстер. Межведомственный запрос в Генеральную прокуратуру штата Нью-Йорк и Детективное бюро Ван Полис Плаза. Обоснование: вскрытие локального подземного схрона на стыке округов. Обнаружение двух скелетированных останков со следами сокрытия...

Я остановила запись тугой кнопкой. Щелчок прозвучал резко. Нажала перемотку, отмотала назад на три секунды, послушала свой голос из крошечного динамика: „...следами сокрытия...“. Стерла фразу, перезаписала жестче:

— ...умышленное бетонирование полостей пола с целью долговременного сокрытия тел жертв серийных похищений. Идентификация по дентальным картам — в приложении номер один. В связи с признаками межведомственной серийности запрашиваю создание объединенной оперативной группы.

Никаких эмоций. Только бритвенный, сухой язык прокурорского стандарта. Если канцелярия в Олбани увидит в бумаге хоть каплю нервозности, запрос ляжет под сукно на неделю. Когда текст выстроился на пленке до идеала, я заправила в каретку „Ундервуда“ лист с синей копиркой и принялась методично, ровно выбивать литеры в плотную казенную бумагу. Металлический стук клавиш отсчитывал секунды, вытесняя липкий кошмар вчерашней ночи. В графах с именами погибших я оставила аккуратные машинописные прочерки — Билл обещал заключение к обеду.

Без четверти девять бумаги легли в кожаный планшет.

Снаружи стоял мороз — градусник за стеклом показывал двадцать один по Фаренгейту. Я натянула темно-синее шерстяное пальто, накинула шарф, натянула перчатки и вышла на крыльцо. Ледяной воздух предгорий мгновенно обжег легкие, пахнув стылой речной водой и хвоей. Дощатые ступени крыльца поседели от инея и звонко, сухо поскрипывали под каблуками ботинок.

Старый темно-синий „Плимут“ под навесом был затянут белой коркой инея.

Я смахнула ледяную крупу с лобового стекла, опустилась на холодный дерматин сиденья и повернула ключ.

Стартер взвизгнул, провернул густое, остывшее масло раз, другой... и затих, бессильно клацнув реле. В памяти предательски всплыл первый день, когда этот драндулет залил свечи бензином, и мне пришлось трястись в автобусе с лесорубами.

— Ну давай, старик, не сердись, — я ласково хлопнула кожаной перчаткой по промерзшей баранке. — Знаю, что застоялся. Сам видишь, какие дороги. Не до твоих капризов сегодня. Поехали.

Я плавно, едва касаясь, притопила педаль газа и снова крутанула замок. Мотор чихнул, схватил смесь и басовито, глухо заурчал, мелко вибрируя по кузову. „Плимут“ любил повредничать — особенно если я на пару дней оставляла его мерзнуть без дела, он словно искренне обижался на такое невнимание. Но сегодня, побурчав немного для порядка и выпустив клуб сизого пара, автомобильи всё-таки сменил гнев на милость. Я мягко выжала сцепление, и тяжелый седан не спеша покатился по гравию в сторону шоссе.

К десяти утра площадка перед участком гудела, как растревоженный улей. Возле крыльца топтались двое репортеров с блокнотами, жадно высматривая хоть кого-то из руководства. Я толкнула тяжелую входную дверь, прижимая к боку кейс с печатной машинкой и папку с запросами.

​В холле стоял плотный табачный чад. Из-за барьера дежурки доносился звон коммутатора, где Мардж монотонно отбивалась от газетчиков: "Никаких комментариев. Идут следственные действия. Заявление для прессы будет не раньше завтрашнего дня"

​Я не успела сделать и трех шагов по скрипучему полу, как внутренняя дверь дежурки бесшумно отворилась. Рэй появился словно из воздуха. Без суеты, без единого лишнего движения — высокий, спокойный, пахнущий морозным воздухом. Он словно ждал звука моих каблуков на пороге. Одним слитным, естественным движением его широкая ладонь перехватила у меня ручку кейса с „Ундервудом“:

— Утро, лейтенант. Дайте сюда.

— Сама донесу, Рэй, — машинально отозвалась я, но пальцев он не разжал.

— Не спорьте, — невозмутимо, с едва заметной тенью усмешки в уголках серых глаз парировал он. — Шериф на закрытой линии с окружным прокурором, но кофе в его кабинете я вам уже налил. Свежий, из пекарни Бауэра, без автомата.

Я взглянула на его собранное, обманчиво спокойное лицо. Со стороны могло показаться, будто Хоскинс вообще не знает усталости — форма сидела на нем безупречно, в голосе ни тени утренней разбитости, взгляд прямой и ясный. Но я слишком давно работала с людьми, чтобы вестись на эту армейскую выправку. За его невозмутимостью безошибочно читалось то же тяжелое, глухое истощение, что навалилось за эти дни на всех нас: сухая складка у переносицы, тени под глазами от недосыпа. И все же его спокойная, молчаливая надежность среди грохота пишущих машинок и звонков действовала лучше любого успокоительного.

Ровно в половине второго скрипнула дверь кабинета: вошел Билл. На эксперте лица не было. Старый техник даже не снял засаленного клеенчатого фартука, просто молча положил на стол Бёрка два плотных картонных конверта с красными сургучными печатями.

— Закончил, — глухо сказал Билл, снимая очки и протирая глаза платком. — Дентальные карты школьного стоматолога и архив Кингстона сошлись до единой пломбы.

В комнате повисла тяжелая, нехорошая тишина.

— Кто? — тихо спросил Бёрк.

— Эллен Грей. Девятнадцать лет, колледж Нью-Палца, май семьдесят третьего. Второй скелет — Кристина Лопес. Восемнадцать лет, выпускница, ноябрь семьдесят третьего. Совпадение стопроцентное.

Я опустила глаза на свои записи. Кристина Лопес. Та самая девочка, чей брошенный „Плимут“ с лопнувшим ремнем нашли на Route 42 ровно восемь лет назад.

— А Марта Блэр? — хрипло спросила я, сжимая край столешницы. — Официантка из дайнера, июль семьдесят третьего?

— Ее в бетоне не было, Алекс, — покачал головой Билл. — Там... только двое.

Бёрк медленно поднялся из-за стола. Он казался постаревшим сразу лет на десять. Шериф поправил кобуру на поясе, снял с вешалки форменную куртку и повернулся ко мне:

— Заполни формуляры на Олбани, Флэнаган. Впечатай имена. Я беру пастора Томаса и еду к матери Кристины.

— Шериф, я могу поехать с Вами... — начала я.

— Сидеть здесь, лейтенант, — отрезал Бёрк глухим, каменным тоном, не терпящим возражений. — Я крестил эту девочку в нашей методистской церкви. Это долг округа Ольстер, а не Нью-Йорка. Сиди и готовь бумажный мост.

Он развернулся, не дожидаясь ответа, тяжело прошагал по дощатому полу и толкнул дубовую дверь в коридор. Снаружи глухо стукнула защелка, из холла донесся скрип входных петель участка, возвестивший, что шериф ушел.

​Только когда за ним окончательно закрылась дверь, я позволила себе на секунду зажмурится, упершись ладонями в край стола и пытаясь удержать внутри поднимающуюся волну глухой тошноты. Рэй подошел к столу, молча убрал в сторону пустую папку, пододвинул ближе стопку чистых межведомственных формуляров и положил поверх шариковую ручку с синей пастой — прямо под мою правую руку. Рядом опустилась тяжелая керамическая кружка со свежим, обжигающим кофе.

— Я пока подниму из архива точные номера дел за семьдесят третий, — негромко произнес он, не глядя на меня и сразу давая спасительную рабочую опору. — Чтобы сразу вбить их во вводную часть.

Я медленно открыла глаза, сделала вдох и взяла ручку. Бумага ждала.

К трем часам дня я подошла к черному настенному аппарату в кабинете и набрала через междугороднего оператора Манхэттен.

— Центральное детективное бюро, Ван Полис Плаза. Дежурный сержант Каллахэн слушает.

— Лейтенант Флэнаган, уголовная полиция округа Ольстер, ранее двадцать четвертый участок Манхэттена. Соедините с кабинетом детектива первого класса Ника О’Коннора.

— По какому вопросу, лейтенант?

— Экстренное служебное взаимодействие по материалам совместной разработки. Дело о межрегиональной серии.

— Детектив О’Коннор на оперативном выезде по архивам Департамента водоснабжения, мэм. Оставьте координаты, если выйдет на связь — немедленно передам телефонограмму.

Я оставила прямой номер кабинета шерифа и добавочный дежурки.

Следующие сорок минут прошли в сосредоточенной, рабочей тишине. В кабинете слышались лишь шорох плотной бумаги, сухой треск канцелярского степлера и мерное постукивание кнопок по фанере. Пока Рэй выверял по сетке ущелий радиусы возможных переходов Крэйна, отмечая старые водозаборные станции и заброшенные ветки лесопилок, я методично сводила приложения к запросу: подкалывала копии дентальных карт от Билла, сверяла даты старых протоколов за семьдесят третий год и впечатывала в чистовик входящие номера.

Ровно без двадцати четыре телефон на стене взорвался резким, требовательным звонком. Рэй, стоявший у карты ущелий с коробкой канцелярских кнопок, замер, не поворачивая головы.

Я сняла трубку.

— Флэнаган? — знакомый, низкий, чуть хрипловатый баритон Ника пробил междугороднюю статику.

Сквозь потрескивание мембраны на заднем плане отчетливо пробивался привычный, въевшийся в память гул дежурки на Ван Полис Плаза: надсадный перезвон тяжелых телефонных аппаратов, стрекот телетайпов, чей-то зычный окрик из дальнего угла и сухой металлический щелчок его зажигалки „Зиппо“. Этот сумасшедший шум Нью-Йорка, от которого я уехала, на секунду словно ворвался в глухой кабинет Бёрка.

— Я в дежурке на Плазе. Что у вас там творится? До нас уже долетели слухи про найденные тела.

— Денталка подтвердилась, Ник, — сказала я, стараясь держать голос абсолютно ровным. — Эллен Грей и Кристина Лопес, семьдесят третий год. Официальные акты СМЭ на руках. Прокурор округа через Олбани запускает совместную группу.

На том конце провода повисла тяжелая пауза. Я почти видела, как Ник опирается рукой на казенный стол, стряхивая пепел в тяжелую стеклянную пепельницу.

— Черт... Значит, твоя теория сработала, — тихо выдохнул он. — Я уже трясу архивы водоканала по насосным узлам Кротона. Имена ориентировочно „Дэвид или Уолтер Крэйн“ и „Дэвид или Уолтер Харпер“. Но ты же знаешь нашу бюрократию, Алекс. Олбани спустит резолюцию на Плазу не раньше понедельника. Шеф детективного бюро сформирует опергруппу усиления. Ждите людей в начале следующей недели.

— Поняла тебя, Ник. Спасибо.

— Береги себя, — в его голосе прорезалась едва уловимая, сугубо личная интонация, предназначенная только мне. — И не лезь в скалы одна.

— Я не одна, — ответила я, глядя прямо на собранную, неподвижную спину Хоскинса у карты.

Рэй не обернулся, но его рука, тянувшаяся к фанерному щиту, на долю секунды замерла в воздухе, словно он взвешивал услышанное, прежде чем аккуратно вдавить очередную кнопку в отметку перевала. В этом коротком затишье не было ни удивления, ни показного любопытства — только обостренное внимание человека, привыкшего держать периметр.

— До связи, — ровно закончила я и опустила тяжелую трубку на рычаг.

Металл глухо клацнул. Рэй не спеша убрал ладонь от карты и наконец повернулся ко мне — лицо спокойное, взгляд серых глаз ровный и сосредоточенный. Никаких лишних вопросов.

К пяти вечера вернулся Бёрк. Он не произнес ни слова о визите к матери погибшей девочки. Просто бросил ключи от патрульной машины на стол, плеснул себе виски в кофейную кружку и сел, глядя в темнеющее окно.

— Что с Карен Миллер? — глухо спросил он в тишину.

— Врач из Кингстона передал сводку, — отозвался Рэй от стеллажа. — Кризис миновал, воспаления легких нет. Но девочка на грани нервного истощения, спит сутками. Доктор настоятельно просит не трогать ее до выписки.

— И это правильно, шериф, — добавила я.

— Все оперативные приметы мы сняли во вторник. А для чистового протокола лучше дождаться нью-йоркских следователей. Чтобы не травмировать Карен лишний раз: сядем в понедельник или вторник со всеми фототаблицами и спокойно составим.

Бёрк молча кивнул, соглашаясь, и сделал тяжелый глоток.

Вечер четверга ушел на отправку спецпочты и согласование бумаг с прокуратурой округа. Домой я вернулась за полночь на своем "Плимуте", без сил рухнув в постель. ​А пятница пролетела как в тумане — в изматывающей, пыльной рутине. Оставив седан у участка, мы с Рэем с раннего утра поднялись в предгорья на служебном полноприводном пикапе: нужно было еще раз прочесать сектор выше заброшенной лесопилки, составить для будущей следственной группы опись подъездных путей к схрону Крэйна и проверить заброшенные охотничьи заимки у ручья. Поиски самого Крэйна пока результатов не дали — следы словно растворились в каменистых осыпях, а патрули на шоссе лишь разводили руками. К четырем часам дня мы вернулись в участок — продрогшие, вымотанные до костей горным ветром и бесконечной тряской по ухабам.

На крыльце участка Бёрк как раз заканчивал короткий подход к прессе — зачитал репортерам сухое официальное коммюнике, не ответив ни на один выкрик из толпы, и наглухо захлопнул дубовую дверь. К пяти вечера, когда репортеры наконец разъехались, шериф вызвал нас в кабинет:

— Так, подведем черту, — Бёрк потер ладонью тяжелый, заросший седой щетиной подбородок и оглядел нас поверх очков. — Сводки по дорогам закрыты. Схрон опечатан, там дежурит пара ребят из резерва. Ориентировки по заправкам и мотелям разосланы до самого Олбани. Городских ждем не раньше понедельника?

— Скорее всего, во вторник с утра, шериф, — ответила я, опираясь ладонью на спинку стула. — Прокуратура штата спустит визу на Плазу к полудню понедельника, пока сформируют спецгруппу и выделят транспорт — раньше они сюда не доедут.

— Вот и отлично, — Бёрк с хлопком закрыл толстую папку на столе и смерил нас сердитым, усталым взглядом. — Значит, до понедельника чтобы глаза мои вас обоих здесь не видели.

Я попробовала возразить:

— Шериф, я могу еще свести журнал радиоперехватов...

— Флэнаган, я сказал: домой, — оборвал он тоном, не терпящим пререканий. — Ты всю неделю пахала как ломовая лошадь. В темноте по скалам Крэйна все равно не поймать. Сержант Хоскинс!

Рэй подобрался:

— Слушаю, шериф.

— Хватай лейтенанта, сажай в машину и вези в коттедж. Лично проследи, чтобы зашла в дом и заперла дверь, а потом сам дуй спать. Это приказ управления округа.

Горные сумерки пятницы опустились на Кэтскиллс быстро, накрыв ущелья тяжелой синевой. В кабине пахло нагретым дерматином, сосновыми опилками и старым железом. Он вел машину плавно, не торопясь, проглатывая ухабы разбитой грунтовки.

Мы почти не говорили, но, когда пикап миновал старую лесопилку и выкатился к речной излучине, я негромко нарушила тишину:

— Бёрк сегодня выглядел так, будто на него весь этот хребет рухнул.

Рэй притормозил у поворота, мягко выжав сцепление, и чуть заметно потеплел во взгляде:

— Шериф держит этот округ давно. Он может рычать на утренних планерках и казаться медведем, но своих людей бережет надежнее любой брони.

Пикап мягко затормозил на гравийной площадке перед моим коттеджем. Мотор ровно урчал на холостых, фары выхватывали из темноты темные сосновые бревна сруба и покосившуюся деревянную изгородь.

Я потянула ручку двери:

— Спасибо, что подвез, Рэй. До понедельника.

Я вышла на холодный воздух, подошла к деревянной калитке и взялась за засов. Раздался резкий, натужный металлический визг. Нижняя петля с сухим треском вывернулась из прогнившего паза, и тяжелая створка со скрежетом просела, намертво пропахав мерзлый гравий. Хлопнула дверь пикапа. Не глуша двигатель, Рэй подошел к забору, присел на корточки и легко, одной рукой приподнял провисшую створку:

— Нижний глухарь вырвало из трухлявого столба, лейтенант. Еще пара порывов ветра с ущелья — и петлю вывернет с мясом. Створка рухнет в грязь.

Я устало привалилась плечом к забору, пряча замерзшие ладони в карманы пальто:

— В понедельник скажу Ковальски. Пусть пришлет плотника из поселка.

Рэй поднялся, отряхнул перчатки и покачал головой:

— Ковальски три недели будет искать плотника, а тот слупит с управления округа двадцать долларов за ржавый гвоздь. В субботу утром я все равно еду в отцовскую мастерскую забирать расточенный распределитель. Захвачу пару дубовых брусков, нормальные кованые навесы и инструмент. За час поставлю ее намертво.

— Рэй, у тебя законный выходной. Ты и так всю неделю не вылезаешь из-за руля. Если берешься — я оплачу материал и работу. По городскому тарифу. Никаких бесплатных ремонтов.

Рэй замер. В полутьме я увидела, как упрямо и жестко очертилась линия его подбородка. Он посмотрел на меня сверху вниз — спокойно, без тени заискивания, но с той мужской прямотой, против которой любые мои аргументы были бесполезны:

— Вы меня сейчас обидеть хотите, лейтенант? — негромко произнес он. — У нас в округе с женщин за два закрученных болта денег не берут. Дом на отшибе. Крэйн в бегах. Калитка должна запираться на нормальный железный засов изнутри, а не болтаться на ветру. Чтобы я знал, что вы здесь закрыты, пока спите. Спрячьте деньги.

Я чуть повела бровью, пряча за защитной иронией внезапно накатившую неловкость:

— Ну разумеется, сержант Хоскинс. Крэйн бросит теплые схроны, проползет на пузе через три кордона патрулей штата и придет с топором ровно под мои окна. Рэй, ну серьезно?

Рэй даже не моргнул. Он на секунду задержал на мне нечитаемый, слишком внимательный взгляд и парировал:

— Серьезно, лейтенант. Психи логику устава не читают. А я не собираюсь в понедельник вылавливать из реки своего старшего следователя только потому, что ей показалось лишним запереть за собой двор. Забор должен стоять. Точка.

Возразить было нечего. Его железная логика не оставляла лазеек, а спорить дальше значило бы просто выставить себя дурой. Я отвернулась к реке, пряча предательскую полуулыбку:

— Ладно, Хоскинс. Денег ты не возьмешь. Но заставлять человека голодать на моем крыльце я не намерена. В двенадцать жду. С меня горячий обед. И это не обсуждается — приказ старшего по званию.

В темноте я не столько увидела, сколько кожей уловила его тихую, чуть насмешливую ухмылку — она читалась в мягкой паузе, в том, как дрогнула тень у его скулы:

— Против приказа уставом спорить запрещено. Договорились, лейтенант. В двенадцать буду ровно.

Он развернулся, легко сбежал к пикапу и захлопнул тяжелую дверь. Красные габаритные огни вспыхнули в сгустившемся мраке, машина развернулась и медленно растворилась за поворотом у соснового бора.

Я стояла на морозном ветру у крыльца, слушая затихающий гул восьмицилиндрового мотора и тяжелый шум реки. И впервые за эти две недели почувствовала, как внутри меня наконец отпускает глухой железный зажим.