Гермиона: Отражение Еиналеж (джен)

Иногда рядом стояло имя директора, иногда — приблизительное число зим, а несколько записей Корк честно пометил как спор между старшими домовиками. Я не пыталась немедленно переводить их в календарные даты, поскольку сначала требовалось восстановить последовательность событий и выяснить, какие работы вообще могли затронуть нижние уровни. Для второго похода сведений пока было недостаточно, тем более что четыре крупных повреждения, обнаруженных нами во время первого осмотра, могли иметь совершенно разное происхождение.

Расследование появления твари Хаоса на Хэллоуин тоже не продвинулось. За прошедшие недели мне так и не удалось связать её с Квирреллом ничем, кроме первоначальных подозрений: профессор исправно преподавал, заикался, пах чесноком и не совершал в моём присутствии ничего хотя бы умеренно изобличающего. После потери магического зрения проверить его прежними способами я уже не могла, а Снейп на осторожные вопросы отвечал настолько уклончиво, что я не понимала даже, подтвердил ли он мои подозрения или просто отказался их обсуждать. При отсутствии новых сведений оставалось наблюдать за Квирреллом на занятиях и надеяться, что Северус располагает более действенными средствами расследования.

К декабрю воскресенья тоже приобрели постоянное расписание. Пилотный курс по светскому этикету, из-за которого мы когда-то успели поспорить с Макгонагалл о границах ученической инициативы, всё-таки начался под кураторством Флитвика. Администрация взяла на себя организационные вопросы, а первоначальные четыре занятия превратились из строчек в прошении в реальные часы, во время которых первокурсникам объясняли правила, считавшиеся в половине магических семей настолько очевидными, что никто не видел необходимости специально им учить.

На первом занятии Рон обнаружил, что Падма не шутила насчёт форм обращения, на втором Гарри впервые получил связное объяснение разницы между Главой Рода, Наследником и просто носителем старой фамилии. Я же выяснила, что мои знания были одновременно шире и хуже систематизированы, чем мне казалось: правила официальных приёмов я знала прилично, а некоторые бытовые чистокровные условности раньше замечала только тогда, когда уже сталкивалась с ними на практике.

Падма присутствовала как консультант и получала от этого подозрительно много удовольствия, особенно в тот момент, когда преподаватель попросил Рона передать через стол блюдо, а тот сначала прожевал и только потом ответил. Мы с Падмой промолчали, но Рон всё равно посмотрел на нас обеих.

— Даже не начинайте, — предупредил он.

Пожалуй, занятия уже приносили пользу.

В начале декабря у Г.А.В.Н.Э. наконец появилось собственное помещение. Флитвик договорился с администрацией о передаче Ассоциации старой ученической гостиной на третьем этаже, неподалёку от библиотеки, которая много лет стояла без дела. В комнате имелись два высоких окна, давно не топленный камин, несколько столов и кресла, собранные, кажется, из разных столетий. Филч выдал ключ, предупредил о необходимости соблюдать порядок и с неожиданной обстоятельностью перечислил, какие предметы мебели ещё выдержат учеников, а какие лучше не трогать.

Мы с Падмой организовали уборку, расставили столы, освободили книжные шкафы и повесили расписание дежурств, после чего помещение постепенно начали осваивать ученики разных факультетов. Здесь можно было заниматься, получать помощь по сложным предметам, играть в шахматы или просто сидеть с книгой, не занимая места в библиотеке. Камин привели в порядок, возле одного из столов установили доску для занятий, а на стене рядом с дверью появилась доска объявлений, где Канцелярия размещала расписание консультаций и собраний.

По вечерам гостиная быстро наполнялась учениками, причём далеко не все приходили по делам Ассоциации. Иногда несколько человек просто занимали свободный стол для домашней работы, а за шахматными досками регулярно собирались ученики, которые прежде не проявляли интереса к нашим мероприятиям. Меня это вполне устраивало: помещение выделили для общего пользования, и чем больше школьников находили ему применение, тем меньше оно походило на личный кабинет председателя.

К этому времени фонд тоже научился работать без моего постоянного участия, чему я была только рада. Флитвик занимался перепиской с Гринготтсом и подтверждением расходов, Филч взял на себя получение, учёт и распределение материальной помощи, а Канцелярия разбиралась с входящими заявлениями и предложениями, не перекладывая каждое письмо мне на стол. Получатели помощи по-прежнему оставались неизвестны большинству участников Ассоциации, а расходы проводились непосредственно через фонд, без выдачи наличных ученикам.

Один раз мне всё-таки пришлось вмешаться, когда отправитель попытался целевым пожертвованием оплатить мётлы для учеников собственного факультета. Фарли прочитала условия, подняла на меня глаза и спросила, считается ли умение написать слово «образование» достаточным основанием относить спортивный инвентарь к учебным расходам. После этого вопрос разрешился без моего дальнейшего участия: Канцелярия подготовила вежливый отказ, а Флитвик подтвердил, что фонд не станет принимать пожертвования с условиями, противоречащими его назначению.

В середине декабря Ассоциация организовала шахматный турнир, который я предложила представить как соревнование по стратегическому мышлению. Желающих оказалось неожиданно много: записались не только члены Г.А.В.Н.Э., но и ученики, которых прежде никакие наши мероприятия не интересовали. Фигуры на волшебных досках охотно спорили с игроками, а иногда и между собой, поэтому Флитвику пришлось напомнить, что подсказки собственных пешек не считаются самостоятельным принятием решений.

Рон прошёл несколько партий почти без затруднений и в итоге выиграл турнир, обойдя даже старшекурсников. Особенно хорошо ему удавались позиции, в которых приходилось жертвовать немедленной выгодой ради преимущества через несколько ходов, и я с удовольствием наблюдала, как очередной уверенный в себе соперник обнаруживал, что очевидная ошибка Рона была подготовлена заранее. После награждения Гарри долго расспрашивал его об одной из партий, а сам победитель выглядел гораздо довольнее, чем пытался показать, особенно когда несколько старшекурсников предложили ему сыграть ещё раз.

К середине декабря Хогвартс уже вовсю готовился к Рождеству. В Большом зале появились вечнозелёные ветви, вдоль лестниц развесили гирлянды, причём две из них на следующий день самостоятельно переползли на противоположную стену. Доспехи возле библиотеки начали репетировать рождественские песни и оказались настолько лишены слуха, насколько вообще могли быть лишены слуха полые металлические конструкции, а Флитвик зачаровал окна в одном из коридоров так, что по внутренней стороне стекла медленно падал снег, хотя снаружи уже третий день шёл дождь.

Впрочем, приближение каникул ощущалось не только по украшениям. За завтраком обсуждали поезда, на переменах выясняли, кто остаётся в школе, а в библиотеке вместо домашней работы составляли списки подарков, старательно прикрывая листы учебниками. Даже старшекурсники, обычно изображавшие равнодушие к календарю, начали считать дни до отъезда.

Письмо от родителей пришло в четверг. Я узнала мамин почерк ещё до того, как сняла конверт с лапы совы, и сразу заметила, что внутри лежат два листа, сложенные вместе. Первый сообщал ожидаемое: родители ждут меня домой на каникулы и хотят знать, когда я приеду, чтобы встретить на станции. Второй начинался значительно осторожнее, и, дочитав его до конца, я вернулась к началу и прочитала ещё раз.

Падма, сидевшая напротив, некоторое время терпеливо занималась завтраком, но в конце концов не выдержала.

— Плохие новости?

— Нет.

— Тогда странные?

— Скорее ожидаемые, — ответила я, складывая письмо.

Люциус Малфой не забыл о приглашении. Родители писали, что получили письмо от мистера и миссис Малфой с предложением приехать к ним во время рождественских каникул, причём формулировка «если Гермиона по-прежнему считает это хорошей идеей» принадлежала папе настолько очевидно, что я почти услышала его голос.

— Семейные планы? — спросила Падма.

— Похоже на то.

— Мне начинать сочувствовать?

Я убрала письмо в сумку.

— Сначала посмотрю, переживу ли я само Рождество.

Падма рассмеялась и вернулась к завтраку, а я ещё раз мысленно прикинула оставшееся время. До отъезда было меньше недели, и теперь предстояло не только собрать вещи и закончить школьные дела, но и подготовиться к разговору с родителями о Малфоях, который обещал оказаться значительно сложнее обычного обсуждения праздничных планов.

Впрочем, прежде всего меня ждало возвращение домой. Я уже представляла, как мама начнёт расспрашивать об учёбе, а отец попытается выяснить, насколько безопасно вообще жить в замке, где лестницы меняют направление. За несколько месяцев я успела привыкнуть к Хогвартсу, обзавестись друзьями и делами, которые занимали почти всё свободное время, но теперь неожиданно обнаружила, что очень хочу снова увидеть родителей.

* * *

Я вышла через барьер последней из небольшой группы учеников и остановилась, пропуская вперёд старшекурсницу с двумя чемоданами. За спиной остались алый паровоз, платформа девять и три четверти и несколько десятков школьников, прибывших в Лондон из места, которого не существовало ни в одном железнодорожном расписании, а впереди начинался обычный мир с турникетами, газетными киосками и объявлениями о задержках поездов.

Кингс-Кросс встретил меня гулом голосов и запахом кофе из ближайшего киоска. После нескольких месяцев в Хогвартсе обычный лондонский вокзал казался почти неправдоподобно прямолинейным: лестницы никуда не перемещались, портреты не вмешивались в чужие разговоры, а проход между платформами оставался на месте независимо от того, сколько раз на него посмотреть. Впрочем, толпа здесь была ничуть не меньше, чем на магической стороне, и мне пришлось некоторое время пробираться между пассажирами, катившими чемоданы, и людьми, встречавшими родственников перед Рождеством.

Родителей я заметила почти сразу. Мама стояла неподалёку от выхода в синем шерстяном пальто и то и дело поднималась на носки, пытаясь заглянуть поверх проходящих людей, тогда как отец держался рядом в старой коричневой куртке, засунув руки в карманы, но поворачивал голову при каждом появлявшемся из толпы ребёнке примерно моего роста.

Мама увидела меня первой и, забыв о людях вокруг, поспешила навстречу.

— Гермиона!

Она оказалась рядом раньше, чем я успела поставить сумку на пол, обняла обеими руками и прижала к себе так крепко, что щекой я уткнулась в шерстяной воротник. От неё пахло холодным воздухом, духами и чем-то настолько знакомым, что я несколько секунд просто стояла, обнимая её в ответ и не пытаясь освободиться.

— Господи, дай я на тебя посмотрю, — сказала мама, отстраняясь ровно настолько, чтобы взять меня за плечи. — Ты так выросла!

— За три месяца?

— Я мать. Мне положено замечать.

— Тогда спорить бессмысленно.

Мама улыбнулась и снова меня обняла. Отец дождался своей очереди спокойнее, но, когда я повернулась к нему, тоже притянул меня к себе и задержал чуть дольше, чем обычно.

— С возвращением, профессор, — сказал он мне в волосы.

— Я пока даже первый курс не закончила.

— Значит, младший профессор.

Я рассмеялась и обняла его в ответ, а когда мы наконец разомкнули объятия, обнаружила, что совершенно перестала заботиться о том, насколько правильно веду себя в роли Гермионы Грейнджер. Мы стояли посреди Кингс-Кросс, мешали людям проходить и были этому рады.

— Где твой чемодан? — спросил отец, оглянувшись.

— Оставила в школе. С собой только сумка с расширенным пространством.

— Разумно, — одобрил он. — Уже начинаю понимать преимущества магии.

— Подожди, пока узнаешь про движущиеся лестницы.

— Зачем лестнице двигаться?

— Этот вопрос я задаю с сентября.

По дороге к машине мама успела поправить мне шарф, спросить, достаточно ли тепло в школьных спальнях, и дважды сообщить, что я похудела. Последнее совершенно не соответствовало действительности, но спорить с материнскими измерительными методами я не стала, тем более что отец немедленно предложил по возвращении домой проверить моё состояние с помощью пирога.

На парковке оказалось холоднее, чем внутри вокзала, поэтому мы довольно быстро погрузили вещи в машину и устроились по местам. Мама села впереди рядом с отцом, я заняла заднее сиденье и через несколько минут Кингс-Кросс остался позади. За окнами потянулся обычный декабрьский Лондон: мокрый асфальт, красные автобусы, витрины, прохожие с пакетами и рождественские гирлянды, которые в свете автомобильных фар казались особенно яркими.

Мама продержалась примерно до второго светофора.

— Ну?

Я посмотрела на её затылок.

— Очень конкретный вопрос.

Она повернулась вполоборота.

— Гермиона, мы три месяца получали письма, из которых следовало, что у тебя всё хорошо, учёба интересная, преподаватели странные, а школьная еда достойная. Теперь я хочу нормальную версию.

Я задумалась, пытаясь определить, сколько подробностей можно сообщить, не затрагивая событий, о которых родители пока не знали. Между короткими письмами и полным рассказом о моей школьной жизни оставалось достаточно пространства, и я решила начать с самого простого.

— Мне нравится Хогвартс, — сказала я. — На самом деле нравится.

Мама улыбнулась.

— Это уже лучше.

— С учёбой всё нормально. Чары идут лучше всего, с Трансфигурацией были некоторые сложности, но сейчас результаты улучшились. Зелья тоже требуют внимания, хотя профессор Снейп почему-то решил, что лично отвечает за то, чтобы я научилась варить их правильно.

Отец хмыкнул, не отрывая взгляда от дороги.

— Это тот преподаватель, про которого ты писала? Мрачный?

— Да.

— Старый?

— Папа.

— Что? У меня дочь живёт девять месяцев в году в закрытой школе. Я имею право собирать сведения.

— Ему около тридцати пяти.

— Это не старый, — немедленно сказал отец.

Мама рассмеялась, а я попросила её не помогать ему.

— А он симпатичный? — спросила она.

— Вы оба ужасные люди.

— Значит, симпатичный, — заключил отец.

Я закатила глаза, прекрасно понимая, что теперь они не оставят тему, пока я не дам достаточно подробный ответ.

— Он профессор Зельеварения, декан даже не моего факультета, хронически недоволен человечеством и способен превратить неправильно нарезанный корень в нравственное поражение ученика. Никаких видов на меня он не имеет.

— Вот теперь описание звучит убедительно, — сказал отец.

Мама ещё некоторое время улыбалась, а затем вернулась к вопросам, которые, судя по всему, приготовила заранее.

— А друзья?

На этот вопрос отвечать было значительно проще, хотя рассказать обо всех обстоятельствах нашего знакомства я тоже не могла.

— Падма Патил. Она с моего факультета, очень умная, наблюдательная и почему-то всё ещё со мной разговаривает, хотя поводов перестать у неё было достаточно.

— Почему «почему-то»?

— Потому что регулярно приходится выслушивать мои объяснения того, что большинство людей считает совершенно очевидным.

— Хорошая девочка?

Я вспомнила вечера в моей комнате, совместные занятия, аккуратные записи Канцелярии и субботу, когда Падма несколько часов просидела с открытым учебником, ожидая моего возвращения из подземелий.

— Да. Очень хорошая.

— А мальчики? — спросил отец, когда мы остановились перед очередным светофором.

— Ты сейчас спрашиваешь о друзьях или продолжаешь расследование?

— Пока о друзьях.

— Гарри Поттер и Рон Уизли. Они с Гриффиндора.

Мама обернулась.

— Гарри Поттер? Тот самый мальчик?

— Да. Только лучше не начинать разговор с «тот самый», если когда-нибудь с ним познакомитесь. Ему этого хватает и без нас.

— Хорошо, — сразу согласилась она. — А Рон?

Я на секунду задумалась над количеством правдивых ответов, которые невозможно было использовать, и решила ограничиться наиболее обычными сведениями.

— Рыжий. Шестой ребёнок в семье. Хорошо играет в шахматы, причём настолько хорошо, что недавно выиграл школьный турнир у нескольких старшекурсников. Иногда сначала делает, потом думает, но постепенно исправляется.

— В тебя кто-нибудь из них влюблён? — спросила мама.

— Мама!

Отец засмеялся.

— Вот теперь она точно вернулась домой.

Я отвернулась к окну, но улыбку спрятать не удалось. Мимо проплывали знакомые улицы, и до дома оставалось ещё достаточно времени, чтобы родители успели расспросить меня обо всём остальном, включая Ассоциацию, фонд, грант Министерства и предстоящее знакомство с Малфоями. Последнее потребует особенно аккуратного разговора, поэтому я не стала торопить события и некоторое время рассказывала о Большом зале, призраках, факультетах и о том, как совы доставляют письма прямо к завтраку.

Разговор о совах неожиданно затянулся. Маму интересовало, каким образом птицы находят адресата, особенно если тот постоянно перемещается по замку, а отец хотел знать, кто убирает последствия их присутствия над столами с едой. На второй вопрос я ответила, что предпочитаю не задумываться об этом во время завтрака, и отец признал такое поведение первым разумным проявлением санитарного мышления, которое ему довелось обнаружить в магической школе.

— А теперь про ту твою организацию, — сказала мама, когда мы выехали на более свободную дорогу. — Как она называется?

— Г.А.В.Н.Э.

Отец кашлянул.

— Я помню буквы. Я всё ещё не уверен, что правильно понял название.

— Правильно.

— И никто не предложил другое?

— Предлагали.

— Но вы оставили это?

— Вопрос оказался политически сложным.

Мама рассмеялась.

— Гермиона, что оно вообще означает?

Я расшифровала название. После короткой паузы отец покачал головой.

— Значит, вы сознательно оставили аббревиатуру?

— К моменту, когда недостатки названия стали очевидны, оно уже было узнаваемым.

— Первый урок политики, — заключил он. — Никогда не печатай листовки до проверки сокращений.

Возражать было трудно, поэтому я предпочла перейти к содержанию деятельности Ассоциации. Начала с домовиков, объяснила, почему первоначальная идея улучшить условия их труда оказалась значительно сложнее, чем выглядела со стороны, и как вокруг неё постепенно собрались ученики разных факультетов. Родителям было достаточно знать, что домовики представляют собой разумных магических существ, связанных со школой многовековыми традициями службы; подробности их происхождения, физиологической зависимости от Сердца Хогвартса и обязательств перед директором к разговору о школьном самоуправлении отношения не имели.

— То есть ты приехала в школу первого сентября, — медленно сказал отец, — а к декабрю уже организовала политическое движение?

— Ученическую ассоциацию.

— Мне от этого почему-то не спокойнее.

— Она не политическая в строгом смысле.

Мама посмотрела на него.

— Не поощряй её уточнять.

Я улыбнулась, но всё-таки продолжила:

— Сейчас мы занимаемся не только домовиками. Есть Канцелярия, факультетские представители, взрослые консультанты, отдельное помещение для занятий и собраний. К тому же Ассоциация постепенно научилась работать без моего постоянного участия.

— Взрослые консультанты? — переспросила мама.

— Профессора. Директор тоже состоит в Ассоциации с совещательным голосом.

Отец бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида.

— Директор школы вступил в организацию двенадцатилетней ученицы?

— Она не моя.

— Ты её основала?

— Да.

— Ты ей руководишь?

— Сейчас председательствую.

— Но она не твоя.

— Вот именно.

Отец некоторое время молчал, следя за движением впереди, а затем покачал головой.

— Я начинаю понимать, почему тебе нравится политика.

Мама улыбнулась, но тут же задала следующий вопрос:

— И с этим связан образовательный фонд? Ты писала о нём совсем мало.

— Потому что фонд тоже не мой. Ассоциация помогла его создать, но он существует отдельно, со своим счётом, правилами расходов и взрослым управлением. Флитвик входит в число попечителей, Филч занимается получением и распределением вещей, а ученикам наличные не выдают: фонд оплачивает учебники, котлы, одежду, расходные материалы и другие необходимые расходы, если семья не может себе их позволить.

— А деньги откуда? — спросила мама.

— Пожертвования. После того как о фонде написали в газете, поступлений оказалось гораздо больше, чем мы ожидали.

Отец хмыкнул.

— Люди просто дают деньги школьному фонду, который придумали дети?

— Как выяснилось, некоторые взрослые считают это хорошей идеей.

— Так о тебе писали в газете? — спросила мама.

Здесь я едва не ответила слишком быстро.

— Несколько раз.

— И ты не подумала прислать нам?

— Магические газеты для вас бесполезны. Вы не сможете прочитать текст.

— Можно было хотя бы написать, что о тебе пишут.

— Можно было, — признала я.

Мама некоторое время молчала, и я почти физически ощущала её желание задать ещё несколько вопросов, но она ограничилась одним:

— Хорошо писали?

— По-разному. Один журналист оказался значительно профессиональнее, чем мне хотелось бы.

— Значит, плохо? — уточнил отец.

— Значит, точно.

— Это хуже, — заметил он.

Я не стала развивать тему, поскольку разговор о журналистах неизбежно привёл бы к обстоятельствам, из-за которых Рита Скитер вообще заинтересовалась мной.

— Тогда тот грант тоже из-за этого? — спросила мама. — Пятьсот галеонов?

Пришлось признать, что опасное направление нашлось без моей помощи.

— В формулировке Министерства — за заслуги перед школой.

— А какие именно заслуги стоят пятисот галеонов? — спросил отец.

— Министерство не приложило к решению подробный прейскурант.

Мама тихо рассмеялась.

— Гермиона.

— У меня появилась заметная общественная деятельность: Ассоциация, фонд, несколько школьных вопросов, в которых пришлось участвовать. Министерство решило это поощрить.

Все факты были правдивы, хотя между перечисленными достижениями и грантом существовала причинно-следственная связь, которую я предпочитала не обсуждать. Родителям совершенно не требовалось знать, что в историю с пятьюстами галеонами входили тролль, Больничное крыло и комиссия, решавшая, оставят ли меня вообще в Хогвартсе.

— Деньги хотя бы не лежат у тебя под матрасом? — спросил отец.

— Нет. Для гранта открыт отдельный сейф в магическом банке, а расходовать его можно только на образование.

— Уже лучше.

— И это не деньги фонда, — добавила я. — У фонда отдельный счёт и отдельное управление.

— Я даже не собирался спрашивать.

— Но подумал.

— Разумеется.

Несколько минут мы ехали молча. Машина остановилась на светофоре, и я посмотрела на магазинную витрину, за стеклом которой мигала электрическая гирлянда. В Хогвартсе её наверняка заставили бы петь, а возможно, ещё и спорить с соседними украшениями о правильном исполнении рождественских песен.

— Ты правда хочешь всем этим заниматься дальше? — спросила мама. — Не только в школе.

Я повернулась к ней.

— Да.

— Политикой?

— Да.

Отец тронул машину с места.

— А я надеялся, что это пройдёт.

— Я никогда раньше не говорила, что хочу заниматься политикой.

— Именно поэтому надежда была особенно крепкой.

Я улыбнулась и попыталась объяснить, почему за несколько месяцев учёбы мои представления о будущей карьере изменились настолько сильно.

— Магическая Британия довольно маленькая, а её общественное устройство сохранило множество старых особенностей. Там огромное значение имеют фамилия, происхождение, связи, то, кто с кем учился и чей дед с чьим дедом враждовал сорок лет назад. Некоторые вещи я раньше считала историей, а там они до сих пор определяют жизнь людей.

— И ты собираешься это исправить? — спросила мама.

— По возможности.

— Каким образом?

— Для начала стать министром магии.

Отец медленно кивнул.

— Ну конечно.

— Что «конечно»?

— Другого масштаба цели от тебя после сегодняшнего рассказа было бы странно ожидать.

— Мне двенадцать. У меня есть время скорректировать карьерный план.

— Какая предусмотрительность.

Мама улыбалась, но следующий вопрос задала совершенно серьёзно:

— А чтобы стать министром, нужно начинать сейчас?

— Чтобы стать министром — нет. Чтобы к тому времени понимать людей, которыми собираешься управлять, желательно. В сентябре я знала о магическом обществе примерно ничего, а теперь знаю достаточно, чтобы понимать, насколько этого мало.

Отец постучал пальцами по рулю.

— И тут появляются те аристократы, к которым нас пригласили.

Я посмотрела на него, затем на маму, которая уже повернулась ко мне вполоборота, явно ожидая продолжения разговора.

— Да. Малфои.

— Ты писала, что у них сын учится вместе с тобой, — напомнил отец, притормаживая перед перекрёстком.

— Драко Малфой. Он на Слизерине.

— Вы дружите? — спросила мама.

— У нас сложные отношения.

— Это звучит гораздо хуже, чем «нет», — заметил отец.

— Мы не враги. Этого пока достаточно.

Мама поправила ремень безопасности и повернулась ко мне.

— А почему тогда его родители приглашают нас в гости? Насколько я поняла из письма, вы с этим мальчиком даже не особенно общаетесь.

— Потому что приглашение исходит не от Драко. Его отец, Люциус Малфой, интересуется школьными делами и входит в попечительский совет Хогвартса. Мы познакомились осенью, когда он приезжал в школу. После этого он предложил поддержать некоторые мои начинания, а теперь пригласил нашу семью к себе.

— Поддержать в каком смысле? — спросил отец.

— Прежде всего познакомить меня с людьми, которые могут пригодиться в будущем. У Малфоев большое влияние в магическом обществе, и они умеют им пользоваться.

— А ты, как я понимаю, уже решила, что тоже хочешь научиться, — сказала мама.

— Было бы глупо отказываться от полезного знакомства только потому, что человек богат и влиятелен.

— Богатые и влиятельные люди редко приглашают к себе чужих детей исключительно ради приятной беседы, — возразил отец. — Особенно если эти дети только что объявили о намерении стать министрами.

— Именно поэтому это называется патронажем. Малфой рассчитывает, что через несколько лет я окажусь достаточно успешной, чтобы помнить, кто проявил ко мне внимание в самом начале.

— И что он захочет получить взамен?

— Пока ничего конкретного.

— Слово «пока» мне совершенно не нравится.

— Мне тоже, папа. Поэтому я не собираюсь принимать от него обязательства, которых не понимаю.

Отец дождался зелёного сигнала и тронул машину с места. Некоторое время он молчал, пропуская пешеходов на следующем переходе, а затем спросил:

— Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? Взрослый состоятельный человек предлагает двенадцатилетней девочке помощь с будущей карьерой. Мы даже не знаем, какие у него политические взгляды.

— Я кое-что знаю, — ответила я. — И вовсе не считаю его благотворителем. Люциус Малфой привык вкладывать деньги и время туда, где рассчитывает получить результат. Но он достаточно умён, чтобы не требовать его немедленно.

— Ты говоришь о нём так, словно заключаешь деловое соглашение, — заметила мама.

— А разве знакомство с человеком, который может влиять на решения министерства, не имеет деловой стороны?

— Имеет, — согласилась она. — Только мне хотелось бы, чтобы у тебя оставалось время и на обычные детские глупости.

— Например, на школьные шахматные турниры?

— Например, на то, чтобы проиграть в шахматы и не составлять после этого план захвата министерства.

— Турнир выиграл Рон, — напомнила я. — Так что у меня даже не было подходящего повода.

Отец усмехнулся, но к прежнему вопросу вернулся почти сразу.

— Почему он пригласил и нас? Ты сама попросила?

— Да. Когда речь зашла о визите, я сказала, что приеду только с родителями.

— Почему?

Вопрос был задан совершенно серьёзно. Я немного удивилась: мне казалось, причина очевидна.

— Потому что я не собираюсь входить в чужую систему так, словно до двенадцати лет у меня не было семьи. Малфои должны с самого начала понимать, что у меня есть родители и решения, которые касаются нашей семьи, нельзя обсуждать в обход вас.

Мама на несколько секунд отвернулась к окну. Когда она заговорила снова, голос у неё был спокойный.

— А сам мистер Малфой как отнёсся к этому условию?

— Согласился. Причём достаточно быстро.

— Вот это меня тоже настораживает, — сказал отец.

— Папа, тебя сегодня настораживает всё, что я рассказываю.

— Я стоматолог. Моя работа — замечать неприятности до того, как они начнут болеть.

— Тогда тебе будет интересно узнать, что в магическом обществе некоторые неприятности действительно лучше замечать заранее. Особенно когда дело касается обещаний.

Мама выпрямилась.

— Каких обещаний?

— В основном словесных. Магическое общество серьёзнее относится к ним, чем наше. Поэтому никаких «клянусь», «обещаю» или «даю слово» просто из вежливости. Если Малфой о чём-нибудь попросит, лучше сначала обсудить это между собой.

— Даже если я обещаю передать соль? — спросил отец.

— Соль можно.

— Прекрасно. Значит, за столом я ещё сумею поддержать беседу.

— Роберт, — сказала мама, — она ведь серьёзно.

— Я тоже. Только пытаюсь выяснить границы допустимого. Вдруг там принято заключать пожизненные договоры за десертом?

— Иногда магическая клятва требует специальных условий, — объяснила я. — Но я предпочла бы, чтобы вы вообще не проверяли, насколько далеко можно зайти. Обычная благодарность ни к чему вас не обязывает. И если кто-нибудь предложит что-то подписать, сначала покажите мне.

— Мы оба умеем читать договоры, — заметила мама.

— Конечно. Только вы пока не знаете, какие последствия может иметь магическая формулировка. Я тоже знаю далеко не всё, поэтому при необходимости мы найдём специалиста.

Отец кивнул, принимая это объяснение, а затем поинтересовался, есть ли ещё какие-нибудь особенности предстоящего визита, о которых им следует узнать до приезда. Я вспомнила о письме Люциуса и о том, что собиралась рассказать родителям вечером, но откладывать разговор уже не имело смысла.

— Завтра нам нужно съездить на Косую аллею. К портному.

— Зачем? — спросила мама. — У нас есть приличная одежда.

— Я знаю. Но это будет официальный визит в старый аристократический дом, где одежда сама по себе часть этикета.

— То есть переодеться надо, чтобы не выглядеть маглами? — уточнил отец.

— Нет. Малфои знают, что вы маглы. Переодеться надо, чтобы выглядеть приглашёнными гостями. Вы можете приехать в обычной одежде, и никто вас за дверь не выставит, но тогда хозяевам придётся объяснять другим людям, почему они не позаботились о ваших нарядах.

— Другим людям? Там будет приём?

— Насколько мне известно, нет. Но в их обществе даже частный визит предполагает определённые правила. Кроме того, магическая одежда устроена несколько иначе. Хороший портной сможет сделать вещи, которые будут привычно выглядеть и не потребуют от вас умения пользоваться волшебной палочкой.

— Сколько это будет стоить? — спросил отец.

— Оплачивает мистер Малфой.

— Нет.

Я даже не сразу нашлась с ответом.

— Папа…

— Нет, Гермиона. Я не позволю незнакомому человеку покупать нам одежду. Тем более человеку, который, по твоим словам, рассчитывает получить от тебя какие-то услуги в будущем.

— Роберт, сначала выслушай её, — попросила мама.

— Я слушаю.

— В магическом обществе расходы на официальный гардероб приглашённых гостей может брать на себя хозяин, — сказала я. — Это часть его обязанностей. Если мы начнём настаивать, что заплатим сами, он может решить, что мы отказываемся от предложенного гостеприимства.

— А если я отказываюсь именно от его денег?

— Тогда мы можем вообще не ехать. Но я бы предпочла сначала разобраться в правилах, а уже потом их нарушать.

Отец вздохнул.

— У тебя на всё есть ответ.

— Не на всё. Например, я пока не знаю, сколько стоит хороший магический сюртук.

— Сюртук? — переспросил он. — Мне придётся надеть сюртук?

— Возможно. Портной предложит варианты.

— Я надеялся, что магия хотя бы избавила человечество от этой части девятнадцатого века.

— Зато он не будет промокать под дождём, — сказала я. — И, вероятно, сможет самостоятельно поддерживать подходящую температуру.

Отец немного оживился.

— Без электричества?

— Без электричества и без твоего участия. Защитные чары накладываются на саму ткань. Грязь с неё тоже обычно удаляется гораздо легче.

— Это уже интереснее, — признала мама. — Особенно если они умеют делать такую одежду для детей.

— Умеют. Но я обязательно предупрежу портного, что вы не волшебники. Все чары должны работать самостоятельно, без дополнительных заклинаний со стороны владельца.

— И никаких пуговиц, которые сами застёгиваются в самый неподходящий момент, — добавил отец.

— Я думала, тебе понравится.

— Нет. Я хочу настоящие пуговицы, настоящие карманы и возможность достать из кармана ключи, не произнося заклинание.

— Это можно устроить.

— Тогда завтра посмотрим, что умеют ваши портные, — сказал он. — Но прежде чем что-нибудь заказывать, я хочу услышать стоимость. Даже если счёт выставят мистеру Малфою.

— Разумно, — согласилась я.

— Запиши эту дату, — посоветовала мама. — Твоя дочь только что признала, что ты сказал нечто разумное.

Отец торжественно кивнул, а я решила не напоминать, что за последние несколько минут согласилась с ним уже дважды.

Мы выехали из более оживлённой части города. За окнами потянулись знакомые улицы с кирпичными домами, небольшими палисадниками и припаркованными у тротуаров машинами. В нескольких окнах уже горели рождественские гирлянды, а возле углового магазина кто-то устанавливал ёлку, придерживая её одной рукой и одновременно пытаясь распутать провод другой.

— Когда именно мы должны ехать к Малфоям? — спросила мама.

— После Нового года. Люциус обещал подтвердить дату, когда согласует всё дома.

— Значит, окончательного приглашения ещё нет?

— Приглашение есть. Нет только точного дня.

— А ты сама уже была у них? — спросил отец.

— Нет.

— И с его женой знакома?

— Лично нет. Я видела фотографии Нарциссы Малфой и знаю о ней кое-что, но мы ещё не встречались.

Мама покачала головой.

— Гермиона, ты предлагаешь нам провести день в доме людей, из которых хорошо знаешь только одного, да и того считаешь человеком с политическими расчётами.

— Я не сказала, что хорошо знаю Люциуса. Я сказала, что понимаю некоторые его интересы.

— Теперь мне гораздо спокойнее, — отозвался отец.

— Мы можем отказаться, — напомнила я. — Я не давала согласия за вас. Мне хотелось бы поехать, но решение мы должны принять вместе.

Мама задумалась.

— А почему ты вообще настолько интересна этой семье? В Хогвартсе ведь наверняка много способных детей. Не все их родители получают приглашения от попечителей школы.

Я ожидала этого вопроса. Правда была слишком неудобной даже без учёта магических клятв Люциуса: платок Беллатрисы, изменённая Тёмная Метка и моя весьма сомнительная легенда о происхождении едва ли помогли бы родителям спокойно готовиться к визиту.

— В магическом мире происхождение имеет большое значение, — сказала я. — И там существуют старые теории о том, что способности некоторых маглорождённых детей связаны с древними магическими родами. Родственные линии могли прерываться, семьи могли забывать о своих предках, а магия всё равно проявлялась через поколения. Мои способности несколько необычны, и Малфои могут считать, что за ними стоит подобная история.

— А это правда? — спросила мама.

— Такая возможность существует. Но никаких доказательств моего родства с конкретной магической семьёй у нас нет.

— Насколько необычны твои способности? — уточнил отец.

— Достаточно, чтобы заинтересовать некоторых преподавателей и людей за пределами школы. Но это не значит, что я умею всё подряд. С обычными школьными заданиями у меня тоже бывают трудности.

— Надеюсь, — сказал отец. — А то я уже начал опасаться, что через год ты будешь давать советы своим учителям.

Я удержалась от ответа. Некоторые советы преподавателям я уже давала, и не все они были встречены с восторгом.

Мама, однако, не отвлеклась.

— Эти древние семьи… Они вообще хорошо относятся к людям вроде нас?

— К стоматологам? — уточнила я.

— К людям без магии.

Я провела пальцем по краю рукава. Здесь хотелось подобрать слова осторожнее, но мама задала прямой вопрос и заслуживала прямого ответа.

— Малфои — чистокровные аристократы старой школы. Маглов почти не знают и в целом считают своё общество выше нашего.

— И ты хочешь привести нас именно туда? — спросил отец.

— Да.

— Зачем?

— Потому что абстрактных маглов удобно презирать. С конкретными людьми сложнее.

— Ты собираешься нас использовать для перевоспитания аристократов? — поинтересовалась мама.

— Нет. Я не рассчитываю за один обед изменить взгляды семьи, которая придерживалась их несколько поколений. Но Малфои хотят познакомиться со мной ближе, а значит, им придётся принять и то, что я выросла в вашей семье. Вы мои родители, которых они приглашают в свой дом, потому что хотят иметь дело со мной. Разница существенная.

— Для тебя, возможно, — сказал отец. — А для них?

— Узнаем во время визита.

— Не самый обнадёживающий ответ.

— Зато единственный, который я могу дать. Я не стану обещать, что Люциус Малфой внезапно полюбит маглов, стоит ему поговорить с двумя стоматологами. Но он умеет соблюдать правила гостеприимства, и я не думаю, что позволит себе открытое хамство.

— А его жена? — спросила мама.

— Про Нарциссу я знаю меньше. Предполагаю, что она воспитана ещё строже мужа, но как именно относится к немагическим людям, сказать не могу.

Отец свернул на нашу улицу, однако к дому сразу не подъехал: впереди медленно выезжала задним ходом соседская машина. Пришлось подождать, пока водитель справится с узким проездом.

— У меня есть одно условие, — сказала мама. — Если нас начнут унижать, мы уедем. Без попыток объяснить, что так принято в старинных волшебных семьях.

— Согласна, — ответила я. — И никаких оправданий плохим манерам местными обычаями. Никакая моя будущая политическая карьера не стоит того, чтобы вы позволяли кому-либо обращаться с вами как с людьми второго сорта.

— Хорошо, — сказала мама. — Тогда я готова хотя бы познакомиться с ними.

— Я тоже, — добавил отец. — Хотя право отказаться после завтрашнего похода к портному оставляю за собой. Вдруг мне предложат шляпу с перьями.

— Папа, никто не заставит тебя носить перья.

— Ты говоришь с подозрительной уверенностью для человека, который ещё не видел моего будущего гардероба.

Мы рассмеялись, и разговор на некоторое время переключился на более привычные вещи: школьные каникулы, рождественские покупки и необходимость заехать за продуктами. Отец наконец припарковался возле дома, заглушил двигатель и уже потянулся к ремню безопасности, когда вдруг вспомнил ещё кое-что.

— Погоди, Гермиона. В письме ты упоминала, что мистер Малфой предлагает тебе остаться у них после нашего визита. Это по-прежнему входит в планы?

— Да, если вы разрешите.

Отец отпустил пряжку ремня.

— Насколько остаться?

— На два или три дня. Я хотела бы посмотреть их библиотеку, немного разобраться в устройстве магического общества и, возможно, позаниматься.

— Позаниматься чем? — спросила мама.

— Магией в том числе. У старых волшебных домов бывают специальные помещения, где можно безопасно практиковаться.

— Разве школьникам не запрещено колдовать вне школы? — спросил отец.

— Есть ограничения на применение магии несовершеннолетними, но в домах волшебников их соблюдение устроено сложнее. Министерство не всегда может определить, кто именно произнёс заклинание, если поблизости находятся взрослые маги. Впрочем, это ещё не означает, что мне разрешат заниматься всем, чем захочется. Я сначала выясню правила.

— Как удобно, — заметила мама. — Получается, дома у родителей нельзя, а у богатых знакомых можно?

— Не совсем. Я говорю только о возможности, а не о полученном разрешении.

— А ночевать ты там будешь одна? — спросил отец.

— В смысле без вас — да. У Малфоев сын моего возраста, но, разумеется, гостевые комнаты отдельные.

— Я имел в виду именно без нас, — уточнил он. — И мне не нравится, что ты уже строишь планы на несколько дней в чужом доме.

— Поэтому я и спрашиваю разрешения. Мы вместе приедем, познакомимся с хозяевами, вы посмотрите, как там всё устроено, и только после этого решите. Если вам что-то не понравится, я вернусь домой с вами.

Мама переглянулась с отцом.

— Значит, сейчас ты не просишь окончательного согласия?

— Нет. Только прошу не отказываться заранее.

— Вот ведь времена настали, — сказал отец. — Двенадцатилетняя дочь впервые просит у нас разрешения.

— Я и раньше просила разрешения.

— На мороженое.

— Роберт, — укоризненно произнесла мама, хотя улыбалась.

— Что? Я просто отмечаю прогресс.

Мы договорились вернуться к этому вопросу после знакомства с Малфоями. Отец вышел из машины и принялся доставать мою сумку из багажника, а мама уже искала в сумочке ключи. Я задержалась на несколько секунд, разглядывая наш дом через боковое стекло: знакомую дорожку, куст у крыльца, на котором ещё висели капли вчерашнего дождя, и рождественский венок на входной двери. В памяти Гермионы у каждой мелочи имелась своя история, вплоть до трещины на нижней ступеньке, появившейся после особенно холодной зимы.

— Гермиона! — позвал отец. — Если ты закончила любоваться улицей, возьми свою сумку.

В прихожей пахло полиролью для мебели и чем-то сладким. Мама успела испечь пирог перед моим приездом, а на кухонном столе лежало полотенце, которым она накрыла его, чтобы не остыл слишком быстро.

Мне налили чай в мою старую кружку с нарисованной совой. Рисунок давно потускнел от мытья, а на ручке оставался маленький скол, который мама несколько раз предлагала заклеить или вовсе выбросить кружку. Я каждый раз отказывалась, ещё когда была только Гермионой. Теперь, обхватив тёплую керамику ладонями, я обнаружила, что по-прежнему не хочу её менять.

За пирогом родители рассказывали о работе. У отца появился пациент, который упорно уверял, будто новая пломба мешает ему играть на саксофоне, хотя инструмента при себе ни разу не принёс. Мама жаловалась на поставщика, перепутавшего заказ и доставившего в клинику коробку детских зубных щёток вместо необходимых материалов. Они перебивали друг друга, спорили, кто забыл позвонить электрику, и расспрашивали меня о школьной еде, расписании и том, достаточно ли тепло в спальне.

— А с кем ты живёшь в комнате? — спросила мама, когда разговор зашёл о школьном распорядке.

— Одна.

Отец оторвался от пирога.

— В каком смысле одна?

— У меня отдельная комната.

— У первокурсницы? — удивилась мама. — Я думала, в английских школах-интернатах дети живут по несколько человек.

— Обычно так и есть. Большинство моих однокурсниц живут в общих спальнях.

— А тебе почему выделили отдельную? — спросил отец. — Опять за заслуги перед школой?

— Нет, комнату я получила ещё в начале учебного года. Это связано с некоторыми особенностями моей магии. Администрация решила, что так будет удобнее.

— Удобнее кому? — уточнила мама.

— В первую очередь мне. Там можно спокойно заниматься, и я никому не мешаю.

— Надеюсь, тебя не поселили отдельно потому, что другие дети не хотят с тобой жить? — спросила мама.

— Мам, Падма бывает у меня почти каждый вечер. Иногда приходится напоминать ей, что у неё есть собственная спальня.

— Тогда понятно, — улыбнулась мама. — А я уже начала беспокоиться.

Отец задумчиво покрутил вилку.

— Значит, отдельная комната, собственная общественная организация, грант и знакомство с аристократами. Гермиона, ты уверена, что учишься в школе, а не работаешь там заместителем директора?

— Директор пока не предлагал.

— Не подсказывай ему, — попросила мама.

Вопросы не прекращались, и я отвечала на них спокойно, стараясь выбирать истории без опасных деталей. О том, как один второкурсник пытался заколдовать собственные ботинки, чтобы те самостоятельно находили дорогу на занятия, но в результате весь урок удерживал их под партой. О том, как Падма однажды принесла ко мне в комнату столько книг из библиотеки, что мы едва освободили место для чайника. О Флитвике, который умудрялся одновременно объяснять сложные чары и замечать, кто из учеников отвлёкся на разговоры.

Отец особенно заинтересовался школьными лестницами, которые иногда меняли направление.

— А если человек торопится в туалет?

— Тогда ему лучше заранее знать другой маршрут.

— Вот теперь я понимаю, почему ваша школа до сих пор не перешла на современные строительные стандарты.

После чая я поднялась к себе. В комнате почти ничего не изменилось: книги стояли на прежних полках, возле окна лежала стопка старых журналов, а на стене висел рисунок, сделанный Гермионой несколько лет назад. Дом, дерево и три фигурки с непропорционально длинными ногами. Маленькая Гермиона нарисовала себя посередине, держа родителей за руки; у отца получились огромные ботинки, а маме достались волосы почти до земли.

Я сняла рисунок со стены и рассмотрела поближе. На обороте карандашом было выведено имя и дата. Память сохранила тот день довольно отчётливо: дождливое воскресенье, коробку цветных карандашей и маму, которая похвалила рисунок, прежде чем повесить его на самое видное место.

В прежней жизни у меня были другие воспоминания о семье, гораздо более далёкие и не всегда приятные. Здесь же они лежали рядом с вещами, к которым можно было прикоснуться. Я вернула рисунок на место и начала разбирать сумку.

Мама заглянула примерно через четверть часа.

— Я думала, ты отдохнёшь с дороги.

— Я почти закончила.

— Тогда спускайся. Папа хочет показать тебе, что купил для ёлки. Только не смейся слишком громко, он ужасно доволен собой.

Я закрыла чемодан и пошла за ней. Внизу отец уже возился с коробкой электрической гирлянды, пытаясь доказать, что новая система креплений гораздо удобнее старой. Мама отправилась на кухню, а я осталась помогать ему распутывать провода. Через несколько минут выяснилось, что часть лампочек не горит, и отец принялся искать неисправность с таким упорством, словно от неё зависела судьба всей электротехники Великобритании.

— Чаю ещё хотите? — крикнула мама из кухни.

— Да! — ответили мы одновременно.

Позже, когда мы всё-таки заставили гирлянду работать и отец отправился убирать инструменты, я зашла на кухню помочь с посудой. Мама доставала из шкафа тарелки для ужина и, заметив меня возле раковины, сказала:

— Садись, ты гость.

Я остановилась. Она тоже, и мы почти одновременно произнесли:

— Нет.

Мама первой рассмеялась.

— Хорошо. Ты не гость. Тогда бери тарелки.

Я достала из шкафа три тарелки, поставила их на стол и принялась раскладывать приборы. Мама тем временем убрала остатки пирога в контейнер, оставив на блюде два небольших куска.

— Будешь ещё? — спросила она. — Или оставить на завтра?

— Буду.

— Тогда бери, пока папа не вернулся. Он уверен, что последний кусок всегда принадлежит ему.

* * *

К вечеру отец обзавёлся блокнотом, который прежде лежал возле домашнего телефона и предназначался для записи сообщений. Теперь на первой странице красовалось заглавие «Вопросы к волшебникам», подчёркнутое дважды. Под ним уже значились пункты о банковской системе, медицинском обслуживании, электричестве и причинах, по которым маги предпочитали сов использовать вместо телефона.

— Последнее особенно важно, — объяснил он, когда я обнаружила блокнот на кухонном столе. — Если мистер Малфой захочет пригласить нас ещё раз, я должен понимать, почему нельзя просто позвонить.

— У них дома, скорее всего, нет телефона.

— Именно поэтому я и хочу спросить. Богатый человек живёт в огромном поместье, но не может заказать пиццу.

— Возможно, он никогда не пробовал пиццу.

Отец задумчиво добавил что-то в блокнот.

— Что ты написал?

— «Пицца». Это отдельный вопрос.

Мама заглянула через его плечо и рассмеялась.

— Роберт, мы едем в гости, а не проводим социологическое исследование.

— Одно другому не мешает. Кстати, Гермиона, почему ты так боишься моих вопросов?

— Я не боюсь. Просто некоторые из них могут занять весь вечер.

— Значит, мистеру Малфою стоит подготовиться.

* * *

На следующее утро мы отправились в Лондон. Отец настоял, чтобы выехали пораньше: ему хотелось вернуться до вечерних пробок, а мама собиралась заодно купить кое-что к Рождеству. Машину оставили на обычной стоянке, после чего некоторое время шли пешком по оживлённым улицам, мимо витрин, украшенных искусственным снегом, и магазинов, из которых доносились рождественские песни.

Перед «Дырявым котлом» мне пришлось взять родителей за руки. Мама посмотрела сначала на вывеску, потом на меня.

— Это же здесь вход?

— Да.

— Я ведь проходила по этой улице сотни раз.

— Большинство маглов просто не замечают вход.

— Удобно, — сказал отец. — Особенно если хочешь, чтобы приходили только свои.

Внутри было тепло, пахло жареным мясом и старым деревом. За стойкой стоял Том, который узнал меня почти сразу — видимо, газетная слава давала о себе знать.

— Мисс Грейнджер! Вы на Косую аллею?

— За покупками, мистер Том. Это мои родители, Роберт и Джин Грейнджер.

Том приветливо кивнул им и поинтересовался, не хотят ли они чего-нибудь выпить. Отец было открыл рот, но мама опередила его:

— Спасибо, мы сначала хотели бы попасть на Косую аллею. Нам нужен хороший портной.

— Для официального визита, — добавила я. — Желательно тот, кто умеет работать с одеждой для людей без магии.

— Тогда вам к Твиллфитту и Таттингу, — без колебаний ответил Том. — Недёшево, зато работу знают. У них и для маглов шьют, если заказчик желает. Только предупредите сразу, какие чары нужны, а какие нет.

Он указал, где находится ателье, и проводил нас к заднему двору. Когда я открыла проход в кирпичной стене, отец отступил на шаг, наблюдая за тем, как кирпичи разъезжаются в стороны.

— Хорошо, — произнёс он после небольшой паузы. — Это впечатляет.

— Тебя больше удивляет стена или то, что мы не платили за вход? — спросила мама.

— Пока не решил.

На Косой аллее было заметно оживлённее, чем летом. Над улицей висели гирлянды из маленьких светящихся звёзд, которые медленно меняли цвет, а витрины соревновались в изобретательности рождественского оформления. В одном магазине деревянные солдатики маршировали вокруг игрушечной крепости, в другом несколько миниатюрных метёл самостоятельно подметали искусственный снег. У кондитерской шоколадные фигурки катались на крошечных санях, время от времени сталкиваясь друг с другом.

Мама остановилась перед витриной с самовяжущими спицами.

— Они действительно вяжут сами?

— Если правильно задать узор.

— Вот такую вещь стоило бы подарить твоей тёте.

— И объяснить, почему её вязание продолжается, когда она выходит из комнаты? — спросил отец.

— Полагаю, мы могли бы сказать, что это новая японская технология.

— До первого семейного обеда, на котором кто-нибудь попросит показать инструкцию.

Мы задержались ещё возле книжного магазина и лавки с письменными принадлежностями. Отец рассматривал перья, которые самостоятельно записывали диктуемый текст, и пытался выяснить, можно ли заставить такое перо вести медицинские карты. Продавец охотно объяснил, что существуют специальные модели для деловых записей, но, услышав слово «стоматология», признался, что никогда не сталкивался с подобным применением.

— Представляешь, — сказал отец, когда мы вышли, — я диктую результаты осмотра, а оно записывает.

— Папа, сначала нужно убедиться, что оно правильно понимает медицинские термины.

— Конечно. Но перспектива замечательная.

— А как ты объяснишь пациентам парящее над столом перо? — спросила мама.

— Скажу, что это новая японская технология.

* * *

Ателье Твиллфитта и Таттинга занимало угловое помещение с высокими окнами. На вывеске золотыми буквами были выведены обе фамилии, а за стеклом стояли три манекена в зимних мантиях. Один из них неторопливо поворачивался, показывая вышивку на спине, второй приподнимал руку, демонстрируя широкий рукав, а третий время от времени менял цвет своего наряда от тёмно-зелёного до глубокого синего.

Отец остановился возле витрины.

— Надеюсь, одежда не будет менять цвет без нашего согласия.

— Это выставочный образец, — объяснила я.

— Я уже понял, что у вас всё самое опасное называется выставочным образцом.

Внутри нас встретила молодая женщина в строгой чёрной мантии. Узнав фамилию, она сверилась с книгой заказов и попросила немного подождать. Через несколько минут из соседней комнаты вышел худой мужчина лет пятидесяти в идеально сидящем тёмно-синем сюртуке. На его одежде не было заметных украшений, если не считать серебряной булавки у воротника, зато каждая складка лежала именно там, где ей следовало.

— Мистер и миссис Грейнджер? Мисс Грейнджер? — Он слегка поклонился. — Добро пожаловать. Я Твиллфитт. Лорд Малфой предупредил нас о вашем визите.

— Надеюсь, он также предупредил, что мы не волшебники, — сказал отец.

— Разумеется, сэр. Именно поэтому я хотел бы сначала обсудить необходимые свойства одежды, а уже затем перейти к фасонам.

Мама одобрительно кивнула.

— Прекрасный порядок.

Нас проводили в примерочную комнату, где стояли мягкие кресла, большой стол с образцами тканей и несколько высоких зеркал. Вдоль стены тянулись шкафы с выдвижными ящиками, на каждом из которых была маленькая латунная табличка. Рядом с одним из зеркал лежали измерительные ленты, свёрнутые аккуратными кольцами.

Твиллфитт предложил чай. Отец попросил обычный чёрный, без каких-либо магических добавок, чем заслужил едва заметную улыбку портного.

— Мы не добавляем в чай заклинания, мистер Грейнджер.

— Рад это слышать. У меня пока нет привычки уточнять подобные вещи, но я быстро учусь.

Когда перед нами появились чашки, портной раскрыл большую папку.

— Итак, речь идёт об официальном визите в Малфой-мэнор после Нового года. Для мистера Грейнджера потребуется дневной парадный комплект с верхней мантией, для миссис Грейнджер — соответствующий дамский наряд. Предполагаю, что вы пожелаете сохранить возможность пользоваться одеждой и в дальнейшем?

— Безусловно, — ответила мама. — Не хотелось бы заказывать вещи, которые можно надеть только один раз.

— Тогда я предложу достаточно сдержанные фасоны. Они будут уместны как в старом магическом доме, так и на других официальных мероприятиях. Чары защиты от влаги, грязи и перепадов температуры мы наложим непосредственно на ткань. Никакого участия владельца не потребуется.

— А стирать это можно? — спросила мама.

— Конечно. Хотя при обычном использовании одежда почти не загрязняется. При необходимости допускается ручная стирка, но не рекомендую применять современные отбеливающие средства к зачарованным тканям.

— С сушильной машиной, подозреваю, тоже лучше не экспериментировать?

— Совершенно верно, мадам.

Отец поставил чашку на блюдце.

— Прежде чем мы продолжим, у меня есть два требования. Первое: все пуговицы должны быть настоящими. Я хочу иметь возможность самостоятельно застегнуть и расстегнуть одежду.

— Разумеется.

— Второе: карманы. Достаточно большие, чтобы в них помещались бумажник, ключи и всё, что обычно носит с собой человек.

Твиллфитт впервые проявил неподдельный интерес.

— Вы предпочли бы обычные карманы или с расширенным внутренним пространством?

— С каким пространством?

— Мы можем сделать карман внутри значительно вместительнее, чем кажется снаружи. Для повседневного использования я рекомендовал бы увеличение примерно втрое. Более сложные варианты возможны, но в них нет необходимости, если вы не собираетесь носить тяжёлые предметы.

Отец выпрямился в кресле.

— Втрое?

— По полезному объёму, сэр. При этом вещи не будут заметно оттягивать ткань.

— А как их доставать?

— Обычным способом. Можно также добавить чары, которые позволят быстрее находить нужный предмет по прикосновению.

— Без волшебной палочки?

— Совершенно без неё.

Мама посмотрела на отца и покачала головой.

— Всё. Теперь мы его потеряли.

— Подожди, — отмахнулся он. — Я пытаюсь представить, сколько всего можно носить в таком кармане.

— Именно поэтому я рекомендую разумное ограничение объёма, — сказал Твиллфитт. — Расширенное пространство не отменяет необходимости правильно распределять нагрузку.

— А вес?

— Частично компенсируется чарами, но предел существует. Я не советовал бы складывать туда кирпичи.

— Жаль, — произнёс отец. — У меня как раз были планы.

Портной сделал пометку в заказе, а затем достал несколько образцов тёмной шерсти.

— Для вас, мистер Грейнджер, я предложил бы брюки, жилет и сюртук из плотной шерсти с небольшим добавлением магического волокна. Верхняя мантия будет надеваться поверх комплекта. Если вы предпочитаете привычную обувь, мы можем подобрать туфли без каких-либо необычных конструктивных особенностей.

— То есть с нормальными шнурками?

— Если пожелаете.

— Я начинаю вас любить, мистер Твиллфитт.

— Роберт, — сказала мама, — дай человеку хотя бы закончить.

Твиллфитт перешёл к образцам для неё. Среди тканей оказались тонкая шерсть, бархат, несколько видов шёлка и материал, который мягко переливался серебром при каждом движении.

— Для официального визита я рекомендовал бы платье глубокого синего цвета с умеренной серебряной отделкой. Вы можете выбрать более традиционный магический покрой, но, на мой взгляд, вам подойдёт сочетание привычного силуэта с отдельными элементами волшебной моды.

Мама приложила к рукаву один из образцов.

— Ткань приятная. А вот эта?

— Акромантульий шёлк, мадам. Очень прочный, лёгкий и исключительно хорошо удерживает сложные чары.

— Акромантульий? — переспросил отец. — Это название фирмы?

— Нет, сэр. Акромантулы — разновидность крупных магических пауков.

Мама немедленно положила образец обратно.

— Насколько крупных?

— Взрослые особи бывают весьма внушительных размеров.

— Больше обычного домашнего паука? — уточнил отец.

— Значительно.

— Тогда, пожалуй, обойдёмся шерстью, — сказала мама.

— Как пожелаете, мадам.

— Мы стоматологи, — объяснил отец. — Нам приходится иметь дело с человеческими зубами каждый день. Но огромных пауков я предпочитаю не представлять даже в рабочее время.

— У акромантулов, насколько я помню, довольно впечатляющие челюсти, — заметила я.

— Гермиона, — сказала мама, — ты сейчас совершенно не помогаешь.

Твиллфитт тактично убрал шёлк и предложил другую ткань, которая устроила маму гораздо больше. После выбора основных материалов он пригласил нас пройти к зеркалам для снятия мерок.

— Измерительные ленты зачарованы, но совершенно безопасны. Они лишь определяют размеры и записывают результаты. Если вы предпочитаете обычные измерения, мой помощник может выполнить их вручную.

— А они не станут затягиваться слишком сильно? — спросила мама.

— Нет, мадам. Но я в любом случае сначала продемонстрирую работу.

Он взял одну из лент и позволил ей обвиться вокруг собственного предплечья. Тесьма мягко скользнула по рукаву, остановилась, а затем развернулась; на лежавшем рядом листе появились аккуратные цифры.

Отец внимательно проследил за происходящим.

— А вот это нашим поставщикам медицинского оборудования стоило бы показать.

— Роберт, только не говори, что ты собираешься открыть волшебную стоматологию, — попросила мама.

— Пока нет. Но идеи уже появляются.

Измерения заняли меньше времени, чем я ожидала. Ленты двигались самостоятельно, однако Твиллфитт каждый раз спрашивал разрешения, прежде чем направить их к новому участку, и следил за показаниями на пергаменте. Отец, поначалу державшийся напряжённо, довольно быстро освоился и даже спросил, можно ли приобрести такую ленту отдельно. Портной обещал узнать у поставщика.

Когда очередь дошла до меня, я решила сразу упростить задачу.

— Для меня, наверное, ничего не нужно. У меня уже есть парадная мантия.

Твиллфитт поднял голову от записей.

— Боюсь, мисс Грейнджер, лорд Малфой предусмотрел и ваш гардероб.

Мама повернулась ко мне.

— Гермиона, а почему ты решила, что должна приехать в старой школьной мантии, если нам заказывают новую одежду?

— Она не старая. И вполне подходит для официальных случаев.

— Покажи портному, — предложила мама. — Он скажет, достаточно ли этого.

Я достала мантию из сумки. Твиллфитт осмотрел ткань, проверил швы и несколько защитных чар, после чего вернул её мне.

— Хорошая работа, мисс Грейнджер. Но это ученическая парадная мантия, и она прежде всего рассчитана на школьные мероприятия. Для визита в Малфой-мэнор я рекомендовал бы отдельный комплект.

— Один?

— Два, — ответил портной, сверившись с заказом. — Формальный и дневной. Лорд Малфой предупредил, что вы, возможно, останетесь в поместье на несколько дней.

Отец, который как раз рассматривал образцы пуговиц, отложил их на стол.

— Вот как.

— Это пока только возможность, — быстро сказала я. — Мы ещё ничего не решили.

— Да, ты нам говорила, — ответил он. — Просто любопытно, что мистер Малфой уже распорядился подготовить тебе одежду для продолжительного визита.

Твиллфитт перевёл взгляд с отца на меня.

— Прошу прощения, если возникло недоразумение. В заказе указано, что окончательное решение остаётся за семьёй Грейнджер. Мы лишь должны иметь всё необходимое к назначенному сроку.

— Тогда недоразумения нет, — сказала мама. — Но прежде чем обсуждать фасоны, я хотела бы узнать, предусмотрены ли на этой одежде какие-нибудь семейные знаки Малфоев.

Портной слегка удивился вопросу.

— Нет, мадам. Подобные детали требуют отдельного согласования.

— И не будут согласованы, — добавила я. — Никаких гербов, родовых цветов или знаков покровительства.

— Разумеется, мисс Грейнджер.

— Почему ты так на этом настаиваешь? — спросил отец.

— Потому что в старых магических семьях одежда иногда сообщает окружающим больше, чем человек собирался сказать. Цвета, вышивка, украшения и даже отдельные особенности покроя могут обозначать принадлежность к роду, покровительство или определённые обязательства. Я не хочу, чтобы кто-нибудь решил, будто мы приняли на себя то, чего не принимали.

Твиллфитт одобрительно наклонил голову.

— Очень разумное замечание. Для приглашённых гостей достаточно соответствовать уровню приёма. Использовать родовую символику хозяев нет необходимости.

— А если мы просто наденем синие вещи? — спросила мама. — Это ведь тоже может что-нибудь означать?

— Обычный цвет ткани сам по себе ничего не означает, мадам. Значение имеет сочетание определённых оттенков, узоров и знаков, особенно если оно повторяет известную родовую ливрею. Мы проследим, чтобы никакого сходства не возникло.

— Тогда синий меня устраивает, — сказала мама.

— И меня, — согласилась я. — Только без лишнего серебра.

— Умеренная отделка, мисс Грейнджер. Уверяю вас, мы не собираемся превращать вас в рождественское украшение.

Отец усмехнулся.

— А брачные договоры у вас тоже обозначаются цветом одежды?

Я медленно повернулась к нему.

— Папа.

— Что? Я стараюсь заранее разобраться в обычаях.

— Брачные договоры так не заключаются.

— Но заключаются?

— В некоторых семьях. И я не собираюсь выходить замуж за Драко Малфоя.

— Я вообще не называл его имени, — заметил отец.

Мама прикрыла рот ладонью, пытаясь не рассмеяться, а Твиллфитт с безупречным профессионализмом принялся перебирать образцы ткани, делая вид, что разговор его совершенно не касается.

— Тем более, — сказала я. — Давайте лучше выберем одежду.

Для меня остановились на формальном комплекте тёмно-синего цвета с серебристой отделкой и более удобном дневном наряде из тёплой ткани. К нему полагались ботинки, рассчитанные на зимнюю погоду, и верхняя мантия с автономной защитой от холода и осадков. Я попросила сделать рукава достаточно свободными, чтобы можно было пользоваться палочкой, но без широких манжет, цепляющихся за дверные ручки и мебель.

Мама настояла, чтобы одежда оставалась удобной и после долгого сидения за столом, а отец поинтересовался, нельзя ли добавить мне такие же увеличенные карманы, какие выбрал он.

— Папа, у меня есть сумка.

— Карманы всё равно нужны. Когда-нибудь поймёшь.

— Я уже понимаю. Просто не собираюсь носить в них половину домашней библиотеки.

Твиллфитт аккуратно записал наши пожелания. Когда он спросил, какую маркировку следует поставить на внутренней стороне вещей, я ответила прежде, чем родители успели задуматься:

— Только GRANGER.

— Разумеется.

Окончательная сумма оказалась настолько внушительной, что отец попросил повторить её ещё раз. Твиллфитт спокойно объяснил, из чего складывается стоимость: материалы, работа мастеров, защитные и бытовые чары, индивидуальная подгонка, а также срочность выполнения заказа перед праздниками. После этого напомнил, что счёт будет направлен лорду Малфою и никаких платежей с нашей семьи не требуется.

Отец выслушал его и некоторое время молча рассматривал перечень.

— За такие деньги, — произнёс он наконец, — я рассчитываю носить этот сюртук до пенсии.

— При надлежащем уходе он вполне может прослужить вам значительно дольше, сэр, — ответил Твиллфитт.

— Отлично. Значит, оставлю его в наследство.

— Роберт, только не завещай его Гермионе, — сказала мама. — У неё уже будет два собственных комплекта.

Мы согласовали дату последней примерки и забрали копию заказа. Перед уходом отец ещё раз проверил, что в его сюртуке будут настоящие роговые пуговицы, а в карманах не окажется никаких чар, требующих волшебной палочки. Твиллфитт заверил его, что всё будет выполнено в точности, и проводил нас до дверей.

На улице отец остановился, сложил копию заказа и убрал её во внутренний карман куртки.

— Теперь я понимаю, почему мистер Малфой богат, — сказал он.

— Почему? — спросила мама.

— Потому что не покупает себе одежду у мистера Твиллфитта каждый день.

— Он то, вероятно, как раз и покупает, — заметила я.

— Не порти мне теорию.

Мы пошли обратно по Косой аллее. Мама хотела заглянуть в книжный магазин, а отец всё ещё раздумывал о расширенных карманах и периодически задавал вопросы об ограничениях магии. Когда мы остановились возле витрины с наборами для каллиграфии, он наклонился ко мне и заговорил тише:

— Гермиона, я хочу, чтобы ты кое-что поняла. Мне не нравится принимать настолько дорогие подарки от незнакомого человека. Я согласился только потому, что ты объяснила местные правила и потому что мы сами сможем познакомиться с мистером Малфоем.

— Я понимаю.

— Если он когда-нибудь попросит тебя сделать что-нибудь сомнительное, особенно связанное с политикой, сначала посоветуйся со мной или с мамой. Даже если тебе покажется, что вопрос совершенно не касается маглов.

— Обязательно.

— И если он предложит проголосовать за что-нибудь незаконное, не соглашайся только потому, что купил мне сюртук.

— Папа, мне двенадцать. У меня пока нет права голосовать даже на выборах в школьный совет.

— Значит, у нас есть несколько лет, чтобы подготовиться.

Он расправил плечи и направился к маме, которая уже выбирала рождественские открытки. Я задержалась возле витрины, наблюдая, как по бумаге самостоятельно пробегают золотые чернила, выводя поздравления разными почерками.

После сегодняшнего разговора мне следовало заняться ещё одним вопросом: родители знали, как вести себя в приличном обществе, но правила старых магических домов могли заметно отличаться от привычных им. Понадобился бы кто-нибудь, способный объяснить эти особенности без рассуждений о превосходстве чистой крови. Я решила поискать подходящего преподавателя этикета, когда вернусь в Хогвартс.

— Гермиона! — позвала мама. — Посмотри, здесь открытка, на которой снег идёт прямо внутри картинки. Как думаешь, твоя бабушка обрадуется?

Я подошла к ней, и следующие десять минут мы выбирали поздравления, стараясь найти такие, которые не выдадут своё магическое происхождение при первом же прикосновении.

* * *

Остаток каникул прошёл без особых приключений, если не считать нескольких попыток отца выяснить, сколько книг можно спрятать в карманах нового сюртука. Когда мы забрали одежду у Твиллфитта, он первым делом испытал расширенное пространство на собственном бумажнике, ключах и записной книжке, а затем добрался до домашней библиотеки. Мама остановила эксперимент после третьей книги, когда отец всерьёз задумался, поместится ли туда бутылка вина.

— Поместится, — сказала я. — Но если она разобьётся, не уверена, что портной признает это гарантийным случаем.

— Значит, надо проверить на пустой.

— Роберт, сними сюртук, пока мы не опоздали к ужину.

Рождество мы провели дома. Под ёлкой лежали подарки, на кухне с утра что-то готовилось, а отец периодически исчезал в гостиной, чтобы проверить, всё ли работает в его новой гирлянде. Мне пришли посылки от друзей: Падма прислала книгу, которую я давно собиралась прочитать, Гарри — сладости, а Рон — деревянный набор шахматных задач. Последний сопровождался коротким замечанием, что решения лучше не подсматривать. Я отправила Падме ежедневник и механические карандаши, Гарри — головоломки и тёплые перчатки, а Рону — сборник знаменитых шахматных партий, над которым он, вероятно, просидит не один вечер. Малфоям ограничилась вежливым рождественским поздравлением.

С доставкой подарков возникли небольшие сложности. После второй совы отец предложил установить возле окна специальную жердочку, а мама заметила, что почтовая служба могла бы хотя бы приучить своих сотрудников не пачкать подоконники.

— Электронная почта решила бы половину их проблем, — сказал отец.

— И не пришлось бы мыть окно после каждого сообщения, — согласилась мама.

Я не стала объяснять, что некоторые волшебники сочли бы электронную почту куда более странным изобретением, чем говорящие портреты.

* * *

В один из дней мы отправились гулять по праздничному Лондону. Мама захотела посмотреть рождественские витрины, отец купил нам горячий шоколад, а возле небольшой карусели неожиданно предложил прокатиться. Я сначала решила, что он шутит, но через несколько минут мы уже выбирали лошадок, причём мама категорически отказалась садиться в отдельную кабинку.

— Раз уж позориться, то всей семьёй, — объявила она.

Отец выбрал самого высокого деревянного коня, я устроилась рядом с мамой, и мы сделали несколько кругов под музыку, которую заглушали голоса детей и родителей. Потом ели сахарную вату, гуляли до наступления темноты и вернулись домой замёрзшие, довольные и с пакетами, содержимое которых почти не имело отношения к первоначальному списку покупок.

Новый год встретили втроём. По телевизору показывали праздничную программу, за окнами время от времени хлопали петарды, а ближе к полуночи мы слушали бой Биг-Бена. Отец открыл шампанское, мне налили лимонад, и мы вышли к окну посмотреть на фейерверки. Я стояла между родителями, прижимаясь плечом к маме, и следила за разноцветными вспышками, отражавшимися в тёмном стекле.

На этот раз мне не хотелось искать в отражении ничего другого.

После первого января праздничная неделя начала понемногу превращаться обратно в расписание. На спинках стульев висели чехлы с одеждой Твиллфитта, на столе лежали мои короткие записи о том, что родителям следовало помнить во время формального визита, а папа уже дважды спросил, можно ли обращаться к Люциусу Малфою просто «мистер Малфой».

— Можно, — ответила я во второй раз. — Но лучше сначала так, как мы обсуждали.

— «Лорд Малфой».

— Да.

— В Британии тысяча девятьсот девяносто второй год.

— В магической Британии это менее весомый аргумент, чем тебе кажется.

Мама, застёгивавшая чехол со своим платьем, посмотрела на нас обоих.

— Главное правило я помню. Мы вежливы, ничего не трогаем без приглашения и не пытаемся притвориться волшебниками.

— В сущности, да.

— А если они нарушают правила?

— Тогда мы уезжаем, — ответила я.

Папа удовлетворённо кивнул и вернулся к изучению записей. Через минуту он спросил, принято ли у волшебников приносить хозяевам бутылку вина.