Альфи (гет)

Мысль о том, чтобы тащиться на «Хогвартс-экспрессе», когда он уже находился в самом Хогвартсе, казалась Альфи верхом идиотизма. Глупой, бессмысленной тратой времени, очередной данью дурацким традициям, которые так обожал его дедуля. Он стоял у окна в директорских покоях, смотря, как первые усердные домовики уже начинают запрягать ффестралов в кареты, и чувствовал, как знакомое, липкое чувство одиночества медленно, но верно заполняет его изнутри, как вода затопляет трюм тонущего корабля.

Одиночество. Оно стало его постоянным спутником за эти летние месяцы. Даже с Аберфортом, даже под пристальным, полным скрытой тревоги взглядом дедули, он чувствовал себя за стеклянной стеной. Стеной, сложенной из лжи, страха и памяти о ледяном спокойствии Винтерхальтена, уходящего в наручниках. Ещё несколько часов в этих каменных стенах, наедине с призраком «верного профессора» и шепотом «Книги Бездны» из-под кровати… Нет. Он не выдержит.

Решение созрело мгновенно. Альфи наскоро накинул мантию и, не прощаясь, выскользнул из кабинета. Он нырнул в камин, который вёл прямиком в камин «Дырявого котла» в Косом переулке.

Оттуда до платформы было рукой подать. Но чем ближе он подходил, тем сильнее сжималось его горло. Гомон сотен голосов, смех, возгласы узнавания, визг колёс — всё это обрушилось на него оглушительной, хаотичной волной. Он замер на краю платформы, чувствуя, как его дыхание сбивается. Эти люди. Они все были такими… нормальными. Они волновались из-за оценок, сплетничали, радовались встрече с друзьями. Они не носили в себе ледяную пустоту, не чувствовали на своих руках невидимой крови, не слышали по ночам шёпота Присутствия.

Паника, острая и колючая, впилась ему в горло. Воздух перестал поступать в лёгкие. Мир поплыл перед глазами, закружился в карусели чужих, счастливых лиц. Ему нужно было спрятаться. Исчезнуть.

И он исчез.

Один шаг вглубь знакомой прохлады — и шумная платформа растворилась, сменившись приглушённым, шепчущим миром теней. Он не просто накинул мантию-невидимку — он слился с собственной тенью, став частью мрака, отбрасываемого огромной паровой машиной. Ощущение было привычным и дурманящим — мир окрасился в сине-серые тона, звуки доносились как из-под толстой воды, а собственное тело стало невесомым, почти неосязаемым. Он тек по перрону, обтекая ноги студентов, не ощущая под собой земли, лишь лёгкое, скользящее движение.

Он искал её, не отдавая себе в этом отчёта, его нёс не разум, а нечто глубинное, животное. Её холодную, отстранённую ауру, которую он научился чувствовать кожей.

«Си…»

Он нашёл её в самом конце поезда, в купе, которое она, судя по всему, заняла под предлогом своего статуса и надменности, чтобы никто не смел побеспокоить. Она сидела у окна, откинув голову на спинку сиденья, и смотрела на мелькающие за стеклом пейзажи. Её лицо было бледным и застывшим, словно маской, но в сжатых пальцах, вцепленных в колени, читалось колоссальное напряжение.

Альфи медленно «выплыл» из тени под противоположным сиденьем, позволив своей форме обрести плотность. Материализовался бесшумно, как призрак.

Пэнси вздрогнула так, будто её ударили током. Рука мгновенно рванулась к карману, где лежала палочка.

— Дамблдор?! — её шёпот был резким, полным неподдельного ужаса, а не привычной раздражённой язвительности. — Ты совсем рехнулся? Я же… Как ты вообще вошёл?

Он не ответил, просто смотрел на неё, чувствуя, как его собственное показное спокойствие трещит по швам. Что-то было не так. Очень не так. Она не просто нервничала. Она была… напугана. До мозга костей.

— Закрой дверь, — выдавил он наконец. — И повесь на неё всё, что знаешь. Самые сильные замки и заклятья тишины.

Она смерила его взглядом, полным подозрения, но подчинилась. Взмах палочки — и дверь купе с глухим щелчком задвинулась. Ещё несколько быстрых, отточенных движений — и воздух вокруг них сгустился, затрепетал, наполнившись едва слышным высокочастотным гудением. Звуки с коридора исчезли полностью. Теперь они были в идеальном, звуконепроницаемом коконе.

— Доволен? — она повернулась к нему, скрестив руки на груди. Её поза была защитной. — Говори. Что случилось? И почему от тебя разит магией теней? Ты что, через весь город…

— Мне было одиноко, — перебил он её, и эта детская, горькая правда прозвучала нелепо и жалко в этой напряжённой атмосфере.

Она закатила глаза, но в её взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Идиот. Безнадёжный. Теперь слушай меня очень внимательно… — она сделала глубокий вдох, словно собираясь с силами для чего-то ужасного. Её пальцы дрожали. — То, что я сейчас скажу… ты должен запомнить... а потом забыть. Выбросить из головы. Никогда не вспоминать. Понял?

Альфи не понял. Тем не менее, он молча кивнул, чувствуя, как по спине пробегают ледяные мурашки.

Пэнси медленно, почти нехотя, откинула свои идеально гладкие чёрные волосы с левого уха. И там, на нежной коже, чуть ниже мочки, он увидел это.

Крошечную, величиной с ноготь, татуировку. Изящную, почти ювелирную работу. Трёхглавый пёс с оскаленными пастями. И пустые, абсолютно чёрные глазницы, в которые, казалось, уходила вся надежда.

Память ударила обухом. Кабинет Квиррелла. Мгновение перед его срывом. Профессор, слетевший тюрбан, и такой же знак за ухом.

— Стражи… — выдохнул Альфи, и мир вокруг поплыл. Он почувствовал, как его тень у ног зашевелилась, почуяв его панику. — Ты… ты одна из них?

— Нет! — её ответ прозвучал с такой силой и отчаянием, что он отшатнулся. — То есть да… но нет! Я… моя семья… отец… — она запуталась в словах, её холодная маска окончательно треснула, обнажив настоящий, животный ужас. — О, Мерлин, Дамблдор, ты вообще понимаешь, что это значит? Они не шутят! Они не играют в героев и злодеев, как Пожиратели! Они просто… И мой отец… — её голос сорвался на шёпот, — …он один из самых старших! И теперь он едет в Хогвартс! Он будет там! Он будет смотреть на тебя... на нас. Он приказал мне… — она замолчала, сглотнув комок в горле.

— Приказал тебе шпионить за мной? — тихо уточнил Альфи. Его собственный голос звучал глухо и отчуждённо.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

— И держаться от меня подальше, — продолжил он, складывая пазл в голове.

Снова кивок. В её голубых глазах стояли слёзы — слёзы ярости, стыда и бессилия.

Внутри Альфи что-то надломилось. Всё, что он пытался подавить всё лето — страх, вина, одиночество, ярость на себя, на Винтерхальтена, на весь несправедливый мир — вырвалось наружу единым, чёрным, ядовитым потоком. Ему нужно было заглушить это. Немедленно.

Он механически сунул руку во внутренний карман мантии и вытащил оттуда небольшую, потёртую серебряную фляжку. Пальцы дрожали, когда он откручивал крышку. Резкий, сладковато-горький запах огненного виски ударил в нос.

— Что… что это? — Пэнси смотрела на фляжку с немым ужасом.

— Лекарство, — сипло бросил он и сделал большой, обжигающий глоток. Огонь распространился по горлу, ударил в голову, на секунду отсекая все мысли, весь этот кошмар. Слабость, предательство, страх — всё утонуло в этом огне.

— Ты… ты пьёшь? — её шёпот был ледяным. — Огненный виски? Альфи, тебе тринадцать лет!

— Это меньшая из моих проблем, — мрачно заметил он, делая второй глоток. — И не читай мне лекций, Си. Не сейчас.

Но она уже вскочила с места. Её лицо исказилось от чистой, беспримесной ярости.

— Лекций?! Ты, кретин безнадёжный, маленький, испорченный, самовлюблённый мальчишка! Ты вообще понимаешь, в какой ситуации мы находимся? Мой отец — Страж Бездны! Он может появиться здесь в любую минуту! Он может прочитать мои мысли, если я не буду постоянно держать щит! Он почует магию на тебе, почует эту… эту тьму, что от тебя так и прет! А ты… ты тут балуешься выпивкой, как последний завсегдатай «Кабаньей головы»! Ты совсем рехнулся? Ты хоть понимаешь, с чем связался? Он тебя сожрёт заживо, даже не поморщится!

Её слова жгли сильнее виски. Каждое — как удар хлыста. Он поднял на неё взгляд, и его собственная ярость, подогретая алкоголем, вырвалась на свободу.

— А ты сама-то знаешь? — прошипел он, вставая ей наперекор. Они стояли нос к носу посреди качающегося купе. — Знаешь, с кем связалась ты? Не сомневаюсь, ты изучила родословную Дамблдоров вдоль и поперёк! Думаешь, я просто какой-то ублюдок, пригретый великим Дамблдором из жалости? Думаешь, моя «тьма» — это просто наследственный грех какого-нибудь дедушки-некроманта?

— Я не хочу этого знать! — выкрикнула она, но в её глазах промелькнуло любопытство, тот самый азарт охотника, что всегда в ней жил.

— А зря! — он захохотал, и в его смехе не было ничего весёлого — один только надрыв и отчаяние. — Ты так боишься, что твой папочка не примет тебя, если узнает правду? Что он увидит в тебе монстра? Так посмотри же на моего «папочку»! Мой отец — Геллерт Гриндевальд! Великий тёмный лорд, которого мой «дедуля» упрятал в Нурменгард! А мать… моя мать — Ариана Дамблдор! Младшая сестра дедули, тронутый умом обскур, что умерла в четырнадцать! Поняла? Мне не тринадцать, Пэнси! Мне почти сто лет! Я дитя двух сильнейших волшебников эпохи, замороженный во времени ублюдок, рождённый ценой жизни матери! Мой отец хотел сделать из меня идеальное оружие для своего нового мира! Вот кто я! Вот с кем ты связалась! Так что хватит читать мне мораль!

Он выпалил это всё одним выдохом, почти не думая, подгоняемый алкоголем, болью и диким желанием шокировать её, оттолкнуть, сделать ей так же больно, как было сейчас ему. Он ждал её крика. Ждал, что она отпрянет в ужасе, назовёт его монстром, чудовищем, выскочит из купе.

Но ничего этого не произошло.

Пэнси застыла. Её глаза были широко раскрыты, губы приоткрыты. В них не было ужаса. Был шок. Глубокий, всепоглощающий шок. Она медленно, словно в замедленной съёмке, опустилась на сиденье.

— Гриндевальд… — прошептала она, и это имя прозвучало как заклинание. — И… Ариана Дамблдор… Но… но как?..

— Неважно как! — он грубо махнул рукой, чувствуя, как его запал иссякает, сменяясь пугающей пустотой. — Важно то, кто я есть. И что во мне есть. И твой отец… он прав. Я монстр. Я убил Квиррелла. Я убил Лестрейнджей. И я… я не могу это остановить. Мне страшно, Пэнси. Мне так чертовски страшно…

Его голос сломался. Внезапно силы покинули его, и он рухнул на колени перед ней, уткнувшись лицом в складки её мантии. Фляжка выпала из ослабевших пальцев и покатилась по полу, издавая глухой стук. Всё его тело сотрясали беззвучные, яростные рыдания. Он плакал так, как не плакал никогда — не от боли, не от обиды, а от вселенского, леденящего душу ужаса перед самим собой.

Он ждал, что она оттолкнёт его.

Но вместо этого её руки — осторожные, холодные — коснулись его волос. Сначала просто легли, а потом начали медленно, почти неловко гладить.

— Дурак… — прошептала она, и её голос тоже дрожал. — Безнадёжный, идиотский, полный… сладкоежка…

Он поднял на неё заплаканное лицо. Её черты расплывались в его слезах.

— Ты… ты не боишься?

— Боюсь, — призналась она честно, и в этом признании была странная сила. — Боюсь до чёртиков. Но не тебя. И не за себя. За тебя. Потому что теперь я понимаю… всё. Почему Дамблдор. Почему твоя магия. Почему Стражи так жаждут от тебя избавиться. Ты… ты и есть то самое дитя из их пророчеств.

Она наклонилась ниже, её лицо оказалось совсем рядом с его. Её глаза были серьёзными и бесконечно усталыми.

— Слушай меня, Альфиас. Мой отец — монстр. Холодный, расчётливый фанатик. Он верит, что очищает мир. А твой отец… я не знаю, кем он был. Но ты… ты не монстр. Понял? Монстры не плачут. Монстрам не бывает страшно. И монстры… — она сделала паузу, подбирая слова, — …не едят лимонные дольки, когда им грустно. И не превращают спальни в кондитерские.

Он фыркнул сквозь слёзы, и это звучало жалко и смешно.

— Так что хватит реветь, — приказала она, но в её голосе не было привычной резкости. — Вставай. Нам нужно думать.

Он послушно поднялся и сел рядом с ней. Расстояние между ними исчезло. Их плечи соприкасались.

— Ты как-то говорил… очки, — вспомнила она вдруг. — Защита разума.

Альфи снял очки и протянул ей.

— Дедуля… дядя Альбус. Он сделал. Линзы — простой ментальный щит, оправа — сложнейший усилительный контур. Очки блокируют даже самую мощную легилименцию и другие формы вторжения. Отец твой ничего не прочитает.

Пэнси с благоговением, как редчайший артефакт, повертела в руках невзрачные очки, потом аккуратно надела ему их обратно на нос.

— Хорошо. Это хорошо, — она говорила скорее для себя, уже составляя план. — Значит, он будет следить за тобой через других. Через преподавателей, через… — она замолчала, и по её лицу пробежала тень. — Через меня. Он приказал мне шпионить. Значит, я буду шпионить. Я буду давать ему отчёты. Правдивые, но такие, которые отведут подозрения.

Она посмотрела на него, и в её взгляде загорелся знакомый огонь — огонь борьбы, вызова.

— Мы будем играть в его игру. Но по нашим правилам. Ты должен быть идеальным студентом. Никаких срывов. Никакого намёка на тёмную магию. Только учёба, только светлые заклинания. Понял? Никакого алкоголя, — она ткнула пальцем в его грудь. — Ни капли. Если я ещё раз учую от тебя этот запах, я сама тебя придушу. Это слабость. А мы не можем позволить себе слабость.

Он молча кивнул. Стыд жёг его изнутри.

— А что… что насчёт нас? — тихо спросил он. — Он запретил тебе…

— Забудь, что он говорил, — резко оборвала она. — Он думает, что может мной управлять. Он ошибается. Мы будем общаться. Только ещё осторожнее. Через Невилла. Через записки. В библиотеке. В Лесу. Как раньше.

Она замолчала, глядя на него, и вдруг её строгое выражение смягчилось.

— И… спасибо.

— За что? — удивился он.

— Что сказал. Всю правду. Я знаю, как это было… — она поискала слово, — …страшно.

— Ты же сказала, — он неуверенно улыбнулся, — монстрам не бывает страшно.

— Именно, — она тоже выдавила подобие улыбки. — Значит, мы оба не монстры. Просто два очень напуганных дурака в одной лодке.

Он посмотрел на неё — на эту хрупкую, жёсткую, невероятно сильную девочку, которая была готова бросить вызов собственной семье, собственному кровью и страхом вбитому в голову долгу, чтобы защитить его. Чтобы остаться с ним.

И он потянулся к ней, сам не зная, что делает. Ему просто нужно было прикоснуться. Обнять. Убедиться, что она настоящая, что это не сон.

Она замерла на мгновение, напрягшись, но затем её тело расслабилось. Она позволила ему обнять её, и даже сама легонько, почти несмело, приобняла его в ответ. Они сидели так, качаясь в такт стуку колёс, два одиноких, испуганных ребёнка в запертом купе, затерянные в грохочущем мире, который, казалось, вот-вот должен был рухнуть им на головы.

Но в этот миг им было не страшно. Потому что они были вместе. И это значило больше, чем все пророчества, все Стражи и все тёмные наследия в мире.

За окном проносились поля и леса, приближая их к Хогвартсу. К новым опасностям, новым испытаниям. Но сейчас это не имело значения. Они молча сидели в обнимку, слушая, как бьются друг о друга два сердца — одно частое и взволнованное, другое — ровное и упрямое, нашедшие, наконец, свой ритм.