Испытание (гет)

Людмила приоткрыла дверь в комнату, где спали её мальчишки. Ровное посапывание на два голоса звучало удивительно умиротворяюще. Жаль, что лечь с ними третьей не было возможности, даже место на полу было занято Цезарем.

При её появлении пёс поднял голову, а потом и сел. Собака была неимоверной и в тоже время самой настоящей, как и всё в этом доме — люди, чувства, разговоры, истории... Два дня назад, поспешно собираясь то ли в гости, то ли почти в эвакуацию, она и представления не имела, насколько значительным событием в её жизни станет этот странный визит.

Людмила подошла и осторожно погладила пса за ушами и по холке. Тот стоически принял непрошенную ласку, устало и совершенно по-человечески вздохнул и снова лёг, но иначе, чем прежде, как будто оставил ей место. Чуть помедлив, она взяла одну из прислонённых к стене диванных подушек и села на неё, обняв притянутые к груди колени. Так частенько сидела Нина. Не то чтобы Людмила пыталась ей подражать, нет. С духами или без — Нина была неподражаема.

Ох уж эти духи... Полковник Штольман и его жена рассказали о сверхъестественном спокойно и буднично, это Валеру потряхивало от эмоций. Не поверить им Людмила не могла, она вообще мало кому на свете верила так, как Валере с Ниной и сыщикам, спасшим её и мальчишек полтора года назад — как оказалось, при помощи медиума. Не успев толком осознать услышанное — а кто бы переварил такое за четверть часа? — она вместе со всеми остальными перебралась из кухни в кабинет Якова Платоновича и оказалась свидетелем довольно бурного обсуждения, которое Владимир Сергеевич назвал "оперативным совещанием". Он же окрестил рассказ своей жены о визите духа "показаниями знахарки", а поведанную рыженькой племянницей жутковатую историю — "докладом о последних часах существования морока". Людмила слушала и тонула в потоке незнакомых имён и фантасмагорических подробностей. Заметивший её состояние Валера вскоре шепнул, что утром расскажет всё ещё раз — с самого начала и по порядку. Вот только до утра ещё надо было дожить.

В конце "совещания" был принят "план мероприятий". В первую очередь и немедленно Нина с Валерой и Владимир Сергеевич с женой собирались вернуться в квартиру Сальниковых, взяв с собой большое зеркало, чтобы вызвать и отправить в небытие дух Галины Борисовны Никитиной. Прощаясь, Валера сказал ей, чтобы не ждала и ложилась. Что волноваться ей не стоит, потому что Нина не первый раз провожает куда положено тех, кто не торопится сам уйти и тревожит своих близких, да и у жены Владимира Сергеевича уже есть подобный опыт.

Людмила не отговаривала его участвовать, не просила отложить, понимала, что бесполезно. Валера уже всё решил и его решение ни у кого не встретило возражений, хотя совершенно очевидно от этого решения у него болела душа. Люся понятия не имела, какие из тех слов, что теснились сейчас в голове, могли бы ему помочь, да и высказать их уже не оставалось времени. Поэтому в последний момент, когда он уже почти ушёл, она вдруг ухватила его за грудки, потянула к себе изо всех сил и поцеловала так, как никогда ещё не целовала — не только его, вообще никого в своей жизни. В результате она опять на несколько мгновений оказалась в сладком плену — обхвачена полами Валериной куртки, притиснута к его груди, оторвана от пола.

"Люся, ты... Честное слово, ты..."

"Да, я. Извини..."

"С ума сошла? Извиняется она! Вот никуда я в этот раз не уеду, не... побыв с тобой, так и знай".

Теперь она знала и все остальные, по всей видимости, знали тоже, потому что Валера совершенно не умел шептать. Людмила прижала ладони к пылающим щекам. Спасало только то, что приличия, кажется, были самым последним, на что в этом доме обращали внимание.

— Мам, это ты? — раздался в темноте взволнованный Антошин голос. — Ты почему здесь сидишь? Что случилось?

— Ничего, сынок, — проговорила она совсем тихо. — Просто я что-то никак не могу заснуть, вот и решила с вами посидеть.

— Я дядю Валеру слышал и ещё кого-то. — Антоша вспомнил о присутствии спящего брата и тоже понизил голос. — Зачем он приходил ночью, если днём уже был? Вы не поссорились?

Людмила порадовалась, что он задал больше одного вопроса. Ответить на второй было гораздо проще, чем на первый.

— Нет, конечно. С чего ты взял? — Она нежно погладила сына по голове. — Ничего подобного...

Антоша помолчал, тяжело вздохнул, а потом продолжил с присущей ему порой взрослой серьёзностью:

— Мам, ты не обижайся, но я спрошу: ты не из-за нас это всё с дядей Валерой затеяла? Не потому, что нам нужен отец и всё такое? Потому что если из-за нас, то лучше не надо. Нам и так хорошо — с тобой.

— А я думала, что тебе нравится Валера, — растерялась Людмила.

— Ну, нравится, — ответил Антон почти сердито. — И Нина тоже нравится, и бабушка с дедушкой. Но это же не значит, что надо сразу жениться! Можно просто... дружить.

— Антоша, скажи честно: ты не хочешь уезжать из Ленинграда?

— Да нет же! — возмутился сын её непонятливостью. — Во Владивостоке тоже неплохо, даже хорошо, просто по-другому. Но для того, чтобы всё бросить и переехать туда, нужна очень-очень серьёзная причина. — Тут Антоша сделал необыкновенно выразительную паузу. — Так что если она у тебя есть, то ладно, пусть будут два "В".

— Валера и Владивосток? — догадалась она.

— Угу. Так что, есть причина?

— Конечно, есть, Антоша.

— Точно? Ты уверена?

— Абсолютно. Мне кажется, я ещё никогда и ни в чём не была так уверена.

— Тогда почему ты не спишь, если не сомневаешься и не переживаешь?

Сын как будто экзаменовал её. Это было немного забавно и в то же время отчего-то волнительно.

— Иногда люди не могут заснуть не из-за сомнений или переживаний, а потому что радуются или ждут.

— Чего ждут, мам? Или кого? Не Валеру же в третий раз?

Людмиле ничего не оставалось, кроме как многозначительно промолчать, потому что она ждала именно Валеру или хотя бы весточку от него. Нет, остальных она тоже ждала и изо всех сил желала им удачи в том, что они собирались сделать, но...

— Похоже, причина у тебя действительно о-очень серьёзная, — протянул Антошка, кажется, даже хихикнул в подушку и тут же посоветовал: — Тогда иди спать. Если заснуть, он быстрее придёт. Как день рождения.

Марта всё-таки заснула, не выдержала. Учитывая безумное напряжение уходящей ночи, ничего удивительного в этом не было, наоборот, удивляло то, что она так долго продержалась.

Верхний свет в отцовском кабинете был давно погашен, теперь Платон и настольную лампу развернул так, чтобы светила в угол. Осторожно накрыл Марту пледом и сел рядом. С момента, как ушли "духоборцы", прошёл час с небольшим. Им пришлось разделиться, другого выхода не нашлось. Невозможно было вызывать духов в квартире с двумя маленькими детьми или оставить этих детей и их мать без защиты, после сегодняшнего происшествия с Сашей тем более невозможно. Да и Марта уже сделала этой ночью всё что могла, даже она сама это понимала, так что хоть и выглядела несчастной, но проситься с дядей Володей и Риммой Михайловной не стала. Впрочем, если у неё открылся дар, а судя по всему, дело обстояло именно так, то очень скоро они оба опять могут оказаться в эпицентре событий. Платон понятия не имел, кого просить о передышке для Марты с Риммой Михайловной. Кто мог его услышать? Разве что прабабушка с прадедом.

Совсем тихо приоткрылась дверь и заглянула мама. Спросила еле слышно:

— Спит?

Платон кивнул, и тогда она поманила его к себе. Он вышел к ней в коридор, осторожно прикрыв за собой дверь.

— Mein Jungе, почему ты сам не лёг? Раскладушку же принесли.

— Я дождусь звонка от дяди Володи, мама. Разбужу Марту, порадую её, а потом уже будем вместе отсыпаться.

Наверное, это могло прозвучать двусмысленно, но Платону было совершенно всё равно, да и мама даже бровью не повела.

— Отец тоже не спит, хотя ему через три часа на работу, — вздохнула она. — И у Людмилы в комнате горит торшер. Спят только дети... Хотя ты прав, Марту так больше назвать нельзя. Она очень повзрослела.

— Как-то слишком резко, рывком. — Платон нахмурился. — Трудно даже представить, чего ей стоил этот морок. Прямо титанические душевные усилия. Я очень надеюсь, что теперь у неё будет время успокоиться, восстановиться, прийти в себя.

— Уже совсем весна, mein Junge, всё тает и слышно птиц. — Мать задумчиво улыбнулась. — Виденное в мороке потускнеет, потому что вас ждут совершенно особенные весна и лето. Каким бы ни был этот новоявленный дар Марты, ближайший год её гораздо больше будет занимать другое.

— Только год?

— А это уже зависит от тебя...

Платон отказался от чая и вернулся на прежнее место. Сел совсем тихо, но Марта всё-таки пошевелилась, сдвинулась, упёрлась ступнями ему в бедро. Насчёт весны мама была права. Это время года Мартуся любила, говорила, что расцветает вместе с природой. Простые косы, которые легко было спрятать под шапкой, сменялись высокими замысловатыми причёсками, подчёркивавшими нежный овал лица и открывавшими длинную шею. А потом на смену плотным и тёмным зимним нарядам приходили короткие летящие юбки и платья. Платон усмехнулся. Насчёт мыслей, что в недалёком будущем грозили затмить всё остальное, мама тоже нисколько не ошиблась.

С момента его срочного возвращения из Саяногорска прошло восемнадцать дней, и всё это время они почти не расставались, но теперь волей-неволей придётся, потому что морока больше нет. Впрочем, далеко и надолго он впредь от Марты не уедет. Нельзя.

Сколько Платон знал Марту, у неё был дар — согревать душу всяким словом и прикосновением, дразнить, смешить и ошарашивать, заставлять увидеть вещи под совершенно иным углом, неустанно и сосредоточенно искать хорошее там, где по логике оно вообще не просматривалось. И чем бы их ещё ни одарили сверх того, испортить Марте жизнь, погасить этот свет он никому и никогда не даст.

— Я не сплю, — неожиданно сказала Мартуся.

Он только и мог вздохнуть:

— Зря...

Марта открыла глаза и сразу села; Платон подвинулся ближе, подтыкая вокруг неё плед.

— Тоша, я приняла решение и хочу посоветоваться, — продолжила она очень серьёзно.

— Когда решение уже принятно, то не советуются, а ставят в известность, — усмехнулся он. — Или я ещё могу переубедить тебя?

— Ты можешь попробовать, потому что это нас обоих касается... Но лучше не надо, пожалуйста.

Несмотря на просительную форму, говорила и смотрела она очень решительно.

— В чём дело, малыш?

Ласковое наименование выскочило по привычке, хотя к ситуации совсем не подходило.

— Я хочу помочь Антонине Прохоровой и принять у неё Дар знахарки.

Платон растерялся.

— Подожди, но... А как же твой собственный?

— Мне кажется, что мы не можем понять, каким он будет, даже Нина не может, потому что его вообще ещё нет. Всё только начинается. И у меня такое чувство, что здесь и сейчас я могу повлиять на то, что начинается. И я хочу повлиять — именно так.

— Почему? — спросил он.

— Ты же помнишь, как полтора года назад, как раз когда у нас тут буянил дух мужа Людмилы, я чуть не передумала поступать в педагогический?

— Конечно, помню.

— Мне тогда показалось, что в нашей семье, где постоянно что-то происходит, как врач я буду нужнее. И вообще, врачами были два поколения моей семьи, так что для меня нет ничего естественнее, чем выбрать ту же профессию. Но потом дядя Володя много чего рассказал мне о своём детстве и сводил нас с Риммочкой в свой родной детдом — один раз, второй, познакомил меня с Анной Дмитриевной Тихоновой и ребятами и я поняла, что просто не могу передумать, не могу и всё — по тысяче причин, что хочу и буду работать в таком месте, как это... — Мартуся немного помолчала, а потом как будто совершенно невпопад спросила: — Тоша, тебе же нравится Нина?

— Очень, — ответил он искренне.

— Вот и мне — очень! Я даже не знаю, справились ли бы мы с мороком без неё, понимаешь? Скорее всего, да, но нам пришлось бы гораздо труднее.

— Мы очень ей обязаны, — согласился Платон, кажется, начавший понимать, куда она клонит. — Солнышко, ты, что же, хочешь стать второй Ниной?

— Как раз нет, — покачала головой Марта. — Во-первых, я хотела бы остаться собой, во-вторых, Нина неповторима, а в-третьих, она, кроме всего прочего, самый настоящий врач. Но с Даром Антонины Прохоровой у меня появилась бы уникальная возможность научиться лечить и в каком-то смысле пойти по семейной стезе, не изменяя своему собственному призванию, и при этом — пусть немного, но в важном — стать, как Нина. А теперь скажи мне, в чём я неправа.

— Да всё логично звучит, — признал Платон, — но...

Марта глубоко вздохнула, обхватила его двумя руками, прижалась щекой к плечу.

— Тоша, ты не думай, я понимаю, что ещё толком не выздоровела, очень устала и вас всех измучила. Мне на самом деле очень хочется думать не обо всей этой мистике, а... о тебе. Но я же не могу сказать Антонине, у которой и так отняли всё, чем она жила, и саму жизнь отняли тоже, и которая зависла где-то там в безвременье: я буду рада принять ваш Дар, но не сейчас, а после свадьбы и медового месяца?

— Римчик, всё, — сказал Володя решительно. — Биться головой о стену ещё никогда не было решением задачи... На тебе уже лица нет, да и Нина Анатольевна выглядит не лучшим образом. Встаём и идём на кухню есть запеканку, шоколад, гранаты, печёнку с жареной картошкой — в любом порядке и сочетании.

У них не получалось. Час с лишним призывов и в результате ничего. Единственный раз слабый отклик, лёгкое ощущение чужого недоброго присутствия, но как будто не рядом, а поодаль, и больше ни-че-го.

— Она не придёт, — проговорил Валера; он хмуро сидел на полу напротив, а Нина утомлённо привалилась к его плечу. — Схлестнуться лицом к лицу она всегда была готова только с женщиной или с ребёнком, да и не королевское это дело — отвечать за свои поступки. Видели бы вы, какой ужас — вперемешку с возмущением — был написан у неё на лице, когда я перед побегом вырвал у неё из рук ремень во время порки, а ведь до этого она вся горела праведным гневом и азартом. Она всегда азартно меня лупила, загоняла, как животное. А в тот раз будто поверить не могла, что я осмелился защищаться, вместо того, чтобы терпеть и каяться.

— Валерка... — обернулась к нему Нина, но потом встретилась взглядем с братом и больше ничего не добавила.

— От одной мысли тошно, что я с ней в родстве. Вроде б успокоился за тридцать лет, обзавёлся настоящей семьёй и домом и почти забыл, что представляет собой моя родная мать, так она напомнила, в истории Люси и Антошки явила свою... образину. Потом уже умерла, даже жаль было, что так свободы больше и не увидела и никакого шанса на новую жизнь не получила, но вот — она вернулась и отомстила за жалость. Не-на-ви-жу... Мерзость и злоба, злоба и мерзость. Даже Сашу — кровиночку свою — не пожалела. — Тут Римме показалось, что Володя хотел что-то сказать, но Валера остановил его жестом. — А ведь твердила мне на всех свиданиях в тюрьме, на которые я ездил, что всё-всё не для себя, а для Влада с Сашенькой делала. Всё для них — лучшая мать и бабушка СССР. И для меня, кстати, тоже, только я её благих намерений не понял и не оценил, дурак такой, зачем-то на край света сбежал, в тайгу к медведям, а ведь был уже буквально в одном шаге от светлого будущего.

Слушать Дюмина в его неожиданной страшной откровенности Римме было больно. И не становилось легче от того, что его история уже была ей хорошо известна. Потому что одно дело — сухой пересказ, а другое — почти невыносимая горечь всё это пережившего человека. В Римминой семье детей очень любили, ими гордились, их защищали. Если судьба не дала своих, любили и растили чужих, как своих. Не баловали, за дело ругали и наказывали, но никогда не унижали, не издевались, а нечаянно обидев, просили прощения. Она точно знала, что и у них с Володей, и у Мартуси с Платоном всё будет именно так. И у самого Валеры, слава богу, были и отец, и Нина, и ставшая родной мамРая, а ещё Людмила и её мальчишки, но сейчас ему, кажется, всё это мало помогало. Римму так сильно растеребили его эмоции и откровения, что она далеко не сразу почувствовала, что у этого монолога появился ещё один слушатель.

— Что бы Люся там ни говорила, стыдно перед ней. Худшего стыда не знал в своей жизни, чем быть сыном своей матери. Знаю, что прозвучит дико, но если б была возможность избавиться от этой её крови в собственных жилах, которая ей якобы так дорога, сцедить её, как испорченное масло из двигателя, я не колебался бы нисколько...

Последние слова показались чрезмерными, но обдумать это Римма не успела. Пришедшийся в солнечное сплетение удар был такой силы, что мгновенно вышиб все мысли. Крик Нины: "Володя, осторожно, не дайте ей..!" — Римма уже не слышала.