Любовь - сложная штука (гет)

В первые дни ноября Хогвартс почти каждое утро исчезал в тумане.

Белая мгла поднималась от Чёрного озера, медленно заполняла дворы и укрывала нижние этажи. Верхушки башен оставались над ней, словно замок плыл среди облаков, а голые ветви деревьев проступали из молочной пелены тёмными тонкими линиями.

Вернувшись в свою комнату после разговора с Люциусом, Гермиона почти не спала.

Она долго лежала под одеялом, вспоминая их сцепленные пальцы, его усталое лицо и спокойное «хорошо», произнесённое тогда, когда он мог потребовать объяснений, но позволил ей сохранить молчание.

За стенами затихал замок. Где-то далеко несколько раз пробили часы, за окном шумел ветер, а Гермиона всё смотрела на тёмный потолок и пыталась понять, что именно изменилось.

Вчера между ними по-прежнему находилось слишком многое. Брак Люциуса, Драко, война, восемнадцать лет и множество поступков, о которых Гермиона ещё не знала.

Сегодня всё это никуда не исчезло.

Но впервые больше не казалось непреодолимой стеной.

Утром Гермиона первым делом открыла дневник.

Несколько секунд смотрела на пустую страницу, затем написала:

«Как ты себя чувствуешь?»

Ответ появился не сразу. Она успела умыться, собрать волосы и застегнуть рубашку, когда на бумаге проступили знакомые буквы.

«Лучше».

Гермиона вернулась к столу.

«Это слишком неопределённо».

«Магия восстанавливается. Боль почти прошла».

«Почти?»

Чернила замерли.

«Гермиона».

«Что?»

«Я действительно в порядке».

Она нахмурилась. Поверить хотелось, но перед глазами всё ещё стояли его дрожащие пальцы и болезненная бледность.

«После магического истощения нужно отдыхать. Отложи проверку работ и проведи очень ленивый день».

«Малфои не умеют проводить ленивые дни».

«Значит, придётся научиться. Новому учиться никогда не поздно».

«Ты намерена лично проследить, чтобы я ничем не занимался?»

Гермиона невольно улыбнулась.

«Ага».

Ответ задержался всего на мгновение.

«Я запомню».

Она провела пальцем по короткой строчке.

Вчера они договорились разговаривать. Не дали друг другу обещаний и не попытались решить, что будет через неделю, месяц или после войны.

Всего лишь перестали убегать.

И, как оказалось, этого хватило, чтобы несколько обычных слов заставили Гермиону долго сидеть перед раскрытым дневником, забыв о приближающемся завтраке.

Ниже появилась ещё одна запись:

«Сегодня после ужина?»

Гермиона даже не задумалась.

«Конечно».

* * *

К вечеру туман рассеялся, зато начался дождь.

Капли стекали по высоким окнам библиотеки, барабанили по подоконникам и превращали ранние сумерки в плотную серую мглу. Ученики неохотно покидали тёплый зал, перекладывали книги в сумки и торопились на ужин.

Гермиона задержалась возле стола, пытаясь закончить последнее предложение.

— Мы опоздаем, — предупредил Рон.

— Идите. Я допишу и спущусь.

— Ты говорила это вчера.

— Вчера я действительно спустилась.

— Когда десерт уже закончился.

— Мир пережил эту потерю.

Рон посмотрел на Гарри, словно ожидал поддержки.

— Не втягивай меня, — сразу сказал тот. — Я хочу успеть поесть.

— Предатели, — проворчал Рон и первым направился к выходу.

Гарри задержался возле Гермионы.

— Точно всё хорошо?

— Да. Просто хочу закончить.

Он скользнул взглядом по лежавшему перед ней пергаменту. Чернила на последней строке уже высохли, а перо оставалось в руке лишь потому, что Гермиона ждала, когда друзья уйдут.

Гарри заметил.

Но спрашивать не стал.

— Увидимся за ужином.

Когда дверь закрылась, Гермиона торопливо убрала свитки и книги. До начала ужина оставалось двадцать минут. Этого времени было достаточно, чтобы дойти до комнаты, привести себя в порядок и попытаться убедить Джинни, что она никуда не собирается.

Последнее оказалось сложнее всего.

— Ты опять распускаешь волосы, — заметила Джинни, наблюдая за тем, как Гермиона снимает золотую заколку.

— Они были стянуты весь день.

— А этот джемпер?

— В комнате холодно.

— Ага.

Гермиона посмотрела на неё через зеркало.

— Не начинай.

— Я ничего не говорю.

— Именно это и раздражает.

Джинни невинно улыбнулась и вернулась к лежавшему на кровати журналу.

Гермиона надела джемпер, ещё раз провела пальцами по волосам и сразу рассердилась на себя. Она ведь не собиралась наряжаться. Всего лишь не хотела приходить к Люциусу в школьной форме.

Ничего особенного.

Совершенно ничего.

— Если кто-нибудь спросит, — произнесла она, застёгивая мантию, — я в библиотеке.

— До отбоя?

— У меня много заданий.

— Особенно по Защите от тёмных искусств.

— Джинни.

— Молчу.

Гермиона взяла сумку, хотя ни одной книги в неё не положила, и вышла.

После ужина она вернулась в свою комнату, открыла дневник и написала всего два слова:

«Я готова».

Пламя в камине почти сразу стало зелёным.

Гермиона шагнула в огонь.

В комнатах Люциуса пахло чаем, горящим деревом и свежей выпечкой. На низком столике возле камина стоял серебряный чайник, две чашки и блюдо с пирожными. Маленькие корзиночки из тонкого теста были наполнены заварным кремом и украшены малиной.

Гермиона остановилась возле камина.

— Ты запомнил.

Люциус поднялся ей навстречу.

Сегодня он выглядел значительно лучше. Болезненная бледность исчезла, движения снова стали точными, только под глазами оставались тёмные тени. Преподавательская мантия висела возле двери. На Люциусе были тёмные брюки и белая рубашка с расстёгнутым воротом, а волосы свободно лежали на плечах.

— Ты всегда выбирала эти пирожные, — сказал он.

— Не всегда.

— Каждый раз, когда они появлялись на столе.

— Значит, ты слишком внимательно следил за моей тарелкой.

— Приходилось. Ты сидела напротив.

Гермиона сняла мантию.

Люциус принял её, повесил рядом со своей и на несколько секунд задержал взгляд на лёгком джемпере.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— Ты смотришь.

— Мне запрещено?

— Нет.

Ответ заставил его глаза потемнеть.

Люциус медленно приблизился, коснулся пальцами её подбородка и поцеловал.

Без спешки, словно продолжал вчерашний разговор именно с того места, где тот оборвался. Гермиона положила ладони ему на грудь, почувствовала под тонкой тканью тепло и размеренное биение сердца.

Поцелуй закончился раньше, чем ей хотелось.

Люциус провёл большим пальцем по её нижней губе.

— Здравствуй, — произнёс он.

— Здравствуй.

— Значительно лучше, чем в прошлый раз.

— Ты имеешь в виду момент, когда я вошла и обнаружила тебя с бокалом?

— Я имею в виду твоё приветствие.

— Ты был пьян.

— Совсем немного.

Гермиона выразительно посмотрела на него.

— Не будем возвращаться к этому вопросу, — решил Люциус.

Она улыбнулась и подошла к столу.

— Я всё равно проверю, не дрожат ли у тебя руки.

— Какая угроза.

Он налил чай, не пролив ни капли, и протянул ей чашку.

Гермиона приняла её обеими руками, но вместо чая посмотрела на его пальцы. Они действительно больше не дрожали. Только на внутренней стороне запястья оставалась тонкая тёмная линия, похожая на след от чернил.

Она осторожно коснулась её.

— Это пройдёт?

— Уже проходит.

— Что это?

— След от чужой магии.

Люциус сказал достаточно, чтобы не обманывать, и слишком мало, чтобы выдать подробности.

Гермиона поняла.

— Больше не спрашиваю.

— Спасибо.

Они сели у камина.

Первое время разговор не складывался. Не потому, что им нечего было сказать. Напротив, вопросов накопилось слишком много, и каждый мог привести туда, куда ни один пока не решался заходить.

Гермиона размешивала чай, наблюдая, как тонкий ломтик лимона кружится возле края чашки. Люциус смотрел в огонь. Дождь стучал в окна, и в тишине комнат этот звук казался особенно громким.

— Ты всё-таки проверял работы, — сказала Гермиона, заметив стопку пергаментов на письменном столе.

— Немного.

— Мы договаривались, что ты будешь отдыхать.

— Ты договаривалась. Я не возражал, потому что был занят завтраком.

— Значит, согласился.

— Опасное толкование молчания.

— На нём строится половина школьных правил.

— Остальную половину вы предпочитаете игнорировать.

— Только несправедливую.

— И кто определяет справедливость?

— Обычно я.

Люциус медленно повернул голову.

— Удивительно. Ты ничуть не стала скромнее.

— Значит, некоторые мои достоинства не меняются.

— Я бы не торопился называть это достоинством.

— Тогда не получишь пирожное.

Гермиона придвинула блюдо к себе.

— Шантаж выпечкой, — произнёс Люциус. — Крайне по-гриффиндорски.

— Гриффиндорцы используют доступные средства.

— Я заметил.

Он всё-таки взял одно пирожное, прежде чем Гермиона успела отодвинуть блюдо ещё дальше.

Постепенно осторожность исчезла.

Они заговорили об уроках. Люциус рассказал, как один из третьекурсников попытался убедить его, что заклинание не получилось из-за неправильно расположенных окон. Гермиона вспомнила сегодняшнее занятие по заклинаниям, на котором седьмой курс отрабатывал связку невербальных Призывающих и Отталкивающих чар. Нужно было притянуть к себе тяжёлый медный шар и остановить его точно внутри очерченного круга. Рон справился с первой частью, но запоздал со второй: шар пронёсся через весь класс и расколол кафедру Флитвика надвое.

— Флитвик сильно рассердился? — спросил Люциус.

— Нет. Восстановил кафедру и заставил Рона повторять связку, пока тот трижды не остановил шар точно в круге.

— Разумно.

— На четвёртой попытке всё получилось. А потом Флитвик велел Гарри повторить ту же связку с начала: он смеялся громче всех.

— Ещё разумнее.

— Гарри с тобой не согласился бы.

— Поттер редко способен оценить хороший преподавательский метод, особенно если становится его частью.

Гермиона рассмеялась.

— Ты невозможен.

— Я не говорил, что Флитвик поступил намеренно.

— Но подумал.

— Возможно.

Ещё несколько недель назад Люциус улыбнулся бы лишь уголками губ. Теперь тихо рассмеялся вместе с ней.

Без холодной сдержанности профессора Малфоя. Без едва заметной насмешки, которой он привык отгораживаться от окружающих.

Гермиона замолчала, вслушиваясь в знакомый звук.

— Что? — спросил Люциус.

— Я давно не слышала, как ты смеёшься.

Улыбка ещё оставалась на его губах.

— Я и сам давно так не смеялся.

— Так?

— Не думая, как это выглядит со стороны.

Гермиона улыбнулась.

— Со мной можно не думать.

Люциус задержал на ней взгляд.

— Я начинаю вспоминать.

Он отвёл глаза к камину.

Тепло никуда не исчезло, но стало другим. Более тихим и осторожным.

— Дамблдор рассказал, что ты делал после моего исчезновения.

Пальцы Люциуса замерли на блюдце.

— Догадываюсь.

— Не всё.

— Удивительная деликатность с его стороны.

— Он сказал, что ты искал меня до рассвета. Потом пришёл к нему и потребовал вернуть.

— Потребовал — слишком громкое слово.

— Он использовал именно его.

— Тогда, вероятно, всё было значительно хуже, чем я помню.

Гермиона смотрела на него, ожидая продолжения.

Люциус взял чашку, но пить не стал.

— Я не хочу пересказывать тебе восемнадцать лет, — произнёс он наконец.

— И не нужно.

— Некоторые события гораздо легче вспоминать, чем объяснять.

— Тогда расскажи только то, что можешь.

За окнами дождь усилился. Ветер бросил несколько капель в стекло, и пламя в камине качнулось, будто тоже услышало.

Люциус долго молчал.

— Я возвращался на ту поляну постоянно. Думал, найду какие-то следы, которые не замечал раньше. Хоть что-то, что помогло бы найти тебя.

Гермиона почувствовала, как пальцы сжались вокруг чашки.

— Нашёл?

— Нет. Земля оттаяла. Никакой магии, никаких следов. Только трава там, где ты когда-то стояла.

Он говорил спокойно, однако Гермиона видела, чего стоит это спокойствие.

— Наверное, именно тогда я понял, что ты не вернёшься тем же путём, — продолжил Люциус. — До этого я ждал. Не признавался даже себе, но каждый раз, проходя возле того места, думал, что однажды снова увижу золотой свет.

— Хорошо, что ты нашёл дневник.

— Да. Я забрал дневник и мантию. Мантия до сих пор лежит в комоде в Малфой-мэноре.

— Ты хранил её все восемнадцать лет?

— Сначала думал, что верну ее, когда ты вернёшься. Потом понял, что дело уже не в этом.

— А в чём?

Люциус ненадолго задумался.

— Я не хотел с ними расставаться.

Он произнёс это спокойно, без оправданий. Гермиона несколько секунд смотрела на него, а затем кивнула. Другого объяснения ей не требовалось.

— А потом?

— Потом, наверное, смирился. Но избавиться от вещей всё равно не смог.

Гермиона поставила чашку на столик.

— Прости меня.

— За что? — удивился он.

— За то, что тебе пришлось ждать столько лет.

— Ты не виновата в том, что произошло.

— Знаю. Но ты действительно ждал.

— Дольше, чем считал разумным.

Гермиона улыбнулась — немного печально, но тепло.

Взгляд Люциуса задержался на изгибе её губ.

— Потом? — напомнила Гермиона.

Люциус моргнул.

— Что?

— Ты не договорил.

— Потерял мысль.

— На середине предложения?

— Такое случается.

Но Гермиона уже поняла.

Не воспоминания заставили его забыть о разговоре.

Её улыбка.

Она видела это и раньше. В Большом зале, в Хогсмиде, в его комнатах. Стоило Гермионе рассмеяться или посмотреть на него без прежней осторожности, как взрослый Люциус Малфой терял все свои маски.

В эти секунды ему не было тридцати шести. Не было преподавательской мантии, Тёмной метки, семьи, имени, которое требовало безупречного самообладания.

Был только мужчина, смотревший на любимую женщину, которую так долго ждал.

Гермиона опустила глаза.

— Что было потом? — спросила она тише.

— Потом я окончил школу.

— Люциус.

— Ты просила не рассказывать все восемнадцать лет.

— И всё равно прекрасно понимаешь, о чём я.

Он откинулся в кресле и посмотрел в огонь.

— Потом жизнь начала заполняться событиями, которые не имели к тебе отношения. Сначала война, затем брак. Родился Драко. Закончилась одна война, и какое-то время казалось, что теперь можно наконец перестать оглядываться.

— Ты был счастлив?

Люциус не ответил сразу.

— Иногда.

Гермиона ожидала уклончивости. Холодной фразы, позволявшей сохранить расстояние между его прошлым и настоящим. Но он произнёс правду.

— Когда родился Драко? — спросила она.

— Да.

В его голосе появилось что-то новое.

Не та жёсткая тревога, с которой Люциус обычно говорил о сыне, и не привычная готовность защищать. Воспоминание было тёплым.

— Я долго считал, что дети в первые месяцы почти не отличаются друг от друга, — продолжил он. — Кричат, не спят и требуют, чтобы весь дом подчинялся их желаниям.

— Полагаю, Драко быстро доказал, что является Малфоем.

— В этом никто не сомневался. Он умел смотреть на окружающих с осуждением ещё до того, как научился держать голову.

Гермиона тихо рассмеялась.

— Представляю.

— Нет. Маленького Драко ты не видела.

— Наверное, он был похож на тебя.

— Нарцисса утверждает, что хуже.

— Верю ей.

Люциус усмехнулся.

— Когда ему исполнилось четыре, он решил, что больше не боится грозы. Заявил об этом за завтраком, хотя никто не спрашивал.

— И?

— Ночью пришёл в мой кабинет. Сказал, что услышал подозрительный шум и решил проверить, не проник ли в дом кто-нибудь посторонний.

— В четыре года?

— Он был очень ответственным ребёнком.

— Конечно.

— Я продолжил читать. Драко сел на диван, чтобы следить за дверью, и через несколько минут уснул.

— Ты отнёс его в спальню?

— После грозы.

Гермиона смотрела на него с теплой улыбкой, представляя совсем другого Люциуса. Не мужчину, которого видела на площади Гриммо, не преподавателя и не Пожирателя смерти. Молодого отца в тёмном кабинете, делающего вид, что не замечает испуганного мальчика на диване.

— Я никогда не видела Драко таким.

— В школе он не позволил бы никому увидеть, что ему страшно.

— Особенно Гарри.

— В первый год Драко на самом деле хотел с ним подружиться, — сказал Люциус. — Просто предложил дружбу так, как его учили: словно оказывал честь.

— А после отказа решил его возненавидеть?

— Отказ оказался унижением, а в нашем кругу унижение нельзя было показать. Там слабость замечают сразу. Если не хочешь, чтобы тебя сожрали, должен первым доказать, что способен сожрать сам.

— Этому ты его научил?

— Да.

Люциус не стал оправдываться.

— Но это не всё, что в нём есть, — добавил он.

— Я знаю.

Гермиона задумалась.

В прошлом Люциус знал её привычки, любимые книги, вспыльчивость и страхи. Видел, как она злится, смеётся, ревнует и плачет. Но не знал Гермиону Грейнджер, выросшую рядом с Гарри и Роном. Не видел пяти предыдущих лет её жизни в Хогвартсе и не представлял, кем она хотела стать после школы.

— Спрашивай, — сказала она.

— Всё?

— Не всё сразу.

— Справедливо.

Люциус посмотрел на неё внимательнее.

— Что ты собираешься делать после выпуска?

— Не знаю.

Он приподнял бровь.

— Ты?

— Именно я.

— У тебя наверняка существует подробный план.

— Существовал. Но после путешествия в прошлое и твоего появления прежний план перестал казаться таким подробным.

— Неудачно составленный план.

— Я учту при следующем.

Гермиона потянулась за ещё одним пирожным.

— Раньше я хотела работать в Министерстве, — продолжила она. — Изменять законы, которые позволяют волшебникам обращаться с домовиками, оборотнями и другими существами так, словно они хуже людей. Возможно, после войны этим и займусь.

— Министерство не любит, когда его пытаются изменить.

— Значит, придётся делать это настойчивее.

— Они будут сопротивляться.

— Я тоже.

На лице Люциуса появилась медленная улыбка.

— Да, — произнёс он. — В этом я не сомневался.

— А ты хотел когда-нибудь преподавать?

— Никогда.

— Совсем?

— Моё появление здесь с самого начала было частью плана. Волдеморт уверен, что отправил меня в Хогвартс следить за Дамблдором и Орденом.

— А Дамблдор?

— Согласился принять меня, чтобы я мог вести двойную игру и оставаться рядом с Драко.

Люциус помолчал.

— Я не ожидал, что преподавание окажется… терпимым.

— Тебе всё-таки нравится преподавать.

— Я сказал: оно терпимо.

— Сегодня Невилл впервые удержал щит под двумя заклинаниями.

— Потому что наконец исправил стойку.

— Ты мог поставить ему оценку после первой попытки. Вместо этого заставил повторить, пока не получилось.

— В бою одной удачной попытки недостаточно.

— Вот именно.

Люциус посмотрел на неё.

— Это не доказывает, что мне нравится преподавать.

— Нет. Только то, что тебе не всё равно, чему они научатся.

— От качества их защиты может зависеть их жизнь.

— И это говорит преподаватель.

Гермиона поднялась с кресла.

— Можешь называть это ответственностью, необходимостью или частью плана. Смысл не изменится.

— Какой?

— Ты не списываешь ученика после первой ошибки. Даже если он тебе не нравится.

— Большинство из них мне не нравится.

— Но ты всё равно учишь.

Она обошла кресло Люциуса и остановилась сзади. Несколько секунд смотрела на светлые волосы, свободно лежавшие на его плечах, затем наклонилась и обняла его.

Её руки легли ему на грудь. Гермиона прижалась щекой к его виску и закрыла глаза.

Люциус замер.

Только на мгновение.

Потом закинул руку назад, нашёл её талию и притянул ближе.

— Иди сюда.

Гермиона не успела понять, что он собирается сделать. Люциус мягко потянул её из-за спинки кресла, перехватил второй рукой и усадил к себе на колени.

Она тихо рассмеялась, придерживаясь за его плечи.

— Можно было просто попросить.

— Я попросил.

— Одновременно потянув меня на себя.

— Ты слишком долго шла.

Гермиона устроилась удобнее, боком прижавшись к его груди. Люциус обнял её за талию, ладонь скользнула по животу и остановилась на бедре.

Близость сразу изменила воздух между ними.

Гермиона чувствовала тепло его тела, движение дыхания и пальцы, медленно исследовавшие её через тонкую ткань джемпера. Люциус провёл ладонью по талии, поднялся по спине, затем вернулся ниже. Не торопился и не требовал большего, словно заново запоминал каждую линию.

Она коснулась его лица.

— О чём ты думаешь?

— О том, что обещал себе вести себя разумно.

— И как?

— Пока безуспешно.

Гермиона поцеловала его.

Люциус ответил сразу. Его пальцы сжались на её бедре, другая рука скользнула в волосы. Поцелуй становился глубже, настойчивее, и знакомое желание быстро вытесняло всё остальное.

Гермиона развернулась на его коленях, обняла за шею. Ладонь Люциуса прошла вдоль её спины, нырнула под край джемпера и коснулась обнажённой кожи. Пальцы медленно поднялись выше, оставляя за собой горячий след.

В прошлом они не умели останавливаться.

Им обоим было семнадцать. Они ещё не умели быть рядом спокойно и принимали силу первого чувства за необходимость торопиться. Каждый поцелуй становился признанием, каждое прикосновение — попыткой сказать всё сразу.

Теперь торопиться не хотелось.

Гермиона отстранилась первой, но осталась в его объятиях. Люциус провёл губами по её щеке, коснулся виска и опустил лоб к её плечу.

Они оба тяжело дышали.

— Мы собирались разговаривать, — напомнила Гермиона.

— Мы разговаривали почти три часа.

Она посмотрела на часы и удивлённо обнаружила, что он прав.

— Не заметила.

— Я тоже.

Люциус медленно убрал руку из-под её джемпера, но продолжил держать за талию.

Гермиона положила голову ему на плечо.

Огонь в камине стал ниже. На столике остывал чай, дождь за окнами постепенно стихал, и в комнате снова воцарилась тишина.

На этот раз она не скрывала вопросов и не требовала ответов. Люциус не пытался заранее угадать, чего Гермиона испугается и почему уйдёт.

Они просто сидели рядом.

С момента возвращения Гермионы в своё время такой близости между ними не было.

Она не строилась только на воспоминаниях о прошлом, не требовала немедленных признаний и не сводилась к желанию, которое вспыхивало от каждого прикосновения. В ней появлялось место для разговоров, тишины, чужих привычек и историй, которые ещё только предстояло узнать.

Люциус первым посмотрел на часы.

— Скоро отбой.

— Я староста. Мне разрешено ходить по коридорам после отбоя.

— Не из преподавательских комнат.

— В школьных правилах ничего об этом не сказано.

— Пока.

Гермиона нехотя поднялась с его колен.

Люциус проводил её к камину, но прежде, чем она успела шагнуть в огонь, коснулся палочкой каменной рамы. По ней пробежали серебряные линии, на мгновение сложились в сложный узор и погасли.

— Теперь ты сможешь открыть переход со своей стороны, — сказал он.

— Пароль?

Люциус посмотрел ей в глаза.

— Эвельсон.

Гермиона замерла.

— Не слишком осторожно.

— Никто, кроме нас, не знает, почему это слово имеет значение.

Она положила ладонь на холодный камень.

— А если тебя не будет?

— Если я закрою камин полностью, переход не откроется.

— Понятно.

Люциус коснулся пальцами её щеки.

— Увидимся завтра?

Вопрос прозвучал просто, но Гермиона услышала спрятанную в нём осторожность. Он всё ещё не был до конца уверен, что сегодняшний вечер действительно станет началом, а не ещё одной единственной встречей.

Она улыбнулась.

— Конечно.

Люциус наклонился и поцеловал её в последний раз.

Когда Гермиона исчезла в зелёном пламени, на его лице всё ещё оставалась улыбка.

* * *

Ноябрь медленно двигался к середине.

Дожди стали реже, по утрам на каменных подоконниках появлялся первый иней, а ветер окончательно сорвал с деревьев последние листья. Они лежали возле стен мокрыми тёмными кучами, забивались под ступени и кружились по дворам при каждом сильном порыве.

Школьная жизнь продолжалась, не интересуясь тем, что происходило между Гермионой и Люциусом.

По понедельникам она дежурила в коридорах. Во вторник задерживалась в библиотеке вместе с Гарри и Роном. По средам у седьмого курса было два занятия подряд со Снейпом, после которых даже Гермионе не хотелось видеть ни одного учебника.

Люциус по-прежнему оставался профессором Малфоем.

На уроках обращался к ней по фамилии, требовал точных ответов и не позволял исправлять чужие ошибки. Однажды снял с Гриффиндора пять баллов, когда Гермиона подсказала Невиллу контрзаклятие прежде, чем тот успел подумать сам.

— Я только хотела помочь, — возразила она.

— В настоящем бою противник вряд ли позволит вам стоять рядом и сообщать мистеру Лонгботтому правильные ответы.

— Зато в настоящем бою я смогу применить заклинание сама.

— В таком случае мистер Лонгботтом ничему не научится.

Невилл переводил взгляд с одного на другого, явно не понимая, следует ли вмешаться.

— Ещё раз, — велел Люциус.

Невилл поднял палочку.

На этот раз щит получился ровным и выдержал сразу два направленных в него заклинания.

— Значительно лучше, — сказал Люциус. — Пять баллов Гриффиндору.

После занятия Гермиона обнаружила в дневнике короткую запись:

«Я вернул ваши баллы, мисс Грейнджер».

Она села на кровать и взяла перо.

«Возвращённые баллы не отменяют несправедливого наказания».

«Плата за спор с преподавателем».

«Это злоупотребление властью».

«Обратитесь к директору».

«Я лучше напишу жалобу в Министерство».

«Не меньше семи футов пергамента?»

Гермиона улыбнулась.

«Восемь. С подробным перечислением всех нарушений».

«Тогда сегодня я тебя не жду. Мне необходимо подготовить защиту».

«Поздно. Я уже иду».

Через несколько минут камин становился зелёным.

Вечера тоже были разными.

Иногда они долго разговаривали. Иногда Гермиона делала домашнее задание, устроившись на ковре возле огня, а Люциус проверял работы в кресле. Он время от времени отрывался от пергаментов, чтобы посмотреть на неё, но больше не пытался скрывать это так тщательно.

Однажды Гермиона заметила взгляд и подняла голову.

— Что?

— Ничего.

— Ты уже пять минут не переворачиваешь страницу.

— Работа оказалась особенно плохой.

— Ты держишь её вверх ногами.

Люциус посмотрел на пергамент.

Гермиона рассмеялась.

Он попытался сохранить невозмутимость, но продержался всего несколько секунд. Сначала дрогнули губы, затем в глазах появилось веселье, и он тоже рассмеялся, откинувшись на спинку кресла.

Гермиона смотрела на него, чувствуя, как от этого звука внутри становится теплее.

Рядом с ней Люциус снова учился смеяться.

А она училась не пугаться собственного счастья.

Порой они виделись совсем недолго. Гермиона приходила после дежурства, выпивала одну чашку чая и засыпала у него на плече. Люциус не будил её. Когда становилось поздно, он заворачивал Гермиону в мантию, брал на руки и через камин переносил в её комнату. Она просыпалась уже в собственной постели, не помня дороги.

В другие дни встречаться не получалось, и тогда между комнатой старосты и преподавательскими покоями путешествовали строчки.

«Я задержусь в библиотеке».

«Уизли снова не закончил эссе?»

«Сегодня Гарри».

«Удивительная преданность».

«Не ревнуй к домашним заданиям».

Ответ появился не сразу.

«К домашним заданиям — нет. К твоему времени — иногда».

Гермиона долго смотрела на эту фразу, а затем написала:

«Я приду, как только закончим».

На странице возникло всего два слова:

«Я жду».

Среди уроков, прогулок с друзьями и бесконечных заданий появлялись маленькие мгновения, принадлежавшие только им.

Короткое прикосновение пальцев в пустом коридоре. Книга, оставленная для Гермионы на столе. Пирожное, завёрнутое в салфетку и неожиданно обнаруженное в её сумке. Поцелуй возле камина, пока часы отсчитывали последние минуты до отбоя.

Они не называли это отношениями.

Не обсуждали, что скажут Драко, Гарри или остальным. Не строили планы на время после войны.

Словно между ними существовал негласный договор.

Не торопиться.

Не позволять страху снова решать за них.

И дать появившейся нежности стать сильнее желания, которое всё ещё могло за несколько минут лишить обоих здравого смысла.

* * *

Во вторую субботу ноября Гриффиндор играл с Когтевраном.

Утро выдалось ясным и холодным. За ночь лужи покрылись тонким льдом, на траве серебрился иней, а небо над полем было таким прозрачным, что казалось почти бесцветным.

После завтрака ученики потянулись к стадиону.

Красно-золотые и сине-бронзовые шарфы мелькали на дорожке, над головами летали зачарованные флаги. Гриффиндорцы несли огромное полотнище с золотым львом, который время от времени распахивал пасть и издавал рёв, заставляя ближайших первокурсников вздрагивать.

Когтевранцы отвечали стаей бронзовых орлов. Те срывались с флагов, кружили над толпой и возвращались обратно, садясь на ткань с видом птиц, уверенных в победе.

Гермиона поднялась на трибуну вместе с Невиллом, Симусом, Лавандой и Парвати. Доски под ногами дрожали от шагов, повсюду слышались крики, свист и смех. В воздухе пахло морозом, мокрой древесиной и горячим шоколадом, который продавали в небольших зачарованных кружках.

На преподавательской трибуне уже сидели Макгонагалл, Флитвик и Дамблдор. Снейп занял место немного дальше, всем своим видом показывая, что присутствует лишь по служебной необходимости.

Люциуса не было.

Гермиона запретила себе смотреть на пустое место.

Получилось плохо.

Она проверила его ещё дважды, прежде чем он появился возле верхнего входа. Чёрная мантия резко выделялась среди ярких факультетских цветов, светлые волосы были собраны на затылке. Люциус сел рядом со Снейпом, сказал что-то директору и только потом посмотрел на трибуну Гриффиндора.

Гермиона сразу поняла, что он нашёл её.

Взгляд задержался всего на мгновение, однако этого хватило.

Она улыбнулась.

Люциус чуть склонил голову.

На поле появилась мадам Хуч, и трибуны загрохотали ещё громче.

Команды вышли из раздевалок.

Гарри шёл первым, держа метлу на плече. Следом появились Рон, Джинни, Дин Томас, Демельза Робинс, Джимми Пикс и Ричи Кут. Алые мантии ярко вспыхивали на фоне зелёного поля.

Гарри поднял руку.

Гриффиндорский лев над трибуной заревел так громко, что бронзовые орлы разлетелись в стороны.

Команда Когтеврана вышла с противоположного края. Их капитан и Гарри пожали друг другу руки, после чего игроки разошлись к мётлам.

Комментаторское место занимала Луна Лавгуд.

— Сегодня довольно холодно, — сообщила она всему стадиону, когда команды поднялись в воздух. — Поэтому игрокам лучше двигаться быстро. Хотя когтевранцам, конечно, лучше двигаться немного быстрее.

Профессор Макгонагалл посмотрела на неё.

— Я должна сохранять беспристрастность, — вспомнила Луна. — Обеим командам лучше двигаться одинаково быстро.

По трибунам прокатился смех.

Мадам Хуч открыла ящик.

Бладжеры взмыли в воздух, следом вылетел золотой снитч и почти сразу исчез в лучах солнца. Судья подбросила квоффл, резко свистнула, и четырнадцать мётел рванулись вверх.

Когтевранцы завладели мячом первыми.

Трое охотников выстроились широким треугольником и быстро пересекли половину поля. Джинни попыталась перехватить передачу, но квоффл уже ушёл вправо. Первый бросок Рон отбил, второй последовал почти сразу и пролетел через крайнее кольцо.

Сине-бронзовая трибуна взорвалась криками.

— Десять очков Когтеврану, — объявила Луна. — Рон Уизли отбил первый мяч. Второй, вероятно, оказался менее дружелюбным.

Рон сердито посмотрел в сторону комментаторской башни.

Гриффиндор ответил уже через минуту.

Дин подхватил квоффл у центральной линии, передал Демельзе, та резко ушла вниз, увлекая за собой двух защитников. Джинни вынырнула у самых колец. Квоффл лёг ей прямо в ладонь, и через мгновение счёт сравнялся.

Гермиона вскочила вместе со всей трибуной.

Игра становилась всё быстрее.

Мётлы носились над полем, игроки резко меняли высоту, уходя от бладжеров. Пикс отправил один из мячей прямо в когтевранского охотника, заставив того выпустить квоффл. Дин перехватил его, но в следующую секунду сам едва удержался на метле после удара в плечо.

Счёт менялся один за другим.

Тридцать — двадцать в пользу Гриффиндора.

Тридцать — тридцать.

Сорок — тридцать.

Потом когтевранские охотники дважды прорвались к кольцам, и Рон пропустил первый бросок, но второй поймал обеими руками, едва не вылетев из ворот вместе с квоффлом.

Алые трибуны взревели.

Рон выровнял метлу и швырнул мяч Дину.

— Прекрасное спасение Рона Уизли, — сказала Луна. — Он выглядит гораздо увереннее, когда не думает о том, что на него смотрит вся школа.

— Лавгуд! — донёсся со стороны Макгонагалл предупреждающий голос.

— Теперь он, вероятно, снова думает.

Гермиона засмеялась, не отрывая глаз от поля.

Высоко над игроками Гарри медленно кружил возле северных башен. Когтевранский ловец держался неподалёку, стараясь следить одновременно за ним и за полем.

Несколько раз в небе вспыхивало что-то золотое, но каждый раз оказывалось солнечным бликом на кольцах или застёжке чьей-нибудь мантии.

Джинни забила ещё один гол. Через минуту Когтевран сравнял счёт.

К середине матча на табло горело: семьдесят — семьдесят.

Холодный ветер усилился. Он трепал флаги, сбивал мётлы с курса и заставлял игроков сильнее пригибаться к древкам. Джинни едва успела уйти от бладжера. Кут отбил его в сторону, но мяч описал широкую дугу и снова устремился к ней.

— Сзади! — закричала Гермиона вместе с половиной трибуны.

Джинни обернулась в последний момент. Не стала нырять или уходить в сторону, а резко подняла нос метлы. Бладжер пронёсся под ней и ударил в древко когтевранского охотника, пытавшегося перехватить квоффл.

Тот завертелся, но удержался.

Джинни тем временем уже мчалась к воротам. Дин летел слева, Демельза поднялась выше. Вратарь Когтеврана приготовился к передаче, однако Джинни не выпустила квоффл и забросила его в центральное кольцо.

Восемьдесят — семьдесят.

Гарри внезапно рванул вниз.

Когтевранский ловец заметил движение и бросился следом. Обе метлы стремительно приближались к земле. Зрители вскочили, крики стихли, словно весь стадион одновременно задержал дыхание.

Гарри продолжал падение.

В нескольких футах от травы он резко выровнялся и взмыл вверх.

Соперник опоздал. Его метла задела кончиками прутьев траву, прежде чем он сумел остановиться.

— Ложный нырок Вронского, — спокойно сообщила Луна. — Очень красиво. Хотя второй ловец, наверное, сейчас думает иначе.

Гарри уже набирал высоту.

Гермиона увидела снитч раньше него.

Золотая точка мелькнула возле западной трибуны, почти сливаясь с одним из гриффиндорских флагов. Гермиона закричала, но её голос утонул в сотнях других.

Гарри повернул голову.

Увидел.

Он бросил метлу вниз и вперёд, набирая скорость. Когтевранский ловец тоже заметил снитч и рванул наперерез.

Золотой мячик метнулся вдоль трибун, резко свернул к полю и ушёл между двумя охотниками. Гарри летел следом, почти лежал на метле, вытянув руку. Соперник приближался справа.

Бладжер появился внезапно.

Он нёсся прямо в Гарри.

Кут развернулся и ударил по мячу, но не успел изменить траекторию полностью. Бладжер прошёл возле плеча Гарри, задев край мантии. Метлу качнуло.

Когтевранский ловец вырвался вперёд.

Снитч резко опустился к кольцам.

Гарри прижался к древку и пошёл следом. Между ним и землёй оставалось всё меньше пространства, ветер сорвал с его лица очки, но удерживающий шнур не позволил им улететь.

Ловец Когтеврана протянул руку.

Его пальцы почти сомкнулись на золотых крыльях.

Гарри толкнул метлу ещё сильнее, сравнялся с ним и бросился в сторону снитча всем телом.

Несколько секунд оба летели рядом.

Потом Гарри поднял руку.

В сжатом кулаке блеснуло золото.

Свисток мадам Хуч утонул в рёве трибун.

Гермиона не слышала объявленного счёта. Вокруг кричали, хлопали, топали ногами. Симус обнял Невилла, Лаванда размахивала шарфом, а огромный лев над трибуной носился кругами, распугивая бронзовых орлов.

Игроки опускались на поле.

Гарри едва успел спрыгнуть с метлы, когда Джинни подбежала к нему и бросилась на шею. Он поймал её, от неожиданности отступил на несколько шагов, но удержал.

Джинни рассмеялась и поцеловала его прямо посреди поля.

Команда Гриффиндора немедленно заулюлюкала. Дин и Демельза захлопали, Пикс поднял биту над головой, Кут пронзительно свистнул.

Рон подошёл последним.

— Обязательно было делать это при всех? — спросил он, хотя сам едва удерживал улыбку.

Джинни, не выпуская ворот формы Гарри, обернулась к брату.

— Да.

— Я так и думал.

Он хлопнул Гарри по плечу, и команда снова окружила их.

Гермиона смеялась вместе с остальными.

Потом подняла голову к преподавательской трибуне.

Люциус не смотрел на Гарри со снитчем и не наблюдал за Джинни. Его взгляд был направлен на неё.

Гермиона улыбнулась.

Он ответил почти незаметно.

Рядом что-то сказал Снейп. Люциус не услышал.

Северус повторил, теперь уже повернувшись к нему всем корпусом.

Только тогда Люциус отвёл глаза от Гермионы.

Она снова посмотрела на поле, чувствуя тихое, почти детское удовлетворение.

Вокруг шумела школа. Гарри держал над головой снитч, Джинни обнимала его за талию, гриффиндорцы спускались с трибун, чтобы окружить команду.

А Гермиона знала: среди всего этого Люциус снова видел только её.

* * *

В понедельник после завтрака профессор Макгонагалл остановила Гарри возле дверей Большого зала.

— Директор ожидает вас сегодня в восемь часов.

Гарри сразу перестал улыбаться.

— Что-нибудь случилось?

— Полагаю, профессор Дамблдор сам ответит на ваши вопросы.

Макгонагалл направилась к лестнице.

Рон проводил её взглядом.

— Ненавижу, когда они так говорят.

— Как? — спросила Джинни.

— Будто знают, что случилось, но собираются заставить тебя ждать весь день.

— Потому что они именно это и делают, — сказал Гарри.

Гермиона посмотрела на преподавательский стол.

Люциус о чём-то разговаривал с Дамблдором. Снейп сидел рядом и не притронулся к завтраку.

День тянулся мучительно медленно.

Гарри почти не разговаривал. Рон несколько раз пытался пошутить, но быстро оставил попытки. Даже Джинни не задавала вопросов, хотя постоянно держалась рядом.

Без нескольких минут восемь Гарри поднялся в кабинет директора.

Дамблдор ждал его возле камина. На столе стоял серебряный поднос с чайником и двумя чашками, однако директор не предложил сесть за стол. Он указал на кресло напротив своего.

Гарри опустился в него.

На полке за спиной Дамблдора тихо потрескивал Фоукс. Несколько серебряных приборов выпускали тонкие струйки дыма, часы возле окна размеренно отсчитывали секунды.

— Профессор Макгонагалл сказала, вы хотели меня видеть.

— Да, Гарри.

Дамблдор снял очки, протёр их краем мантии и снова надел. Обычное движение сегодня казалось попыткой выиграть несколько лишних мгновений.

— Мы продвинулись значительно дальше, чем Волдеморт предполагает, — произнёс директор. — Дневник, медальон и чаша уничтожены. Кольцо Марволо Мракса найдено.

Гарри выпрямился. Он уже знал о каждом из этих крестражей, но до сегодняшнего дня никто не сообщал ему, насколько далеко продвинулись поиски.

Гарри почувствовал, как пальцы сжались на подлокотниках.

— Где оно?

— В доме, принадлежавшем семье Мраксов.

— Вы уже забрали его?

— Нет. Кольцо защищено гораздо сильнее предыдущих крестражей. Одно прикосновение может оказаться смертельным.

— Тогда что изменилось?

— Люциус и Северус нашли путь через внешнюю защиту. Сегодня ночью они попытаются добраться до самого кольца и уничтожить его.

Несколько секунд Гарри смотрел на директора.

— Они пойдут вдвоём?

— Да.

— Почему не вы?

— Моё присутствие оставило бы след, который Волдеморт распознал бы почти сразу. Кроме того, защитные чары связаны с древней магией рода Мраксов. Люциус умеет проходить рядом с подобными плетениями, не разрушая их, а Северус изучил проклятия, наложенные непосредственно на кольцо.

— Это опасно.

Дамблдор не стал успокаивать.

— Очень.

— Я не хочу, чтобы они рисковали жизнью ради меня.

Дамблдор посмотрел на него серьёзно.

— Гарри, это не только твоя война. Это война всего магического мира. Волдеморт сделал тебя её центром, но каждый, кто выходит против него, защищает не одного тебя и делает собственный выбор.

Гарри резко поднялся и подошёл к окну. Внизу темнел школьный двор, на каменных дорожках серебрился иней. Несколько учеников торопились к замку с территории теплиц, не зная, что этой ночью два человека отправятся к дому Волдеморта, чтобы уничтожить часть его души.

— Если получится, останется два, — сказал Гарри.

— Да. Нагайна и диадема Кандиды Когтевран.

— Вы знаете, где диадема?

— Полагаю, в Хогвартсе.

Гарри обернулся.

— Здесь?

— Том Реддл считал Хогвартс своим настоящим домом. Он был убеждён, что знает замок лучше всех живущих. Поэтому одно из самых ценных для него сокровищ почти наверняка спрятано в этих стенах.

— Тогда почему мы до сих пор её не нашли?

— Потому что Хогвартс хранит больше тайн, чем способен открыть даже директору.

Гарри задумался.

В замке существовали десятки забытых комнат, проходов и тайников. Он сам далеко не всегда понимал, куда приведёт очередная дверь или лестница. Но знал одно место, способное скрыть что угодно.

Мысль мелькнула и исчезла прежде, чем успела оформиться.

— Мы можем искать, — сказал он. — Я, Рон и Гермиона.

— Пока нет.

— Почему?

— Волдеморт не должен понять, что мы раскрыли его тайну. Если кольцо удастся уничтожить незаметно, у нас останется время. Если же Том почувствует угрозу, он попытается защитить оставшиеся крестражи. Может перенести диадему, забрать её из школы или ускорить нападение на Хогвартс.

— Он собирается напасть?

— Рано или поздно.

Дамблдор поднялся и подошёл к Гарри.

— Мы хотим закончить войну прежде, чем он войдёт в этот замок. Прежде, чем ученики окажутся между ним и теми, кто попытается его остановить. Но времени становится всё меньше.

Гарри смотрел во двор.

Он вспомнил школу два года назад, страх после возвращения Волдеморта, пустые места за столами и письма, приносившие дурные новости. Представил, как война добирается сюда уже не слухами, а заклинаниями.

— Что будет, когда уничтожат последний крестраж?

Дамблдор ответил не сразу.

— Волдеморт снова станет смертным.

— Значит, после этого я выйду против него.

— Да.

Гарри медленно повернул голову.

— Я и не собирался ждать, пока кто-то другой закончит это за меня.

Дамблдор посмотрел на него внимательно.

— Я знаю.

— Но дело не только в пророчестве?

— Не только. Волдеморт сам связал ваши судьбы. Он выбрал тебя, отметил своим заклинанием и сделал человеком, которого считает единственной настоящей угрозой. Даже если другой волшебник попытается занять твоё место, Том не отступит. Он будет искать тебя, пока один из вас не победит.

Гарри отвернулся.

Страха не было. Или он пока не успел появиться. Внутри оставалась только холодная ясность, словно слова Дамблдора наконец придали форму тому, что Гарри давно знал.

Волдеморт никогда не остановится.

Ни после Министерства, ни после очередной победы, ни после смерти последнего человека, вставшего между ними.

— Я не прошу тебя принять это сегодня, — сказал директор.

— А когда? После кольца? После диадемы?

— Я прошу лишь понимать, к чему мы идём.

Гарри несколько секунд молчал.

— Рон и Гермиона должны знать.

— Я не собираюсь заставлять тебя нести это в одиночку. Но разговор не должен выйти за пределы вашей троицы.

— А Джинни?

На лице Дамблдора появилась усталость.

— Чем меньше людей знает о сегодняшней попытке, тем больше шансов, что Люциус и Северус вернутся. Всё остальное ты решишь сам.

Гарри сжал губы, но кивнул.

У двери он остановился.

— Они уже ушли?

— Да.

— И когда вернутся?

Дамблдор посмотрел на часы.

— Если всё пройдёт по плану — до рассвета.

Гарри вышел.

* * *

Рон и Гермиона ждали в её комнате.

За дверью давно стихли шаги. На столе горела одна свеча, камин отбрасывал на стены медные отблески. Рон сидел на подоконнике и каждые несколько минут вставал и выглядывал в коридор.

Гермиона не могла читать.

Открытая книга лежала перед ней, но за последний час она не перевернула ни одной страницы.

Когда в дверь постучали, Рон оказался возле неё первым.

Гарри вошёл и сразу наложил Заглушающие чары.

По его лицу Гермиона поняла: Дамблдор рассказал больше, чем они ожидали.

— Ну? — спросил Рон.

Гарри не сел.

— Они нашли кольцо в доме Мраксов.

Гермиона почувствовала, как похолодели руки.

— Кольцо Мракса?

— Да. Снейп и Малфой постараются добраться до него этой ночью.

— Они уже отправились? — спросила она.

Гарри посмотрел на неё внимательнее.

— Да.

Гермиона заставила себя остаться на месте.

— Дамблдор сказал, насколько опасна защита?

— Одно прикосновение к кольцу может убить.

Рон тихо выругался и провёл ладонью по волосам.

— Почему Дамблдор не пошёл с ними?

— Его магию Волдеморт узнает. А Малфой умеет обходить родовую защиту. Снейп должен снять проклятие с самого кольца.

Гермиона вспомнила тёмный след на запястье Люциуса.

Тогда он лишь исследовал внешние плетения.

Сегодня ему предстояло войти внутрь.

— Если они уничтожат кольцо, останется два крестража, — продолжил Гарри. — Нагайна и диадема Когтевран. Дамблдор уверен, что диадема спрятана в Хогвартсе.

— В замке? — переспросил Рон.

— Да.

— Здесь сотни комнат.

— Именно.

Рон повернулся к Гермионе, словно ожидал, что она немедленно назовёт нужную.

Обычно её это разозлило бы.

Сейчас она едва услышала вопрос.

— Дамблдор не разрешил искать, — сказал Гарри. — Пока кольцо не уничтожено, Волдеморт не должен догадаться, что мы знаем о крестражах.

— А потом? — спросила Гермиона.

Гарри наконец сел на край кровати.

— Потом будем искать диадему. Они хотят уничтожить всё до того, как Волдеморт нападёт на школу.

Рон опустился рядом.

— И что же дальше?

Гарри посмотрел на свои руки.

—А дальше я должен выйти против него.

В комнате стало тихо.

Гермиона на несколько мгновений забыла о Люциусе.

— Что именно сказал Дамблдор?

— Что Волдеморт всё равно будет искать меня. Что он сам связал наши судьбы и не позволит никому другому закончить эту войну.

— Ты не пойдёшь один, — сразу произнёс Рон.

— Я знаю.

— Нет, Гарри. Я серьёзно.

— Я тоже.

Гермиона пересела к ним.

— Мы найдём диадему, — сказала она. — Уничтожим её и Нагайну. А потом решим, как сделать так, чтобы ты встретился с Волдемортом не так, как он ожидает.

Гарри посмотрел на неё.

— Дамблдор сказал почти то же самое. Только гораздо загадочнее.

— Значит, впервые за всё время он предложил разумный план, — пробормотал Рон.

Гарри слабо улыбнулся.

Они просидели вместе ещё почти час. Обсуждали возможные тайники в Хогвартсе, вспоминали старые коридоры и комнаты, спорили, мог ли Волдеморт спрятать диадему в Запретном лесу и считать это частью территории школы.

Никто больше не произнёс имени Люциуса.

Гермиона всё равно думала только о нём.

К половине одиннадцатого Гарри и Рон ушли. У двери Гарри задержался.

— Ты в порядке?

— Да.

Он не поверил.

— Гермиона…

— Просто устала.

Гарри несколько секунд смотрел на неё, затем кивнул.

Когда дверь закрылась, Гермиона подождала, пока их шаги стихнут на лестнице, и подошла к камину.

Пламя горело ровно, золотые языки поднимались над поленьями.

— Эвельсон.

Огонь дрогнул.

Но не стал зелёным.

Гермиона нахмурилась и повторила пароль.

— Эвельсон.

Ничего.

Она коснулась палочкой каменной рамы. Серебряные линии, которые Люциус вплёл в неё несколькими днями ранее, не появились.

Камин был закрыт полностью.

Значит, Люциуса в комнатах не было и переход он перекрыл перед уходом.

Гермиона всё равно произнесла пароль в третий раз.

Огонь остался прежним.

Она опустила палочку.

Ждать здесь было бессмысленно.

Люциус не мог ответить через камин. Дневник, вероятно, остался в его комнатах или находился при нём там, где одна неосторожная строчка могла выдать чужое присутствие.

Но просто сидеть и ждать Гермиона тоже не могла.

Она подошла к сундуку, открыла нижнее отделение и отодвинула стопку зимних мантий.

Под ними лежал свёрток серебристой ткани.

Несколько дней назад Гарри попросил оставить мантию-невидимку в комнате старосты. Здесь её никто не мог обнаружить случайно, а защитные чары на двери не позволяли войти посторонним.

Гермиона развернула ткань и набросила её на плечи.

Отражение в зеркале исчезло.

Она вышла в коридор.

После отбоя Хогвартс становился другим.

Дневной шум уходил, лестницы двигались медленнее, портреты разговаривали шёпотом или спали, прислонившись к рамам. Факелы горели ниже, и тени в нишах казались глубже.

Гермиона хорошо знала замок.

Знала, на какой ступени лестница скрипнет, где доспехи начнут громко обсуждать любого проходящего и какие портреты обязательно сообщат Филчу о ночном нарушителе.

Сегодня знакомый путь казался бесконечным.

Возле кабинета чар ей пришлось прижаться к стене, пропуская Флитвика. На следующем этаже навстречу появился Филч с фонарём. Миссис Норрис шла впереди и вдруг остановилась, подняв голову прямо в сторону Гермионы.

Та замерла.

Кошка втянула носом воздух и сделала шаг ближе.

— Что там? — пробормотал Филч.

Миссис Норрис ещё несколько секунд смотрела в пустоту, затем повернула к лестнице.

Гермиона дождалась, пока свет фонаря исчезнет, и только тогда продолжила путь.

Коридор возле комнат Люциуса встретил её тишиной.

Ни света под дверью.

Ни шагов.

Ни звука горящего камина.

Гермиона подошла ближе и провела палочкой вдоль замка. Защитные слои отозвались холодным серебряным отблеском, но дверь осталась закрытой.

Люциуса не было.

Она знала это ещё в своей комнате.

И всё равно пришла.

Наверное, потому что здесь ожидание казалось хоть немного ближе к нему. Эта дверь должна была открыться первой после его возвращения. За ней снова загорится камин, на стол ляжет палочка, а чёрная мантия окажется брошенной на спинку кресла.

Гермиона села на широкий подоконник напротив.

Снаружи ветер гнал по небу тяжёлые облака. В редких разрывах появлялась луна, освещала внутренний двор и снова исчезала.

Прошло десять минут.

Потом двадцать.

Где-то далеко часы пробили одиннадцать.

Каждый звук заставлял Гермиону поднимать голову. Скрипнула лестница. Хлопнула дверь этажом ниже. В стене зашумели трубы.

Люциус не появился.

Она вспоминала его слова: магия защиты втягивала силу того, кто пытался к ней приблизиться. В прошлый раз Снейп успел разорвать связь. Сегодня им предстояло пройти через все плетения и добраться до кольца, которого нельзя было касаться.

Гермиона представила холод, поднимающийся по его руке. Потемневший взгляд. Пальцы, переставшие слушаться.

А потом то, о чём Гарри сказал слишком прямо:

Одно прикосновение может убить.

Она зажмурилась.

— Он вернётся, — прошептала Гермиона.

Слова растворились под мантией и не убедили даже её саму.

В половине двенадцатого коридор по-прежнему оставался пустым.

Ждать дальше не имело смысла. Если Люциус вернётся через камин, Гермиона всё равно не увидит. Она медленно поднялась.

Обратная дорога заняла меньше времени, но Гермиона почти не замечала коридоров. Несколько раз сворачивала не туда, один раз остановилась посреди лестницы, пытаясь вспомнить, куда направлялась.

В собственной комнате она сбросила мантию-невидимку на кровать и подошла к окну.

Во дворе никого не было.

Потом взгляд упал на письменный стол.

Дневник.

Он лежал рядом с учебниками, закрытый и совершенно неподвижный.

Гермиона замерла.

Почему она не открыла его сразу?

Она бросилась к столу, откинула обложку и быстро перевернула страницу.

Под последней перепиской находилась одна новая строчка.

Всего одна.

«Не волнуйся, милая. Скоро вернусь».

Гермиона провела пальцами по словам.

Люциус написал их перед уходом. Возможно, тогда, когда она находилась рядом с Гарри и Роном и ещё ничего не знала. Предупредил, как обещал.

Не сообщил куда.

Не объяснил, что собирается сделать.

Но оставил ей то единственное, что мог.

Гермиона взяла перо.

«Я очень тебя жду».

Ответа не последовало.

Гермиона опустилась в кресло, не выпуская пера. В камине оседали поленья, по комнате ползли длинные тени. Снаружи ветер снова принёс туман, и нижние этажи замка начали исчезать в белой мгле.

Строчка в дневнике не изменилась.

«Не волнуйся, милая. Скоро вернусь».

До рассвета оставалось несколько часов.

Гермиона уже знала, что проведёт их здесь, рядом с открытыми дневником.