Антарес Блэк и ящик Пандоры (джен)

Антарес невнятно выругался и резко сел на кровати. Кто-то сдернул с него одеяло. Всего долю секунды спустя кончик его палочки хлестко рассек воздух выжигая в реальности первую часть проклятия.

— Стой! — чей-то экспрессивный шепот.

Рука не успела замереть. Мозг не успел осознать.

Блэк с трудом проморгался. Мысли все еще путались, смешивая сон и явь. Сэллоу. Увернулся все-таки. Он стоял на почтительном отдалении, прикрывшись щитом. Кургузый ком одеяла на полу постепенно разъедало все увеличивающееся черное пятно.

— Блэк, — раздраженно пробормотал тот, — ты что, даже спишь с палочкой в зубах?!

— Ага, — тихо проворчал Антарес, — и тебе советую. Но больше так не делай. А то твое тело будет отскребать с пола вся Хогвартская община домовиков.

— А твое отправят прямиком в Азкабан. Идиот. В следующий раз, чтобы прихлопнуть муху, ты швырнешь в нее Аваду?!

Сопящий на соседней кровати Лестранж заворочался. Себастиан замер на мгновение. На томительные секунды слизеринская спальня вновь погрузилась в тревожное молчание.

Блэк аккуратно вывел пассы, необходимые для сотворения заклятия тишины. Но на всякий случай все равно еще сильнее понизил голос:

— Может быть. Право мух на жизнь, слава Мерлину, еще не закреплено законодательно. Хотя все к тому идет.

— Ты понял, о чем я, — шепотом бросил Себастиан, пытаясь вернуть злосчастному одеялу изначальный вид.

Антарес вздохнул и испарил Эванеско уже абсолютно неприглядный кусок тряпки.

— Не нуди. Лучше скажи наконец, на кой черт ты меня разбудил? Мне снилось мировое господство, кровавые жертвы в мою честь и сто двадцать пять личных наложниц. В твоих интересах, чтобы то, что ты расскажешь, звучало веселее, чем это. Если не хочешь стать сто двадцать шестой.

— Нет уж, даже не проси, ты не в моем вкусе, — едва слышно фыркнул Сэллоу.

— О нет, ты ранишь меня в самое сердце, — театрально прошептал Блэк.

— Это ты о том куске льда, который по недоразумению застрял у тебя между ребрами?

— Ага, про эту штуку, — Антарес убрал палочку, откинулся на подушку и демонстративно смежил веки. — Если это все, то я, пожалуй…

— Вставай уже. Хватит капризничать. По дороге расскажу.

— А если вкратце? — Блэк все-таки приоткрыл один глаз.

— Если вкратце, я… уговорил Оминиса помочь нам хотя бы попробовать заглянуть ты-знаешь-куда. Ты понял, о чем я.

Блэк мгновенно сел, протянул руку, нащупывая одежду на спинке стула. Желание препираться волшебным образом исчезло.

Ты уговорил его. Сколько нюансов в одном простом слове, сколько смысла. Спорим, ты — на самом деле — заставил? Не прямыми угрозами, нет. Эмоциональный шантаж — изящная штука. Многофункциональная и действенная. Страх, чувство вины, чувство долга, обида, жалость, ревность, перекладывание ответственности — что ты использовал? Или все вместе? Неплохо.

— И где в таком случае он сам?

— Ждет в гостиной, пока мы теряем время, — буркнул Сэллоу.

Оминис и впрямь обнаружился в кресле — точно перед входом в спальни для мальчиков. На маленьком столике перед ним теснились фигурки волшебных шахмат. Наверное, чья-то недоигранная партия — судя по тому, что половина игрушечного воинства уже отсутствовала.

— Тура на е-два, — сухо бросил он, уставившись пустым взглядом в потолок.

Та задрожала, но не двинулась с места. Гонт молча с силой сжал в ладони миниатюрного белого офицера, которого до того в задумчивости вертел в пальцах. Что-то хрустнуло. Оминис спокойно, даже с некоторым педантизмом, расположил его голову, отделенную от игрушечного тела, на краю стола. Тура застыла на мгновение, а после — так же молча -подчинилась. Двинулась вперед, под угрожающим взглядом вражеского конного всадника.

— Я надеялся, что ты заснул, — протянул Гонт, не поворачивая головы. — Жаль.

— Нет. Я будил нашу спящую красавицу. Это не так просто, как кажется, — Сэллоу подошел ближе и скрестил руки на груди. — Пойдем уже.

— Надо было использовать поцелуй. Говорят, самый быстрый и действенный способ, — Оминис дернул уголком губ и не спеша поднялся. Антаресу показалось, что все шахматные фигуры буквально вздохнули с облегчением.

— Вы что сегодня, сговорились?! — Себастиан рассмеялся.

* * *

Мертвая тишина темных коридоров и переходов странным образом манила. Тревожная, загадочная, в ней словно застывшим вопросом звучал холод вечности и абсолютно человеческое любопытство. Блэк невольно улыбнулся. Есть места на Земле, которые никогда не перестанут удивлять и заставлять странно трепетать сердце.

Впереди мелькнул свет, выхвативший из мрака высокую фигуру. В тусклом, едва теплящемся отблеске чужого Люмоса Антарес не успел разобрать черты лица — кто-то, резко ухватив его за воротник, потянул назад, за угол. Блэк замер, стараясь не дышать. И не мешать дезиллюминационному заклятию сделать свою работу.

— Старосты вспомнили о своих обязанностях? — пробормотал он спустя минуту, когда троица нарушителей наконец двинулась дальше. — Наш должен дрыхнуть без задних ног после той попойки, что семикурсники устроили накануне.

— Нет, — так же тихо ответил Себастиан, — мистер Мун. Опять бродит по ночам. Рыщет в поисках своей досадной демимаски, видимо. Я не знаю, он вообще спит?

Блэк почувствовал, что у него заныли уже поджившие шрамы от розог при мысли об узкоглазом смотрителе в странных самодельных очках из блестящего картона.

— Какой еще демимаски? Они ж…

— У нас не водятся? Да, — проговорил Оминис, — а в Азии и Японии — очень даже. Говорят, Мун сбежал. Пересек пол земного шара, только чтоб отделаться от проклятия. Еще говорят — не помогло.

— Глупость, — Блэк фыркнул, — маггловское мышление. Расстояния условны. Особенно для магии.

Прохладная сырость кладки отчего-то застыла в легких. Странное напряжение отдалось покалыванием на кончиках пальцев.

— Может быть, — вклинился Себастиан, — а может быть и нет. Откуда ты знаешь, что от демимаски невозможно спрятаться? Вокруг этих существ слишком много загадки. Мы знаем о них только то, что из них делают мантии-невидимки. А остальное? Например, что нельзя ни в коем случае смотреть им в глаза? Иначе увидишь всю свою жизнь от начала и до конца. И жизнь эта будет незавидной — но все сбудется. Всегда.

— Ага, — продолжил Антарес, криво ухмыльнувшись. — А увидев раз — захочешь глянуть еще раз. Будешь искать, что можно изменить. И демимаска будет преследовать тебя до конца дней твоих, и глядеть тебе в душу, воруя и переписывая судьбу. И чем дальше, тем сложнее будет от нее избавиться, вернуть надежду на счастье… Я слышал.

— Скажешь, все это выдумки? Давай, поведай, как оно на самом деле. Ты же всегда все знаешь, умник, — тихо и неожиданно серьезно бросил Оминис.

Внезапно мир, окрашенный серым, на секунду будто мигнул, исчезнув, провалившись в черную бездну. Блэк вздрогнул.

Ошибка восприятия. Мозг придает особое значение случайным вещам. Просто заклятие невидимости сбоит. Бывает.

— Не скажу, — ответил наконец Антарес, помолчав. — И я, и любой волшебник, ныне живущий, знает немногим больше твоего, Гонт. Никто не сможет рассказать вам в точности, кто такие демимаски. Волшебные животные? Духи? Ожившие явления? Персонификация злого рока? Эти… существа обычно невидимы и поймать их сложно — они всегда наперед знают, когда им угрожает опасность. Сорвиголовы-ловчие мастерят специальные защитные очки, чтобы добыть их шерсти, и…

— И, вроде как, это помогает. Это знают все. Расскажи что-то, что мы не знаем, — перебил Оминис скептично и хмыкнул. Тем не менее, неожиданно в голосе его не было той самой раздражающей Гонтовской самоуверенности.

Блэк проигнорировал яд в интонациях:

— Именно. А остальное… Кто разберет. Может, дело в самосбывающихся пророчествах. Может, это и правда похоже на проклятие — но только похоже. Может быть, между жертвой и тварью формируется что-то вроде связи — и связь эта приковывает к реальности какой-то из вариантов будущего, делая его единственно верным? Одно могу сказать точно. То, что из демимасок получаются отменные мантии-невидимки — не случайность. И это вовсе не из-за способности этих… созданий виртуозно исчезать из поля зрения.

— Что?

Кто это сказал? Сэллоу?

Антарес остановился, обернувшись. Он не видел лиц собеседников, но мог бы поклясться, что ближайшая тень дрогнула, словно ей стало неуютно. Себастиан впечатлился? Оминис раздраженно махнул рукой? Или… или кто-то еще, незримый, потусторонний, обозначил свое присутствие?

Темные подземелья ночного Хогвартса — лучшее место для разговора о демимасках. Определенно.

Блэк внезапно почувствовал, как по телу пробежали мурашки и передернул плечами.

— Вы же читали сказки Барда Биддля? — медленно проговорил он, справившись со странным ощущением, загнав его так глубоко, как только мог. — Есть одна из них, наиболее известная… Вы знаете, о чем я. Младшему брату достался самый необычный и самый могущественный из даров — дающий возможность укрыться от самой Смерти. От собственной судьбы. Не видите ли вы здесь… Интересной параллели?

— Хочешь сказать… — в голосе Сэллоу (это, определенно, Сэллоу!) послышалось нечто, что можно было расшифровать, как восторг, смешанный со страхом и трепетом, — …но подожди! Ни одна современная мантия-невидимка не прибавит тебе ни удачи, ни лет жизни, не даст счастья, могущества, власти над будущим, бессмертия — ничего, кроме, Мордред подери, невидимости!

— Правда? — Блэк насмешливо хмыкнул. — От чужих глаз тебя скроет и дезиллюминационное заклинание. При идеальном исполнении ты сможешь исчезнуть даже на ярком свету. Мантия же — защитит от чар и ритуалов прорицания, поиска, и не позволит учуять тебя любому существу, что при иных обстоятельствах унюхает твою магию, твои мысли, твою суть лучше иной гончей. Да, это все еще не идеальная защита. Но лучше, чем что-либо еще — кроме Фиделиуса и чего-то подобного. Не потому ли, что дело не в том, что тебя не увидят или не услышат?..

Он замолчал на секунду, формулируя мысль.

— ...а в том, что тебя и твоей изменчивой судьбы на то время, пока ты спрятался под покровом, не существует вовсе — ни в одной из мыслимых вероятностей? А Дар Смерти — действительно ли это сказка, основанная на реальных фактах? Или кто-то однажды все-таки смог довести идею до абсолюта? Реализовать ее так, как следовало? И все остальные поделки — лишь бледные копии?

Ответом ему была тишина. Немыслимо-черные в ночном зрении тени, недвижные на первый взгляд, дрожали в уголках глаз, насмешливо переплетаясь. В школьном Справочнике Сказочных Существ Алвиса Беззубого акромантулам был присвоен класс опасности в пять иксов. Демимаскам, коим уделено было лишь пара абзацев — в четыре икса. Но Блэк нарисовал бы им столько, сколько бы хватило места в строке. Потому что риск при столкновении с гигантским пауком был конкретен, изучен и просчитан. А встреча с маленькой пушистой обезьянкой, не имеющей ни когтей, ни зубов… грозила куда более неожиданными, необъяснимыми и не менее тяжелыми последствиями.

— А может быть, все проще… — наконец проговорил Себастиан. В словах его звучала насмешка, но какая-то принужденная и нервная. — Есть много причин, почему человек может бежать с насиженного места. Например, долги. Говорят, что уже в Британии Мун наделал их столько, что предпочитает не высовываться за ворота Хогвартса лишний раз.

— Или так, — согласился Блэк.

— Ага.

Вновь молчание.

— Но версия с демимаской звучит заманчивей, — все же заметил Антарес.

Оминис фыркнул:

— В конкурсе детских страшилок среди первокурсников ты занял бы первое место. Поздравляю.

— О, спасибо. Люблю пугать людей. Это мой талант, — Блэк рассмеялся в ответ. Но отчего-то на душе было совсем не весело.

* * *

Знакомый коридор встретил их могильной, вязкой тишиной. Ничего не изменилось. И все же — все было по-другому. Неуловимо. Странно.

Или это все еще игра воображения?

Сэллоу зажег наконец Люмос. Тайная дверь была на месте. Стоило Оминису произнести что-то жутковато-шипящее, барельефы на стенах вновь зашевелились, рисуя собственными телами высокую арку.

— И как это открыть? Тут нет створок, — Блэк подошел ближе. Провел ладонью в дюйме от каменной поверхности. Магия зудела на кончиках пальцев. Густая. Старая. Скользкая. Но не враждебная.

Гонт замер, не двинувшись с места. Себастиан обернулся, уставившись на него:

— Оминис… — в его интонации звучала мольба, смешанная с мягким укором, и ожиданием, и обидой, и пониманием. Сложный комплекс смыслов, идеально работающий на результат.

Антарес улыбнулся уголком губ. Интересно, он делает это осознанно? Скорее да, чем нет. Однажды, в ничего не значащем разговоре о нарушении школьных правил и способах избежать наказания, Сэллоу бросил что-то вроде: «Я неплохо умею… убеждать». Теперь Блэк воочию убедился в том, что именно он имел в виду.

Гонт вздохнул. Встряхнулся, будто сбрасывая нерешительность и малодушное желание развернуться и уйти. Подошел ближе и прошипел что-то еще — теперь медленно и торжественно.

Блэк не успел понять, как это произошло. Нет. Не смог уловить, что произошло.

Впереди был тупик. Все еще. Но кое-что отличало его от всех остальных закоулков, встреченных ранее. Стена под аркой была другой. Неуловимо. И оттого тревожно.

— Я не знаю, что это, но мне это не нравится, — тихо пробормотал Себастиан.

Оминис застыл в проходе. Блэк не сразу понял, что именно в его фигуре выглядело неправильным. И лишь спустя несколько секунд осознал — Гонт стоял, зажмурившись. Естественное человеческое действие в исполнении слепца выглядело по-настоящему жутко.

— Нет, я туда не пойду, — глухо проговорил тот и попятился.

— Куда — туда? — переспросил Сэллоу, едва земетно вздрогнув и обернувшись. — Это выглядит, как стена. Хоть и странная. Тут пока некуда идти.

Антарес вперился в него задумчивым взглядом:

— Стена, Себ? Просто стена — и ничего больше?

— Ничего, — тот пожал плечами. Но движение вышло неловким, каким-то дерганым, — совсем ничего.

Блэк понял, что он не врет. И правда. Но иногда вовсе не нужно смотреть, чтобы понять. Даже без обостренного чувства магии. Просто Сэллоу не может расшифровать собственные ощущения.

Как и ты сам. Что означают сигналы от органов чувств, передаваемые в мозг?

Каша, полная каша. Жуткий сумбур.

Или нет?

Еще… наверное… неестественность. Чуждость. Пустота. Будто на месте чертовой стены на самом деле нет ничего. Ни камня, ни воздуха, ни реальности. Ни даже самой концепции отсутствия.

— Как вы это видите? — внезапно проговорил Оминис. Теперь он отошел и развернулся спиной к пугающему явлению.

— Как стену, — досадливо буркнул в очередной раз Сэллоу, — это просто…

Он запнулся.

— Подождите. Тут, на самом деле внутри… что-то. Похоже на узоры. Не могу разглядеть. И, честно говоря, не хочу. Они… жуткие.

Блэк почувствовал, что ему стало неуютно. Впереди, прямо перед его взглядом, определенно не было никаких узоров, кроме все тех же змей, застывших по бокам. Просто гладкая поверхность.

— А ты сам, Гонт? — зачем-то поинтересовался он.

Странно спрашивать такое у слепого.

— Вы не поймете.

Антарес поджал губы.

Конечно, куда уж нам, убогим.

— И все же попробуй.

Гонт промолчал. Казалось, он и вовсе решил проигнорировать вопрос. Но после долгих секунд тяжелой тишины все же соизволил открыть рот:

— Как рану, — тихо ответил он. — Кровоточащий разрыв. Как будто кто-то выдрал с мясом кусок мира и заменил… чем-то. Я не знаю. Когда я слишком долго начинаю смотреть на это… оно смотрит на меня.

И зачем спрашивал? Звучит еще более жутко.

Блэк сощурился, вновь уставившись на непонятное явление. Теперь по-другому, не глазами. Пытаясь осознать, проникнуть в суть… В груди екнуло. Желудок подкатил к горлу. Желание подойти ближе внезапно сделалось настолько невыносимым, что все окклюментные барьеры рухнули за долю мгновения. Он не успел ничего предпринять. Ноги сами шагнули вперед. Рука коснулась шероховатой поверхности.

— Ты, мать твою, бессмертный?! — возглас Себастиана донесся словно сквозь толщу воды. Такой же булькающий, искаженный.

Что-то прокатилось волной внутри, зыбкой, вязкой. И замерло.

Едва осознав себя через безумно долгую секунду, Антарес судорожно возвел новые стены вокруг собственного разума. Поздно. Он знал это столь же отчетливо, как то, что его зовут Антарес Блэк. И совершенно не понимал — почему.

— Оно живое, — сбивчиво пробормотал он. — То, чего на самом деле нет. Или мертвое. Или… Черт! Я не знаю!

Блэк с трудом заставил собственный голос звучать не панически.

— Живое или мертвое, настоящее или выдуманное — уже не важно, — тихо бросил Сэллоу, попятившись, — ты что-то… сделал. Разбудил. Или… Да Мордред знает, как это называется!

Он нервно дернул подбородком, указывая куда-то вниз. Антарес заторможено перевел взгляд под ноги.

Пол преобразился. Огромная, расходящаяся от носков ботинок спираль расплеталась в стороны, упиралась в стены. Заставляя их неслышно вибрировать где-то там, в уголке разума.

Смотреть на нее было мерзко. Словно нечто несуществующее, пустое, чуждое, вытекло сквозь пресловутую щель и теперь расползалось дальше.

Блэк почувствовал странное желание отряхнуться. Вымыть руки. Вымыться целиком. Прополоскать внутренности. Словно это было заразным. Или грязным. Или опасно-чуждым настолько, что… он не был в состоянии описать собственные ощущения.

И все же… И все же он не мог не смотреть. Спираль притягивала взгляд. Смысл ее выжигал самое себя в мозгу.

Каждый дюйм огромной геометрической фигуры — маленькая руна. Буква. Иероглиф. Знак. Значение. Каждый складывается в нечто общее.

Очень простое.

Открой предел невозможного.

Блэк автоматически произнес это вслух. Губы шевелились сами, будто вовсе без его участия.

— Что ты сказал? — Сэллоу смотрел на него с подозрением.

— Ты слышал, — глухо проговорил Антарес. — Я не хочу повторять. И не буду.

— Предел невозможного, — вместо него произнес Оминис.

— И что это значит? — тут же переспросил Сэллоу.

— Все, что угодно.

— Нет, — отрезал Бэлк, — толкований много, но суть одна.

Оминис скривился:

— Тогда объясни, умник.

— А ты сам не видишь? — огрызнулся Антарес. — Ой, прости, забыл, у тебя с этим некоторые проблемы.

— Какая же ты все-таки тварь…

Кто это сказал? Гонт голосом Сэллоу — или наоборот?

Антарес помотал головой, с трудом стряхивая наваждение.

— Магия рождает смыслы. Смыслы рождают магию. Это — корень всего. Здесь… Здесь это словно наглядная иллюстрация. Понимаете?

Ответом ему было молчание. Блэк вздохнул. Они и сами поймут — дай только время. Но тратить его было абсолютно бесполезно.

— Мы можем скоротать здесь вечность — и никто не принудит нас к чему-то иному. Но… Если мы захотим войти или выйти — мы будем обязаны подчиняться правилам и смыслам. Тем, что заложены изначально. Тем, что созданы вовсе не ради наших амбиций.

— Невозможное… — медленно проговорил Оминис, будто пробуя слово на вкус. — В чем-то ты прав. Каждый из нас услышит в этом понятии свое. Но каждый знает, что оно имеет в виду. Это достаточно приземленно для такой сложной конструкции.

— Не стоит судить поверхностно, — фыркнул Антарес.

— Отчего же? — вскинул бровь Гонт. — Все кажется естественным только до определенного предела. Кажется… Это хочет от нас чего-то. Что это? Жертва? Жестокая шутка? Но стоит задуматься — зачем, зачем ему такое, и вся концепция рассыпается.

— Ой ли? — задумчиво протянул Блэк.

— У нас есть все время мира. До тех пор, пока Анна не умрет от проклятия, — сухо бросил Себастиан, раздраженно скрестив руки на груди. — Поэтому советую сосредоточиться не на философском вопросе «зачем все это», а на вполне конкретном: «что нам с этим делать».

Блэк щелкнул пальцами в попытке поймать ускользающую мысль.

Можно было бы перефразировать. «Открой предел невозможного» звучало точно как «докажи свою решимость». «Подойди к краю и шагни вперед». «Покажи глубину своей бездны». «Заставь себя…» Все слова, приходящие в голову, выглядели слишком пафосно. Произнесенные вслух, они теряли смысл.

Нечто ждало. Терпеливо, равнодушно. Ему не было дела до того, что поймет трое пятикурсников и на что решится. Дыхание вечности было холодным и тяжелым. Как тогда, в семейном Блэковском склепе.

— Что с этим делать? — наконец произнес он. — Сделай то, что не сделал бы никогда. Все очень просто.

— Могу раздеться и изобразить из себя лягушку… — хмыкнул Сэллоу. — Помню, на первом курсе я заставил одного надоеливого когтевранца голышом квакать целый день за конспект по трансфигурации. И обещание перемирия. Он делал это так талантливо, что все называли его «Мистер Жабрикс» еще года два. Я бы на его месте засунул и конспекты, и обещания в глотку тому, кто высказал такую идею.

Антерес скептично посмотрел на него. Себастиан вздохнул.

— Не подойдет, да? Так и знал.

— Может быть и подошло бы. Если бы ты посчитал это искренним искуплением. Но ты ведь не раскаиваешься по-настоящему, да?

Сэллоу фыркнул:

— Ну с тех пор я и правда иногда давал ему свои конспекты. Думаю, ему было достаточно этого в качестве извинений.

Антарес мысленно усмехнулся. Ну и кто из нас большая тварь, а?!

— Ты ведь понимаешь, что нужно нечто большее — от каждого из нас? Мы пришли сюда втроем — и если хотим войти и выйти вместе — каждый должен внести свои лепту. А теперь возьми и подумай, что именно это может быть. Какой мост ты сожжешь.

На самом деле — нет. Скорее всего, достаточно, чтобы только один из нас решился на что-то. Но это вовсе не обязательно знать остальным.

Себастиан закусил губу.

Он не догадывается. Но достаточно маленькой подсказки…

— Ты сам знаешь, что я имею в виду. Мы все знаем. Как много для тебя важного в жизни? По-настоящему важного?

Лицо Сэллоу закаменело. Он наконец-то понял.

— Как у тебя язык повернулся, Блэк? Анна для меня… Я здесь, мать твою, из-за нее!

Он резко выдохнул, словно пытаясь избавиться от накатившей злости и накопленного напряжения. Сунул руки в карманы — и тут же вынул обратно. Подцепил пальцами браслет на запястье — дурацкий, из белой гальки. Он всегда так делал, когда нервничал.

— Остынь, — бросил Блэк. — Никто из нас друг другу сейчас не враг. Это как детская игра, Себ. «Я никогда не…». Только вместо расплаты за отказ — смерть, медленная и мучительная. Иронично.

— И если надо — я сам сдохну.

Себастиан снял браслет. Повертел в руках в нерешительности. Натянул обратно.

— А что это даст сейчас? — Вкрадчиво поинтересовался Антарес.

О, кажется, я понимаю, что ты только что хотел сделать. Но не смог. Символический жест, который для остальных ничего не значил бы. Идеально.

Антарес скосил глаза на запястье Сэллоу. Дурацкая поделка из гальки. Раньше она не имела вообще никакого значения. Просто безделушка. Возможно, памятная. Но сколько таких в мире? Каждая утратит ценность сразу же, как ее владелец сгинет…

— Цель оправдывает средства, Себ, — наконец проговорил он, — ты никогда с этим не спорил.

— Обычно — нет, — тихо ответил Сэллоу, — но есть вещи, которые просто не должны быть ценой.

Эту штуку тебе подарила сестренка, верно? Наверняка так. В детстве вы собирали с ней забавные камушки на побережье — и это был самый лучший и безмятежный день в твоей жизни? Или она сплела эту вещичку сама, сказав, что она защитит от злого рока? Не суть важно.

— Это всего лишь символ, — Блэк улыбнулся, самой сложной своей улыбкой: теплой и горькой. Натягивать ее на губы всегда давалось тяжелее. — Ты же не саму Анну жертвуешь? Ты жертвуешь иллюзией, что спасение может прийти легко или чисто. Разве истинная любовь к сестре зависит от кусочков камня? Или ты готов поставить свою сентиментальность выше ее реального шанса? Ведь за этой дверью — знания, которые могут быть ключом. Ты откажешься от возможности из-за безделушки? Это не предательство, это... прагматизм. Жестокий, но необходимый.

— Ты похож на гиену, Блэк, — отстраненно заметил Гонт. — Нашел самого слабого и больного в стае — и рвешь на части.

— Ты считаешь меня слабым и больным, Оминис? — раздраженно бросил Себастиан, тут же обрушивая свой гнев на новую цель. Очевидно, его нервы были уже достаточно на пределе для того, чтобы сорваться даже на лучшем друге.

— Жертва эфемерным воспоминанием ради реального будущего — это акт силы, а не слабости, — ювелирно добил Блэк. Лучшего момента и придумать нельзя.

Сколь ни были бы твои слова верны, Гонт, сейчас это была катастрофическая ошибка.

— Нет. Я всего лишь… — наследник Слизерина осознал это сразу же, едва последний звук вылетел из его рта. Однако единственное, что он сделал — застыл, точно суррикат, в нерешительности.

Ты не предпримешь ничего, да? Оттого, что любые слова и действия уже бессмысленны — или оттого, что ты не хочешь ничего говорить и делать? Потому что поздно? Или потому, что таково твое желание?

Разорванная нить упала на пол. Серо-белая галька покатилась по полу. Символы дрогнули — и закружились в хороводе. От взгляда на пол Блэка замутило. Он на секунду прикрыл глаза — только чтобы остановить это сумасшествие, чтобы не упасть…

Когда он вновь смог заставить себя смотреть на мир — поверхность под ногами вновь застыла. Странные руны остались на мете. Рассыпанные камушки исчезли. Изменилось и еще кое-что — но пока-что этого никто не видел.

Вот так, Гонт. Именно ты стал катализатором предательства любви и надежды. И что с того, что я идеально подготовил почву?

Оминис оперся на стену — и тут же сполз по ней на пол, устало усаживаясь на корточки.

— О, Мерлин, — выдохнул он, — все как всегда. Опять.

— Опять ты хотел поступить хорошо, а вышло так, как вышло? Бедняжка, — Антарес саркастично скривил губы. — Непреложно хорошего и правильного на самом деле нет.

— Для тебя — действительно нет, Блэк, — зло буркнул Гонт в ответ, пряча лицо в ладони. — Ты плаваешь в океане жизни как кусок засохшего экскремента: куда снесет, там и замечательно!

— А у тебя все, конечно, не так, Оминис? У тебя же всегда с собой твой моральный компас, который никогда не сломается, да? — голос Сэллоу звучал как-то пусто и безжизненно. Вся злость и цвет ушли из него, словно их и не было. Даже едкий комментарий содержал в себе гораздо меньше яда, чем должен был бы.

Ох, Себ. Вот она, та самая пустота. Теперь ты чувствуешь, да?

Оминис обернулся, поджав губы. Секунду он молчал, будто борясь с собой, но после все же не выдержал:

— Да. Черт возьми, да, Себ. Мы в одной лодке — всю жизнь были и будем. Это мой долг, как штурмана, — он тихо хмыкнул. — Сам не видишь? Не видишь, что Антарес Блэк с тобой делает? Конечно, не видишь…

Он горько усмехнулся:

— Последнее время, пикси дери, не понимаю, кто из нас действительно слеп!

Все верно, Гонт. Ты ни в чем не ошибся. Кроме того, что именно хочет слышать сейчас Сэллоу — а что нет.

Антарес поднял руки ладонями вверх.

— Я ничего не делаю. Смотри-ка: я помогаю, хотя, казалось бы, и вовсе ничего не должен никому из вас. Я рискую, хотя совсем не обязан. Я до сих пор все еще готов идти вперед ради чужой цели. Что ты еще хочешь от меня? Любви и ласки? Обнять тебя и поплакать?

— Что ты хотя бы сейчас засунешь свои манипуляции куда-нибудь себе… поглубже, — холодно процедил Гонт. — Хотя, кажется, я слишком много прошу. Скорее небо упадет на землю.

— Я бы тоже очень хотел, чтобы ты перестал видеть тени там, где их нет. Но есть предел возможному, — Антарес скрестил руки на груди. — И в данный конкретный момент я все еще не желаю зла никому из присутствующих. Цена известна и не я ее выдумал. То, что она кажется слишком большой — не моя вина.

— Значит, надо было назначить новую. Свою собственную, — раздраженно выплюнул Оминис. — Всегда есть другой путь.

И снова ты как никогда прав. Но что толку от твоей правоты теперь, а?

— Не нравится цена? — вкрадчиво поинтересовался Антарес. — Или ты просто пытаешься убедить в этом себя — и нас заодно? А может быть — тебе она пришлась очень даже по вкусу? Просто ты не готов это признать?

— Не трудись, Блэк, — Оминис фыркнул, — на меня это не действует.

— Не действует — что? Правда? Конееечно. Ты же, чуть что, бежишь от нее, как от огня.

— А ты — выворачиваешь наизнанку.

Антарес закатил глаза:

— Неужто? Может быть, ты просто никогда не смотрел ей в лицо? Оттого и считаешь реальность иллюзией? Скажи честно: ты хотел, чтобы твой друг, твой самый близкий человек — сделал это. Скажи, как есть. Это же не сложно: «Себ, я мечтаю, чтобы ты, наконец, послал к черту свою долбаную сестру».

— Нет, — отчеканил Гонт, подняв голову и вперившись в него взглядом, — я никогда так не считал.

— Правда? — Блэк ответил коротким смешком. — Сдается мне, что нет. В самый ответственный момент ты замешкался. Решил, что события должны идти своим чередом? Ведь это так удобно… Остаться в стороне, чистеньким, а после разглагольствовать о правильном выборе и моральном компасе?

— Сдается мне, что тебе самое время сейчас заткнуть свой грязный рот.

Антарес автоматически хищно улыбнулся:

— Или что? Заставишь меня замолчать? Потому что я опять говорю то, что тебе не нравится? Потому что нечего ответить?

— Есть.

Слово упало на пол и покатилось, идеально вписываясь в ложбины спирали.

— У меня есть ответ для тебя. Круцио-сука-Блэк!

Слова отразились эхом от стен и слились в единую неразборчивую скороговорку.

Это не умалило их силы, лишь умножило ее. Антарес согнулся, словно от удара под дых. Он хотел что-то сказать — и не смог — воздуха не хватало в легких. Он рухнул на пол, забившись в агонии. Рот наполнился кровью. Конечности выворачивало из суставов. Глазные яблоки, казалось, готовы были лопнуть, как перезрелые гнилые плоды. Пальцы впились в ладони, сдирая кожу ногтями.

Какое ему дело до ногтей. До глаз. До костей, разламывающихся на сотни маленьких кусочков. Не-важно-все не важно-пусть-тело-перемелет-уродливый-кусок мяса-не-имеет-значения-нельзя думать-пусть это закончится!!!

Он не знал, кричал ли.

Он не понимал, сколько времени прошло.

Он не хотел понимать.

Он не хотел ничего.

Кроме того, чтобы все закончилось.

— Ты прав, мать-твою-сука-Блэк. Я хочу, чтоб это прекратилось! Я хочу, чтобы мой друг вновь стал собой! Чтобы он перестал иссушать себя и свое будущее ради несбыточных надежд! Чтобы такие, как ты, больше не могли раз за разом разжигать в нем разрушительный огонь ради собственных целей! Я ненавижу это! Ненавижу ее боль! Ненавижу, что она сделала из него!

Я хочу, чтобы это закончилось! Любой ценой!

Кто это кричал? Блэк — или Оминис?

— Оминис! Оминис хватит, ты его убьешь!

Чей это голос? Себастиан вышел из ступора? Как вовремя…

Спустя еще вечность все прекратилось.

Антарес обнаружил себя лежащим на полу, почти забыв, как дышать. Он машинально ощупал лицо. Слезы текли по щекам. Но его все еще не вывернуло. Удивительно. Хотя еще несколько секунд и… Он сглотнул едкую желчь и закашлялся.

Это было лучшее Круцио в моей жизни, мать-твою-сука-Гонт. Знаешь, почему? Конечно нет.

Желудок скрутило спазмом.

Мерлин, пол царства за возможность заблевать ботинки змеиного ублюдка.

Он с огромным трудом заставил свою руку засунуть пальцы в карман. Нащупать портсигар. Вынуть с третьей попытки, открыть и уронить сигареты на грудь. Дальше было легче, после пятой из них, сломанной пополам, он смог вставить одну себе в зубы и поджечь.

Затошнило сильнее. Но все еще трясущийся в агонии разум неожиданно ощутил, наконец, облегчение.

Он задрал голову, вперившись взглядом в нависшего над ним Оминиса. Лицо того все еще было искажено уродливой гримасой удовольствия. Нет, настоящего, неподдельного блаженства.

Вот ты каков, Гонт. Посмотри на себя — внимательно посмотри — и не смей отворачиваться. Мерлин, любая боль стоит этого наслаждения. Наслаждения от наблюдения за тем, как почти оргазмический экстаз сменяет ужас, и вина, и осознание непоправимой ошибки. Заставить тебя сломаться было вкуснее всего на свете, заставить тебя предать собственные принципы и собственную дружбу… Требовало ли наследие такой большой цены? Ты сам предложил ее — как и Сэллоу.

Гонт отступил назад, опустив палочку. Казалось, он хотел сказать что-то еще — о нет, он хотел сказать очень многое. Но слова застряли у него в горле.

Блэк почувствовал, что задыхается — одновременно и от восторга, и от последствий Круциатуса.

Сэлоу наблюдал за сценой со смесью отвращения и злости. И — все еще — апатии.

— Какой же ты все-таки лицемерный ублюдок, Гонт, — пробормотал он наконец.

О, Себ, до тебя начинает доходить. Однако по-настоящему поймешь ты позже. Не сразу. Но обязательно поймешь. Ты будешь прокручивать слова друга в голове раз за разом: на уроках, дома, темной мертвой ночью в собственной постели — и не сможешь от них избавиться. И каждый раз они будут обрастать выдуманными смыслами, и каждый раз тебе будет все больнее.

Блэк с трудом поднялся, шатаясь. Смял сигарету. Все еще дымящий огонек обжег пальцы и скользнул вниз.

В вертикальном положении холодный жесткий пол виделся ему невыносимо-желанной мечтой. Он вынул палочку. Одно Диффиндо — ничто по сравнению безумием пыточного. Даже приятно. Липкая, горячая, живая кровь заструилась между пальцами.

— Дай руку.

Антарес дергано развернулся всем телом — шею заклинило, словно сломанный шарнир деревянной игрушки. Сэллоу недоуменно воззрился на него.

— Дай.

Себастиан медленно высунул конечность из кармана и протянул вперед — все еще не понимая происходящего.

Блэк тут же ухватил его за предплечье, и, не давая опомниться, легко резанул по чужому запястью. Тонкая красная нить набухла на нем каплями, словно жуткое украшение.

Символично. О да, символы и смыслы — корень магии.

Сэллоу дернулся, пытаясь вырваться — еще до того, как понял, что произошло.

— Что ты делаешь, сукин ты сын?! — Гонт, наконец очнувшись, рванул вперед.

Но Антарес оказался быстрей, сжав чужую рану ладонью, все еще пульсирующей болью.

Все произошло в считанные мгновения.

Безбрежные холод и тьма всколыхнулись внутри, просыпаясь ото сна, разворачиваясь из маленькой, почти незаметной трещины в глубине сознания в настоящую бездну. Бездна сплелась силой. Сила сплелась с жизнью. Жизнь смешалась с кровью, истекая наружу красным и горячим.

Гонт, подскочив, ухватил его за плечо, резко развернул и совершенно по-маггловски впечатал кулак в челюсть. Истощенный Круциатусом, Блэк, очевидно, не смог бы среагировать вовремя на подобный выпад ни в какой из существующих вселенных.

Резкая боль прошила разум иглой. На секунду мир исчез.

Антарес вновь обнаружил себя на полу — только что таком желанном. Сэллоу, едва держась в вертикальном положении, привалился к стене и наблюдал за происходящим несколько заторможено.

Оминис также вновь стоял, нависая над поверженным врагом, как всего несколько минут назад. От иронии ситуации Блэк не смог не рассмеяться — вышло хрипло и безумно.

— Не наигрался, Гонт? — издевательски протянул он. — Попробуй бить ногами, это веселее.

— Что ты сделал? — холодно проговорил тот, упрямо скрестив руки на груди.

Антарес коротко усмехнулся, сглатывая кровь, натекшую в рот.

— Внес свою лепту, что же еще. Не бойся, ничего ужасного для твоего ненаглядного. То же, что и каждый из вас. Просто сделал то, на что никогда раньше не пошел бы. Например, поделился еще одним вероятным шансом для его сестры. Безграничные возможности — помнишь, Себ?

Тот вскинулся, уставившись на него немигающим взглядом. Но ничего не сказал.

Болтать о древней магии — не лучшая идея в присутствии Оминиса. А вот ты все понял. Умный мальчик.

Блэк вдохнул и выдохнул. Молча сел. Голова была ватной и тяжелой, весь мир казался едва уловимо странным. Последствия круциатуса и удара в лицо? Или не весь… или не мир. Он, с трудом сосредоточившись, прислушался к своим ощущениям. Себастиан, кровь, пустота, магия… Магия, просочившаяся в другого человека — он же отдал ее. Почему она до сих пор ощущалась так? Колючее, холодное, но все еще его собственное продолжение воли, его… часть? Словно конспект, одолженный сокурснику с его личной подписью. Это было необычно. И совершенно непонятно.

Говорить ли об этом Сэллоу? Или не стоит? В чем вообще дело? Нет, сейчас не время выяснять.

Антарес скосил глаза на Оминиса, уже набравшего воздуха в легкие чтобы выдать еще какую-нибудь тираду, полную недовольства.

Блэк хмыкнул:

— А тебе, Гонт, советую перестать, наконец, устраивать истерики и войти туда, куда мы так стремились. Там не заперто.

— Но там… — Сэллоу оглянулся на все еще перекрытый каменной кладкой проход.

Антарес замер, собираясь с силами. Потом наконец с трудом поднялся, и, шатаясь, направился вперед.

— Представь, что тебе просто нужно попасть на платформу девять и три четверти.

— Я никогда там не был, — буркнул Себастиан.

Антарес не ответил. Просто шагнул.

Стены не было. Пустота и отрицание всего сущего поглотили его, выворачивая наизнанку. Разум забился в агонии, исчез… Чтобы в то же мгновение выплюнуть его по ту сторону.

Смертельный холод магии смерти все еще ощущался в дыхании, пробирая до костей. Но это почти можно было выносить.

Что-то толкнуло в спину. Сэллоу. Блэк, пошатнувшись, отступил вбок.

— А здесь уютно, — заключил Себастиан, покрутив головой.

Место и правда выглядело будто только что оставленным. Зажженная свеча на дощатом столе. Высокие стулья с резными спинками, как будто еще помнящие тепло чужого тела. Большой дубовый шкаф, сундук… Гобелен во всю стену, вышитый непонятными символами и какие-то странные приспособления для зельеварения. И это только то, что успел ухватить взгляд. А была еще лестница на верхнюю галерею…

— Не обманывайся, — произнес Гонт, судя по всему, также решившийся наконец шагнуть внутрь. — На всякий случай ничего не трогай, пока не проверишь.

Себастиан неожиданно сощурился, уставившись на друга злобным взглядом.

— Иди к черту, Оминис. Хоть раз перестань лезть со своей долбаной заботой. Ее все время так много, да все не к месту. А когда помощь действительно нужна, так не допросишься.

Антарес улыбнулся.

Как забавно все сложилось.

Древней крови Основателя и действий Сэллоу было недостаточно, чтобы открыть проход. Все решил именно срыв Гонта. Но никто не успел этого понять. Оминис, может быть, и понял бы в конце концов, он явно видит больше, чем говорит. Но ему было не до того. А теперь… Кто скажет, как должно было быть на самом деле, кроме Антареса Блэка?

Вся конструкция, запирающая вход, только кажется сложной. А на самом деле все проще. Куда проще, чем в Лабиринте.

Могущество, даже самая огромное, даже величественная древняя магия — ничто без знаний. И то и другое — бесполезны без понимания, способности быстро сложить воедино все элементы. А мудрость применить все это вовремя, внеся свои корректировки ради собственных целей — вот это и есть настоящая сила.

Себастиан Сэллоу не обязан был ничем жертвовать. В конце концов его действия послужили лишь сомнительным целям Антареса Блэка и в дополнение стали катализатором.

Антарес Блэк не обязан был ничем жертвовать. Это и не было жертвой в полном смысле слова. Он просто увидел возможность. Пустота, образованная в результате символического отказа Себастиана, зияла открытой раной. Скорее всего, она затянулась бы сама — рано или поздно. Но как было ей не воспользоваться? Поделиться древней силой с другом, когда она ему так нужна, когда он может ее принять — выглядит как акт высшего доверия. И что с того, что подарок ядовит, что чтобы воспользоваться даже этим, ему придется идти на множество ухищрений? Что с того, что это не навечно, потому что тело, разум и душа его — обычного волшебника, а не дурацкой ошибки вселенной? В конце концов, Себ сам этого хотел. И в благодарность сам привяжет себя узами к Антаресу Блэку еще крепче.

А вот Оминис Гонт… его действия стали тем самым ключом. Его всего лишь нужно было подтолкнуть. А то, как все обернулось в результате… Красивая комбинация. Вовсе не всегда обязательно угрожать фигурам на доске физической расправой, чтобы выиграть партию.

Да, дверь должен был открыть тот, в ком течет кровь Салазара Слизерина. Но почему? Смысл был на поверхности, но ускользал. Магия смерти, концепции, символический жест… и поворотный момент. В этом что-то было. Что-то знакомое.

Что-то, что постоянно последнее время было рядом. Что-то, о чем Блэк читал и думал слишком много. Дело не в древней магии, нет. Ее тут вообще не было. А вот смерть и судьба? Или, как говорил Рэкхэм, естественное сплетение вероятностей. Салазар Слизерин давно мертв. Но что такое «давно» в масштабах вселенной и даже человеческой истории? Для могущественной магии прошлое и грядущее порой условны.

То, что ты сказал и сделал, Гонт, изменило тебя. Изменило твои отношения с лучшим другом. Изменило твое настоящее и будущее. И судя по тому, что все сработало — изменило серьезно.

Говорят, демимаски воруют судьбу. Может, врут, может — в этом что-то есть. Но почему тогда то же самое не может попытаться сделать человек? Любой критический момент, поворотная точка — крайне важная штука. Помимо символического и смыслового значения она может высвободить столько силы… И… и, возможно, чужое «неслучившееся» можно использовать как кирпичик для построения собственной дороги, однажды разрушенной?

Блэк почувствовал, что мысли начинают путаться и заходят в тупик. Высшая магия. Он не настолько хорошо разбирался в таких сложных вещах и концепциях. Пока что.

Могло ли быть так, что Основатель оставил лазейку для того, чтобы вернуться? Бред ли это? Говорят, смерть не обмануть. Говорят, смерть — непреложный закон. Но люди всегда любили нарушать законы. Один-единственный пятнадцатилетний мальчишка вряд ли сможет воскресить кого-либо, что бы он ни делал. А если не один? Сколько «дверей, ведущих к наследию» оставил Салазар Слизерин?

Антарес ощутил, как по позвоночнику пробежали мурашки.