Дневник «Белорусского Когтевранца» (гет)

[Запись из дневника. Начало Октября 1997 года. Обезьянник]

Министерство Магии, уровень 2. Отдел обеспечения магического правопорядка. Камеры предварительного заключения.

В Минске это называют «обезьянник». Здесь — «Распределитель».

Суть одна: серый кафель, ржавые решетки и запах хлорки пополам с застарелым страхом.

Трясет знатно. Жизнь к такому не готовила. Блестящая карьера: староста — лучший ученик — Хранитель — зэк. Найди лишнее слово.

Представляю, что сейчас думают парни в спальне. А Джинни… Она же из-за меня полшколы разнесет.

Хуже всего мысли о Замке. Мой амулет заблокирован наручниками. Да, в лаборатории остался амулет Дамблдора с Призмой. Кристалл принял его и думает, что это второй Хранитель. Но раньше связь шла через меня — Замок через мой амулет считывал мои чувства, понимал: «Хранитель здесь, он спокоен, значит, и стенам бояться нечего». А теперь я отрезан. Кандалы глушат сигнал. Надеюсь, магии Дамблдора хватит, чтобы удержать баланс без меня.

И мама… Что бы она сказала? Сын — уголовник. Не для того она меня растила. Из-за всей этой кутерьмы совсем забыл о доме. Надеюсь, Дамблдор сочинил красивую легенду, когда забирал меня, и там, в Минске, никто не сходит с ума.

Процедура стандартная, обкатанная веками. Бюрократия зла работает как швейцарские часы.

Шмон. То есть досмотр.

Два мракоборца. Лиц не видно, маски. Работают грубо, молча, по-деловому.

— Одежду снять. Всю.

Стоял голым на ледяном полу, пока они потрошили карманы. Чувство унижения — в дальний ящик. Не до гордости. Стесняться нечего — высокий, худощавый, пресс на месте, да и ниже порядок. Но хвастать не перед кем. Я девочек люблю, а тут безликие громилы. Сейчас задача — выжить.

Моя палочка. 16 дюймов, черный орех. Мракоборец повертел её в руках, хмыкнул и небрежно бросил в ящик с конфискатом.

Стук.

Звук дерева о дерево резанул по ушам, как выстрел. Словно руку отрубили.

Прощай, друг. Увидимся ли еще?

Внутри всё сжалось. Без палочки маг — ноль. Но промолчал. Дернешься — получишь Круциатус на десерт.

Дальше — личные вещи.

Часы, ремень, шнурки (заботливые, боятся суицида), мелочь. Всё со звоном летит в мешок.

Очередь дошла до шеи.

Мракоборец подцепил концом палочки мой серебряный крестик на простой капроновой нитке. Тот самый, из дома.

— А это еще что? Оберег?

— Вера, — ответил тихо.

— Магловские суеверия, — фыркнул он, но срывать не стал. Посчитал мусором. — Оставь. В Азкабане тебе только молиться и останется.

Затем — амулет.

Он висел ниже. Мракоборец брезгливо ткнул в него пальцем в перчатке. Амулет Гриндевальда, окислившийся, темный, выглядел как кусок металлолома. Он бы и так не фонил (проверено в Атриуме), а под гнетом магических наручников и вовсе стал обычным брелоком.

— А это?

— Семейная реликвия. Память о деде.

— Ржавая железка, — сплюнул охранник. — Валяй, забирай. Будешь играть в камере.

Выдохнул. Первый раунд за мной. Самое ценное при мне.

Потом — жестянка. Коробка из-под монпансье.

Второй охранник выхватил её. Потряс.

Шурх-шурх.

Сухой, дробный звук леденцов внутри.

— Конфеты? — он заржал, и эхо отразилось от кафельных стен. — Серьезно? Идешь в тюрьму с леденцами?

Он уже занес руку над урной.

Похолодело внутри. Подарок Дамблдора, мой компас, моя единственная надежда найти дорогу назад. Если потеряю её — потеряю направление.

— Оставьте, дяденьки! — включил свой самый жалкий, плаксивый тон. — Пожалуйста. Это последнее, что осталось. Просто сладкое. Нервы успокоить.

Охранник посмотрел на меня, потом на банку.

— Жри, — он швырнул жестянку мне в грудь. — Сладкая жизнь у тебя кончилась, парень. Хоть напоследок порадуешься.

Поймал. Железо холодит ладонь. Прижал к себе. Руки дрожали, но заставил их успокоиться.

Спасибо тебе, тупой громила. Будем живы — отблагодарю. По-свойски.

Выдали робу. Грубая серая ткань в полоску. Воняет сыростью, плесенью и чужим застарелым потом. На размер больше, висит мешком. Колючая, зараза.

Фотосессия.

— Встать. Номер к груди. Смотреть в объектив. Не моргать.

ПЫХ!

Вспышка старой магловской камеры выжгла сетчатку, оставив перед глазами фиолетовые пятна. Даже нормальную камеру изобрести не смогли.

Теперь я не Александр К… староста Когтеврана. Я — номер YY1167. «Нежелательный элемент». Пособник. Грязнокровка.

Вспомнил плакаты с Сириусом Блэком — он тоже был в такой робе, с номером, орал беззвучно с бумаги. Джинни говорила, он был хороший. Крёстный Гарри. Анимаг.

У нас с ним столько общего. Может, еще и в ту же камеру посадят, где он срок мотал? Иду по стопам, называется. Только он сбежал, а у меня пока идей ноль.

Н-да. Докатился.

Загнали в общую камеру.

Сижу в углу на грязной, колючей соломе.

Вокруг — такие же бедолаги. «Политические», пойманные маглорожденные. Кто-то тихо плачет, кто-то шепчет молитвы. Стоит гул голосов, похожий на жужжание встревоженного улья.

Не плачу. Не дождетесь. Но колотит знатно, и не только от могильного холода подземелья. Липкий страх подбирается к горлу, начинает сдавливать.

Кручу в пальцах жестянку, чтобы отвлечься. Она едва заметно вибрирует, указывая на Север. На Хогвартс.

Скоро этап. Говорят, морем. В Азкабан.

Хорошо, что жил одно время в районе, где обитали бывшие урки. Пару тюремных песен знаю, понятий нахватался. Может, наколку сделать? На правой груди — профиль Гермионы, на левой — Бэт. И купола Хогвартса во всю спину.

Смех сквозь слезы. Перспективы — просто шикарные.

Шутки кончились. Впереди — неизвестность и шум прибоя.

[Запись из дневника. Октябрь 1997 года. Добро пожаловать в Ад]

Холод и страх.

Это первое и единственное, что здесь есть. Не тот бодрящий мороз, когда в февральском Минске ждешь троллейбус на остановке. А холод, который проникает под кожу, замораживает кровь и заставляет душу сворачиваться в ледяной комок. Кажется, он проникает даже в мысли, делая их вязкими и серыми.

Никогда так не боялся. Казалось, все прошлые страхи — просто забавные моменты по сравнению с этим. Трясет, зубы клацают. Хочется закрыть глаза, а потом открыть и понять, что это дурной сон. Там, в Распределителе, еще храбрился, мозг отказывался верить. Но здесь реальность бьет лицом об ледяную стену. Очень хотелось расплакаться, но сдержался. Молился Богу — не знаю, откуда берутся эти слова, может, слышал от мамы или они всегда возникают, когда прижмет. Слышал ли Он меня — не знаю, но надежда теплилась.

Нас везли на широкой плоскодонной лодке. Шторм швырял утлое суденышко, как щепку. Волны ледяные, соленые, черные.

На дне лодки, в ледяной жиже по щиколотку, жались друг к другу еще человек десять. Маглы, полукровки, «предатели крови». Кто-то тихо выл, раскачиваясь. Кто-то сидел с пустыми глазами, уже сломленный. Женщина рядом дрожала так, что стук её зубов перекрывал шум волн.

Конвоиров было двое. Один держал палочку поднятой. Из её кончика вырывался серебристый Патронус — огромная лохматая гиена. Она бежала по воздуху рядом с лодкой, создавая купол света и тепла.

Но только для них.

Мы сидели на корме, скованные по рукам и ногам, за пределами круга жизни. Ледяные брызги били в лицо, а дементоры, кружившие над водой, пробовали нас на вкус. Охрана ехала в бизнес-классе, мы — в багажном отделении мертвецы.

Без защиты Амулета (выключился после того, как надели кандалы) воздействие дементоров ощущалось как физическая пытка. Казалось, радости в мире больше нет. Хотелось просто перевалиться через борт и уйти на дно. Наверное, это лучше, чем мучиться дальше. Но дементоры подавляли волю — даже думать было сложно, не то что шевелиться.

Впереди, сквозь стену дождя, проступила скала. А на ней — треугольная крепость. Черный, острый силуэт, разрезающий небо.

Азкабан.

Выглядит не как тюрьма. Как гигантское надгробие посреди океана. Наверное, тут меня и похоронят. Или, как графа Монте-Кристо, выбросят в мешке в море.

Причалили.

Нас вытаскивали на скользкие камни грубо, рывками. Мракоборцы спешили — даже с Патронусом им было жутко.

Здесь нет охраны в привычном смысле. Здесь есть Они.

Сотни тварей в рваных плащах парили над стенами. Они не нападали — договор с Министерством. Но они «фонили». Воздух был пропитан отчаянием такой плотности, что его можно было трогать руками.

Тащили по бесконечным коридорам. Крики. Вой. Смех сумасшедших. Запах гниющей соломы, нечистот и безумия.

— Пришли, — буркнул конвоир.

Толкнули в камеру. Каменная коробка три на три метра. Узкое окно-бойница без стекла, в которое хлещет дождь. В углу — дыра в полу вместо туалета, от которой несет так, что слезятся глаза. На полу — прелая, сырая солома.

Щелчок.

Антимагические кандалы упали с рук.

И в этот момент случилось чудо.

Как только металл перестал касаться кожи, Амулет на груди дрогнул. Он был холодным всю дорогу, но сейчас, освободившись от блокады, начал теплеть.

Слабая, еле заметная пульсация.

Давление дементоров никуда не делось, но Амулет создал крошечный барьер. Словно на душу накинули тонкое одеяло. Тоска перестала быть смертельной, стала просто невыносимой. Но с этим уже можно было жить. Дышать стало легче.

Удивился, растирая синие запястья:

— А зачем сняли? Я же колдовать начну. Или сбегу.

Мракоборец в дверях криво усмехнулся, прячась за свет своей гиены.

— Не начнешь. Здесь не нужна магия, чтобы держать тебя. Палочки нет. А без палочки ты ноль. Через неделю забудешь свое имя. Через месяц — перестанешь хотеть жить. Дементоры любят свежее мясо, а ты для них — деликатес.

Дверь захлопнулась. Лязг засова прозвучал как удар крышки гроба.

Остался один. Свет Патронуса ушел вместе с шагами охраны. Тьма навалилась мгновенно.

Амулет пульсировал, пытаясь отгонять морок, но его энергии (без Призмы, оставшейся в школе) едва хватало, чтобы держать рассудок на плаву.

Свернулся калачиком на соломе, пытаясь сохранить остатки тепла. Дрожал так, что сводило мышцы.

Закрыл глаза. Знобило. В голове билось: «Это неправда. Не верю».

И провалился.

…Тепло.

Открываю глаза. Я не в камере. Я в нашей Лаборатории на восьмом этаже. Камин горит, на полу мягкий ковер, пахнет озоном и… духами.

Рядом — Гермиона.

Школьная форма, галстук развязан, мантия расстёгнута. Волосы рассыпаны по плечам каштановой волной. Юбка короче обычной.

Она смотрит на меня с такой любовью и жаждой, что перехватывает дыхание. Горю от желания.

— Ты вернулся… — шепчет она, подходя вплотную. — Я так ждала.

Её руки горячие. Обнимает, прижимается всем телом. Опускаемся на тёплый ковёр.

Поцелуи — жаркие, безумные. Губы, шея, ключицы. Руки скользят по коже. Ощущение абсолютного счастья. Она страстная и податливая.

«Она моя, — стучит в висках. — Мы живы, мы вместе, к чёрту войну».

Она шепчет моё имя, выгибается навстречу…

БАХ!

Дверь Лаборатории слетает с петель.

В проёме — чёрная фигура.

Снегг.

В руке палочка. Лицо искажено ненавистью и презрением.

— Я же говорил тебе, — шипит он, и голос гремит как гром. — Не лезь. Ты всё испортил.

Гермиона вскрикивает, пытается закрыть меня собой.

— Нет! Северус, не надо!

Зелёная вспышка.

Яркая, ослепительная.

Луч ударяет ей в спину.

Гермиона замирает. Взгляд стекленеет. Тепло её тела мгновенно сменяется ледяным холодом. Она падает на меня — тяжёлая, мёртвая кукла.

— НЕТ!!! — пытаюсь кричать, но голоса нет. Только хрип.

Снегг перешагивает через порог.

— Ты не спас её, — говорит он равнодушно. — Ты слаб. Ты ничтожество.

За его спиной появляется Рон. У него нет половины лица, вместо глаз — чёрные дыры.

— Ты убил её, Алекс, — хрипит Рон, тыча в меня пальцем. — Ты украл её у меня и убил.

Проснулся от собственного крика.

Темнота. Холод. Гнилая солома.

Сердце колотилось так, что казалось, рёбра треснут. По щекам текли слёзы.

Амулет на груди жег кожу, пытаясь вывести меня из морока, но сил едва хватало держать сознание.

Это не сон. Это дементоры. Они вытаскивают самое дорогое, искажают его, превращают в гниль и скармливают тебе в виде ужаса.

Сжался в комок, кусая кулак до крови, чтобы не завыть.

— Она жива, — шептал в темноту, как молитву. — Она жива. Это глюки. Боже, пусть это будут глюки.

Но перед глазами всё ещё стоял мёртвый, стеклянный взгляд Гермионы.

Добро пожаловать в Азкабан, номер YY1167.

И это только первая ночь.

[Запись из дневника. Середина Октября 1997 года. Цена тепла]

Потерял счет дням. То ли пара суток, то ли вечность. Времени нет. Есть циклы: скрежет кормушки — тьма — кошмар — ледяное пробуждение.

Непонятно, когда утро, когда ночь — свет в каменный мешок почти не доходит, только серая муть в узкой бойнице. Слышно лишь, как далеко внизу море бьёт о скалы, да как капает вода с потолка. Кап. Кап. Кап. Китайская пытка.

Каждый раз, когда вырубаюсь, дементоры запускают киноленту страхов. Вчера была Гермиона. Сегодня — Бэт. Эти кошмары идут по кругу: смерти родных и близких, пытки и чувство вины повторяются вновь и вновь.

…Тепло. Запах горящего дерева и шоколада. Поместье Вэнс.

Мы одни в каминном зале. Сухо, уютно. Бэт рядом, шёлк платья шуршит. Улыбается.

— Ты остался, — шепчет, дыхание щекочет щеку. — Ты выбрал меня.

Поцелуй — долгий, тягучий, со вкусом мяты. Тяжесть её рук на плечах. Безопасность убаюкивает. Я дома. Сделал правильно. К чёрту войну. Бэт будет моей.

Внезапно — ТРЕСК.

Дверь срывается с петель. Ледяной ветер гасит камин, запах озона выжигает шоколад.

— Взять их!

Пытаюсь вскочить — тело деревянное. Петрификус. Падаю, слышу глухой удар головы об пол. Могу только смотреть.

Пожиратель (голос лающий, как у Амикуса) хватает Бэт за волосы. Треск ткани.

— Грязная предательница крови…

— Нет! Алекс! Помоги!

— Круцио!

Крик режет уши. Она выгибается дугой, кости хрустят. Вижу её глаза — полные боли и обвинения. «Ты обещал… Ты должен был защитить…»

Крик переходит в визг, от которого лопаются стёкла.

Рывок.

Проснулся на полу, в ледяном поту. Сердце колотится о рёбра так, что больно дышать. В ушах звон разбитого стекла.

Амулет на груди слабо вибрирует, пытаясь успокоить, но сил у него мало.

Встал. Ноги затекли, колени дрожат.

Нужно двигаться. Иначе свихнусь от тишины.

Упал в упор лёжа. Ладони на мокрый, склизкий камень.

Раз. Два. Три.

Отжимания. До отказа. Слышно только сиплое дыхание.

Двадцать. Тридцать.

Мышцы начинают гореть, заглушая душевную боль физической. Каменная крошка впивается в кожу.

Пятьдесят.

Упал на спину, в колючую гнилую солому. Переворот. Пресс.

Раз. Два.

Это ритуал. Единственное, что контролирую в этом аду. Моё тело. Пока чувствую жжение в мышцах — я жив.

Еда — помои. Серая жижа, пахнет гнилой капустой и тиной. Хлеб сырой, тяжёлый, скрипит на зубах. Вода затхлая, с привкусом железа.

Не зря говорят: что имеем — не храним. Вспоминается лето, эльфы с подносами, ароматы кухни, бульоны Бэт… Слюна становится горькой.

Ем. Давлюсь, но глотаю. Назло. Организм требует калорий, чтобы греться.

Холод — главный враг. Из окна без стекла тянет солёным ветром, пробирающим до костей. Роба — тряпка. Замёрз до дрожи, в груди хрипит — кажется, простыл.

По логике, должен был уже умереть от пневмонии. Любой магл загнулся бы за неделю. Но мы, маги, живучие.

К тому же, тюрьма не даёт умереть. Азкабан — это не про смерть. Это про мучения. Стены держат жизнь насильно, как консервант, чтобы дементорам было чем питаться. Мы для них — батарейки. Впитывают эмоции, высасывают радость по капле. Дать умереть — потерять ресурс.

Чувствую, как разум коченеет вместе с пальцами. Мысли вязкие, тяжёлые, как нефть. О смерти. О безнадёге. О том, что Дамблдор ошибся во мне.

Дементоры любят такие мысли. Слетаются на них, как мухи на гниль.

Слышу шорох за дверью. Шелест рваной ткани. И звук вдоха — хриплый, с присвистом.

Они там. Ждут, когда расслаблюсь и усну, чтобы показать новый кошмар и поужинать моим страхом.

Надо что-то придумать. Иначе до зимы не дотяну. Просто погасну.

[Запись из дневника. Середина Октября 1997 года. Метод Блэка]

Дни слились в серую, вязкую кашу. Время здесь не идет — оно капает, как ледяная вода на темечко. Медленно. Сводит с ума.

Чтобы не съехать с катушек окончательно, веду диалоги с тенями. Мысленно прошу прощения у родителей — за то, что пропал. Спорю с Гермионой. Ругаюсь с Бэт. Веду беседы с Дамблдором, пытаясь понять, за что он так со мной.

Иногда кажется, что они отвечают. Плохой знак. Грань реальности стирается. Но слышать их голоса — хоть какая-то компания в этой тишине.

Лежал на соломе, глядя в мокрый потолок. Вспомнил слова Флоренца. То пророчество летом:

«Я вижу холодный камень, окруженный бушующей водой. Там нет тепла. И там гаснут даже самые яркие бриллианты».

Тогда отшутился про погоду. А кентавр видел мою камеру. Знал, зараза. Мог бы и предупредить нормально. Не все же такие звездочеты.

Мысли потекли к тому, кто меня сюда отправил.

Снегг.

Ненавидел его, когда тащили к камину. Но здесь, в ледяной тишине, эмоции притупились. Ни печали, ни тоски, ни радости. Можно посмотреть на ситуацию спокойно. Через призму серой депрессии.

Если бы остался в Хогвартсе… Амбридж меня раскрыла. «Мистер Дамблдор». Для новой власти я — красная тряпка. Кэрроу или Беллатриса (читал про неё — полная психопатка) не стали бы просто сажать. Вскрыли бы. Пытали бы сутками, чтобы узнать, где Поттер, что мне передал старик. Убили бы мучительно. Особенно после того, как я перешел дорогу Кэрроу.

А Снегг? Он не вмешался, сам дал разрешение на отправку.

Что это? Спасение? Эвакуация в стиле Снегга — жестокая, но эффективная? Спрятал меня в Азкабане, как прячут опасную вещь в сейф, чтобы её не сломали другие?

Или просто тешу себя надеждами, пытаясь найти смысл там, где его нет? Может, ему просто было плевать? Выкинул, как мусор, гнить заживо, чтобы не мешался под ногами?

Не знаю. 50 на 50. Но факт: там был бы трупом, а здесь еще дышу. Хреново, больно, но дышу.

Хотя… сидел бы сейчас в Большом Зале, уминал ужин за обе щеки. Хорошо быть борцом и героем с набитым животом и в тепле. Попробуй поборись теперь, когда ты в каменном мешке и желудок к позвоночнику прилип.

От мыслей о выживании перешел к друзьям. Джинни. Как она там? Мы только начали уроки в ОД.

Вспомнил её рассказы про Сириуса Блэка. Он просидел здесь двенадцать лет. Двенадцать! И не свихнулся окончательно. Как?

Мне кажется, я уже на грани. Иногда думаю, что проще разбить голову об стену и закончить всё это. Но принцип не позволяет. Пока есть шанс — надо барахтаться.

Джинни говорила: «Он был невиновен, это грело, но этого мало. Он говорил, что когда становилось совсем невыносимо… он переставал быть человеком».

Анимаг.

Сириус превращался в пса.

Словно током ударило.

Тормоз. Какой же я тормоз. Не зря Гермиона говорила, что я идиот.

Дементоры слепы. Они чувствуют эмоции. Человеческие: отчаяние, вину, страх за будущее, сложные ментальные конструкции. Человеческий разум для них — шведский стол.

А что чувствует зверь?

У животных нет чувства вины. Нет рефлексии. Нет понятий «вчера» или «завтра».

У них есть только «Здесь и Сейчас».

Попытался сосредоточиться. Без палочки это адски сложно, магическое ядро задавлено депрессией и холодом. Но тело помнило. Мышечная память сильнее страха.

Представил серую шерсть. Плотную, теплую подпушь. Короткие лапы.

Рывок. Боль в костях — трансформация без проводника всегда болезненная, будто ломают суставы.

Но оно того стоило.

Мир стал ниже. Запахи ударили в нос — сырость, плесень, соль, крысы.

Я — Манул.

Шерсть мгновенно сохранила тепло. Стало уютно.

Сложные человеческие мысли «Я виноват, Бэт страдает, Гермиона погибла» исчезли, как дым. Мозг переключился на примитивные частоты.

Осталось простое, кошачье:

«Холодно. Пол твердый. Еда — дрянь. Опасно. Ждать. Спать».

Свернулся плотным клубком в углу, накрыл нос пушистым хвостом. Тепло.

Через минуту за дверью потемнело. Сквозь решетку потянуло могильным холодом, иней пополз по камням.

Дементор. Плыл по коридору, проверяя камеры, собирая дань ужаса.

Остановился у моей двери. Принюхался.

Я прижал уши. «Угроза. Крупный хищник. Замереть. Не двигаться».

Страха не было. Была настороженность зверя. Инстинкт самосохранения, а не паника.

Дементор завис на секунду… и поплыл дальше.

Он не почуял вкусного, сложного человеческого отчаяния. Для него в камере сидел просто зверь. Не деликатес. Сухарь.

Сработало. Главное в такие моменты — не блокировать зверя, а человека загонять вглубь разума.

Вот он, мой лайфхак. Днем — человек, чтобы не забыть, кто я, качать пресс и помнить цель. Ночью — кот, чтобы спать, греться и быть невидимым для стражей.

Сириус Блэк смог. И я смогу.

[Запись из дневника. Конец Октября 1997 года. Контакт]

Лежал на гнилой соломе, до боли сжимая в кулаке Амулет. Единственная теплая вещь в этом ледяном мире. Энергии в нем крохи, но связь с «близнецом» и Кристаллом в школе держится. Замка не чувствую, но раз металл греет — канал открыт.

В форме кота думать проще, аура дементоров не так давит на мозги. Но сейчас нужны человеческие решения. Так как там еще и кошачьи инстинкты проскальзывают.

Делать этого не хотелось. Геллерт однажды чуть не превратил меня в Темного Лорда. Но сейчас я цельный. А вариантов нет. Не знаю, чем поможет призрак, но нужно услышать хоть кого-то разумного, пока не начал выть на луну. А мне уже пару раз хотелось.

«Помоги, — позвал мысленно. Звал того, кого сам запер. — Геллерт! Ты мне нужен».

Тишина. А потом — холодный, знакомый смешок прямо в затылке.

«Ну, здравствуй, Хранитель. Помнишь мои слова? «Когда ты окажешься во тьме, ты сам позовешь меня». И вот мы здесь».

В замке была его проекция, почти живая, питаемая Кристаллом. Здесь — только голос в голове и эхо в почти пустом Амулете.

— В клетке, — прохрипел вслух, глядя в мокрый потолок. — Палочки нет. Выхода нет. Сдыхаю тут.

«Ты не сдыхаешь. Ты ноешь», — отрезал Гриндевальд. В голосе — торжество пополам с деловитостью. «Позор. Наследник моей силы и ученик Альбуса сидит в луже и ждет смерти? У тебя есть ресурсы».

— Какие ресурсы? Гнилая солома?

«В кармане. То, что ты считаешь мусором».

— Это компас, — буркнул я. — Она просто тянет к Хогвартсу.

«Ты мыслишь плоско, как магл. Альбус никогда не делал простых вещей. Он любил многослойность. Мы с ним обсуждали теорию Свернутого Пространства еще в Годриковой Лощине. Идею о том, чтобы носить дом в кармане жилетки. Я думал, это останется теорией, но старик, похоже, довел дело до конца».

В голове щелкнуло.

Вспомнил книгу «Великие волшебники XX века», которую листал в библиотеке (Гермиона подсунула). Там была глава про Ньюта Скамандера, автора нашего учебника по уходу за существами. Ходили легенды, что он таскал с собой потрепанный кожаный чемодан, внутри которого был целый заповедник. С вольерами, сараями и климат-контролем.

Если чудаковатый зоолог смог упаковать зоопарк в чемодан еще в 20-х годах, то Дамблдор — сильнейший маг столетия и изобретатель — точно мог свернуть одну комнату до размеров банки леденцов.

Технология существует. Это не бред. Это высшая маго-инженерия.

Повертел коробку. Железо как железо.

— Ты хочешь сказать… внутри что-то есть?

«Это не контейнер. Это Пространственный Карман. Изолированный слой реальности. Внутри может быть хоть целая библиотека, хоть кусок старого дома. И самое главное — на него не действуют внешние ограничители. Внутри коробки законы Азкабана не работают».

Прошиб пот.

— Любая комната?

«Мастерская. Зная страсть Альбуса к изобретательству — там его личный верстак. Инструменты. Материалы. Схемы. Я — всего лишь Эхо, не вижу, что внутри, но я знал его лучше, чем кто-либо. Он не оставил бы тебя с пустыми руками».

Смотрел на жестянку во все глаза.

Если это правда… Если там есть хоть что-то… Руны, металл.

— Как открыть? — спросил вслух. — Крышка просто снимается, там леденцы.

Кстати, съел уже штук пять, местная баланда — дрянь.

«Леденцы — это отвод глаз. Верхний слой для идиотов. Чтобы открыть Истину, нужен ключ. Не физический. Альбус любил загадки. Ищи».

Вспомнил, как эта штука вела меня через всю Англию. Она вибрировала, указывая путь. Значит, магия в ней активная, просто спит.

Положил жестянку на колени. Пальцы дрожали.

Надо проверить теорию компаса.

Развернулся корпусом влево — вибрация ослабла. Вправо — усилилась, указывая четко на Север, туда, где школа.

Работает. Это не магнит, это магия связи. Дамблдор дал мне навигатор, который всегда приведет домой. Значит, и «дом» может быть внутри.

Стал разглядывать крышку. Помятая жесть, выцветший рисунок: ягоды, листья, надпись «Монпансье».

Присмотрелся. Узор ягод казался хаотичным, но… если соединить их линиями?

Это созвездие.

И надпись. Буквы потерты. Провел пальцем по названию.

Краска под пальцем потеплела. Буквы дрогнули, поплыли, перестраиваясь.

Вместо «Монпансье» проступила фраза на латыни:

«Sanguis et Nomen» (Кровь и Имя).

— Кровь и имя… — прошептал я.

Гриндевальд в голове хмыкнул.

«Узнаю старика. Он всегда считал, что кровь имеет значение. Но не так, как я».

Понял.

В Министерстве Скримджер назвал меня «внучатым племянником». Я думал, это легенда прикрытия. А если нет? Если Дамблдор знал, что Амулет (активируемый кровью) принял меня не просто так?

Ключ — это признание.

Нужно нажать на определенные точки (ягоды-звезды) в строгой последовательности. Я уже видел похожий замок в его кабинете.

Нажал. Раз, два, три.

Жесть под пальцами отозвалась — стала теплой, почти горячей. Крышка слегка вдавилась внутрь и замерла, ожидая пароля.

Почувствовал слабую вибрацию. Не ту, что тянула к Хогвартсу. Другую. Глубокую, как гул трансформатора.

Коробка ждала ответа.

Наклонился к самому металлу.

Нужно сказать правду. Даже если она звучит безумно.

— Я — Дамблдор, — выдохнул я в жесть.

Щелчок. Тихий, но отчетливый, как взвод курка.

Вибрация усилилась.

— Спасибо, — прошептал я.

«Не благодари. Я делаю это ради себя. Мне скучно сидеть в замке в кристалле, а тут хоть какое-то развлечение. А теперь ты мне должен», — голос Эха затих, но присутствие осталось фоном, как холодный сквозняк в черепе.

Открывать прямо сейчас не рискнул.

В двери лязгнула заслонка кормушки.

Никаких шагов, никаких тюремщиков с ключами. Магическая доставка. Щелчок — и на каменном выступе возникает миска с серой жижей и кусок черствого хлеба. Ровно через десять минут так же исчезнет.

Идеальная тюрьма.

Спрятал банку в робу. Сердце колотилось как бешеное.

У меня есть дверь. Прямо здесь, в кармане.

Осталось только дождаться, пока миска исчезнет.

Я выучил их график: кормят дважды в сутки. Это была вторая пайка. Значит, снаружи вечер. Скоро «отбой», и дементоры сползутся к камерам смертников или уйдут на самые верхние этажи.

Надо ждать.

[Запись из дневника. Конец Октября 1997 года. Гараж Гения]

Дождался отбоя — миски исчезли, тюрьма провалилась в забытье. Шорохи за дверью стихли, дементоры уплыли на верхние уровни. Летите, голуби, летите.

Достал жестянку. Момент истины.

Нажал на ягоды в узоре. Провернул крышку. Мысленно, вкладывая всю волю в импульс, шепчу: «Я — Дамблдор».

Мир дёрнулся. Меня словно всосало в водосточную трубу. Рывок оказался таким резким, что я потерял равновесие.

Упал на деревянный пол.

Тишина. И тепло… Чёрт, как же тут тепло. Уже забыл, что так бывает. Пахнет старой бумагой, машинным маслом и лимонной цедрой.

Поднял голову. Осмотрелся.

Это была не просто комната. Это был рай инженера.

Помещение небольшое, квадратов двадцать — тесновато, но уютно, как в мастерской часовщика. Потолки низкие, но давящего чувства нет. Окон нет, но светло: под потолком висят матовые магические сферы, заливающие всё мягким, янтарным светом. Не режет привыкшие к тьме глаза.

Главное — звук. Точнее, его отсутствие. Стены Азкабана остались где-то в другом измерении. Ни воя ветра, ни стонов. Только мерное, успокаивающее тиканье огромного напольного механизма в углу. Тик-так. Тик-так. Звук нормальной жизни.

Первый вдох чистого, теплого воздуха за месяц. Голова закружилась от непривычного комфорта. Кажется, даже слёзы побежали по щекам.

Верстаки, заваленные пружинами, шестерёнками, линзами. Стеллажи уходят куда-то вверх, в расплывчатую дымку заклятия расширения. Здесь было всё, что нужно для маго-инженерии. Не просто хлам, а упорядоченный склад. Банки с алхимическими реагентами — рога двурога, крылья мух-однодневок, высушенные мандрагоры. Слитки металлов — серебро, медь, олово, бронза. Коробки с кристаллами — кварц, аметист, турмалин. Книги, свитки, чертежи, прикрытые пыльной парусиной. Это не кладовка, это лаборатория гения. Кажется, что совсем недавно кто-то тут работал. Нет ощущения запущенности, пыли почти нет.

На полке лежал странный серебряный предмет, похожий на зажигалку.

Взял его в руки. Пальцы сами вспомнили холод металла.

Вспышка памяти. Август 1992 года. Номер в «Дырявом котле». Мне одиннадцать, сижу на кровати, ничего не понимая, а добрый старик с длинной бородой и в очках-половинках щёлкает этой штукой. Свет в лампах гаснет, перелетая внутрь устройства.

— Это Делюминатор, Алекс, — говорит он тогда. — Иногда, чтобы увидеть суть, нужно выключить лишний свет.

Положил его обратно. Значит, он показывал мне свои игрушки ещё тогда. Готовил. Он знал, что я пойму. Что разберусь. Что для меня это не только магия, а ещё и механизм.

Это была личная мастерская Дамблдора. Место, где Великий Волшебник был просто мастером артефактов — или, как сказали бы маглы, механиком.

«Ну ты даёшь, дед, — подумал с восхищением. — Ты был нашим человеком. И оставил идеальный набор для выживания».

На центральном столе — письмо. Конверт с моим именем.

Руки дрожали, когда вскрывал.

Прочитал.

Перечитал ещё раз.

Сложил пергамент и сунул в нагрудный карман, ближе к сердцу.

Ком в горле. Слов нет. О том, что там написано, подумаю потом. Когда выберусь. Сейчас — работа.

Нужна палочка. Без неё я — просто парень, который умеет превращаться в кота. Это само по себе круто, в цирке бы бешеные бабки зарабатывал, но против дементоров это не аргумент.

Обыскал ящики. Палочек нет. Логично. Но как хотелось такого чуда… Палочка выбирает волшебника, держать запасные бессмысленно. Вспомнил свою «дубинку» из чёрного ореха… Как она там без меня? Я вот без неё чувствую себя калекой.

Зато нашёл старый дневник с пометками: «Теория проводимости магического потока». Почерк Дамблдора.

«Дерево — резонатор. Оно смягчает и окрашивает магию. Металл — проводник. Он передаёт чистую энергию, но греется и нестабилен. Кристалл — фокусировка».

Голова после стольких дней изоляции работала туго, но идея родилась.

Не могу сделать классическую палочку. Нет подходящего дерева, нет времени на сушку и обработку.

Но могу сделать концентратор. Что-то вроде бластера из фантастики, только маго-бластер. Грубый инженерный инструмент для выброса сырой силы. Не дирижёрская палочка, а кусок трубы. Обрез.

Начал рыться в хламе. Нашёл всё, что нужно:

Серебряную трубку (корпус от сломанного прибора, висела на крючке, идеально отшлифованная).

Кристаллы кварца (линзы, лежали в отдельном лотке, чистые, ограненные).

Медную проволоку для обмотки (как в трансформаторе, нашёл катушку в углу).

Нужно Ядро. Сердцевина. То, что свяжет мою магию с предметом.

У Олливандера это волос единорога или жила дракона. У меня тут зоопарка нет.

Взгляд упал на зеркало в углу. Заросший, лицо серое, только мои ярко-синие глаза при этом освещении горят фанатичным огнём.

Стоп. Я ведь сам себе зоопарк.

Разделся по пояс (ирбис проще получается, если одежда не мешает).

Сосредоточился.

Перекид.

Ирбис.

Изогнулся, зарычал от боли и вырвал зубами клок шерсти с бока вместе с кожей. Перестарался — пошла кровь. Инстинктивно начал зализывать рану шершавым языком.

Обратный перекид.

В руке — пучок жёсткой, чёрной шерсти, пропитанной моей кровью и магией зверя. Лучшего проводника не найти, потому что других нет. Самоедство в буквальном смысле. Тьфу. На языке и губах ещё оставались кусочки шерсти и медный вкус крови. Всё же не всё в этой анимагии проработано, зато логично.

Разложил детали на верстаке.

Скрутил шерсть в тугую жилу, обмотал медной проволокой. Вставил в серебряную трубку. Идеально входит.

Но это только начало.

Чтобы эта железка стала палочкой, на неё нужно нанести руны. Вырезать их прямо по металлу. Точно, глубоко, вливая магию в каждый штрих.

Уруз (сила), Соулу (энергия), Тейваз (направление).

Попробовал царапнуть металл какой-то железякой. Ерунда. Серебро зачаровано, не берёт. Да и толку от царапин? Без магии руна — это просто рисунок. А палочки нет.

Как зарядить контур? На миг охватила паника. Глаза сканировали комнату.

Взгляд упал на рану на боку. Царапина. Капельки крови. А ведь точно.

Магия крови — самая древняя. Ей не нужна палочка, ей нужна воля и жертва.

Нашёл на верстаке специальный инструмент — рунический стилус с алмазным наконечником. Он слабо вибрировал в руке, откликаясь на ауру (видимо, Дамблдор настроил инструменты так, чтобы они работали от касания мага).

Начал резать.

Стилус вгрызался в металл с визгом.

Каждую линию не просто прорезал — втирал в неё собственную кровь. Специально порезал палец — ничего не жалко ради науки и способа убраться отсюда.

— Активируйся, — шептал, вкладывая в нажим всё желание выжить.

Кровь впитывалась в серебро, заставляя руны тускло светиться багровым светом. Это была не школьная магия. Это было что-то первобытное, шаманское. Грубое, но действенное. Если так дальше пойдёт, докачусь и до жертвоприношений. Надеюсь, не понадобится. Но если скатываться во Тьму ради свободы — то с музыкой.

Через три часа передо мной лежал готовый предмет.

Это работа не на одну ночь. Придётся приходить сюда каждую смену, дорабатывать, шлифовать линзы.

Спрятал заготовки в ящик стола.

— Я вернусь, — пообещал будущему оружию.

В центре комнаты — медный круг с отпечатками ног.

Встал. Посмотрел вверх, на круглый просвет в потолке.

Положил руку на грудь: «Вернуться».

Круг гуднул, и меня рывком вышвырнуло вверх.

Выпал в камеру на солому.

Бок горел, пальцы в крови. Но я улыбался.

Теперь у меня есть цель. Я построю выход. Даже если придётся прогрызть его зубами и оплатить собственной кровью.

[Запись из дневника. 25 Октября 1997 года. Визит вежливости]

В тюрьме привыкаешь к тишине. Еда появляется и исчезает беззвучно. Дементоры не топают — они скользят, как ледяной сквозняк. Бывало, проснешься, а сбоку, за решеткой, зависла эта морда в темном капюшоне. С одной стороны — любопытно, что там: лицо или пасть чудовища? Но инстинкт подсказывает, что я не буду рад это увидеть.

Поэтому, когда за дверью раздались тяжелые шаги двух пар сапог и лязг железа, вздрогнул всем телом.

Не кормежка. Гости.

Сердце ухнуло в пятки. Власть сменилась? Свобода? Ага, разбежался. С моим-то везением. Скорее, решили, что пора придушить подушкой или пустить на опыты.

Быстро сунул жестянку под гнилую солому в самый тёмный угол. Сам сжался у стены, обхватив колени.

Лязгнул засов. Дверь со скрежетом отворилась.

Сначала в камеру ворвалось серебристое сияние. Давление дементоров исчезло мгновенно, словно с груди сняли бетонную плиту. Легкие, отвыкшие от нормального воздуха, жадно хапнули кислород.

Вошел мракоборец в маске. Палочка высоко поднята. Из неё вырывается Патронус — крупный, лохматый волк. Зверь начал кружить по камере, отгоняя тьму и холод.

Следом шагнул второй. Высокий, сутулый, в дорогой мантии.

Альберт Ранкорн. Инквизитор. Читал про него в газетах еще в замке — цепной пес нового режима, правая рука Амбридж. Запомнил это крысиное лицо.

Он зажег Люмос, освещая углы, и тут же брезгливо зажал нос надушенным платком.

— Ну что, мистер К…? — голос скрипучий, как несмазанная петля. — Как вам наш курорт? Уже вспомнили, кто вы на самом деле? Смотрите, мы можем забрать вас отсюда. В тепло и комфорт. Горячая вода, много еды… Вам всего-то надо с нами сотрудничать.

Конечно, мелькнула малодушная мысль: согласиться. Сдать всех, рассказать всё, что знаю и не знаю, лишь бы выпустили из этой выгребной ямы. Лишь бы поесть горячего и помыться.

Но упрямство сработало быстрее страха. Да и не факт, что выпустят. Стать крысой? Стукачом? И при этом всё равно остаться в клетке, только с клеймом предателя? Не дождетесь.

Начал раскачиваться из стороны в сторону, глядя в одну точку. Решил: буду играть роль. Они ждут, что я сломался? Я им это покажу.

— Холодно, дяденька… — забормотал, пуская слюну и глядя мимо него расфокусированным взглядом. — Домой хочу… В Минск… К маме… Тут тени ходят… Они шепчут…

— Прекрати скулить! — рявкнул Ранкорн. — Долорес интересует другое. Ты был связан с Дамблдором. Ты знаешь, где Поттер.

— Гарри? — хихикнул, размазывая грязь по лицу. — Гарри хороший… Он летал… А потом все ушли. И я ушел. Только я здесь…

Ранкорн смотрел с нескрываемым отвращением. Понимаю его. Выгляжу я, наверное, жутко: заросший, грязный, в рваной робе. А запах… Тут смесь нечистот из дыры в полу (мой «туалет типа люкс») и моего собственного немытого тела. Сам бы от себя нос воротил.

Мракоборец с Патронусом стоял неподвижно, как статуя, но чувствовалось напряжение — держать заклинание в таком месте тяжело.

— Бесполезный кусок грязи, — сплюнул Ранкорн. — Ты такой же жалкий, как и твои друзья в замке. Думаете, сопротивление что-то изменит?

Замер на секунду (внутри), но внешне продолжил пускать слюни.

— Друзья?..

— Твоя подружка Уизли, — с мстительным удовольствием произнес Ранкорн. — И этот недоумок Долгопупс. Решили поиграть в героев. Пытались выкрасть меч Гриффиндора прямо из кабинета директора.

Внутри всё похолодело. Джинни! Она всё-таки сделала это. Полезла в самое пекло.

— Меч? — переспросил тупо, глядя в стену. — Зачем им меч? Хлеб резать?

— Чтобы передать Поттеру, кретин! — Ранкорн пнул солому. — Но их поймали. С поличным. Меч конфискован, теперь он в надежном месте, где до него не доберутся грязные руки предателей крови.

Сжался. Поймали. При краже артефакта Основателей. Это Азкабан. Это конец.

— И… что с ними? — спросил, и голос дрогнул по-настоящему.

Ранкорн гадко ухмыльнулся.

— Их наказали. Жестоко. Снегг не стал церемониться. Он отправил их в Запретный Лес. К Хагриду. Выполнять «особо опасную работу». Надеюсь, акромантулы уже обгладывают их кости.

Опустил голову, пряча лицо в коленях, и завыл.

Ранкорн думал, я вою от ужаса.

А я выл от облегчения, которое разрывало грудь.

В Запретный Лес? К Хагриду?

Это наказание? Серьезно?

Для обычного студента — да, это страшно. Но Хагрид там живет. Он свой. Он не даст их в обиду. С ним в лесу безопаснее, чем в замке с Кэрроу.

За попытку кражи древней реликвии их должны были исключить, сломать палочки и отдать под суд. Или отдать Амикусу на опыты.

А Снегг отправил их на прогулку с лесничим.

В голове щелкнуло.

«Он наш, — билась мысль. — Снегг — наш. Он спас их. Это не наказание, это эвакуация из-под удара. Он не идиот, он понимал, что делает. Или идиот, но нам на руку».

— Ой, мамочки… — продолжал выть вслух. — Бедные… Лес… Там же волки!

— Вот именно. И ты здесь сгниешь, если не вспомнишь что-то полезное. Долорес ждет.

Поднял на него мутный взгляд.

— Дяденька, а какой сегодня день?

Инквизитор поморщился, брезгливо отряхивая мантию, но всё же снизошёл до ответа:

— Суббота. 25 октября.

Ранкорн кивнул охраннику. Тот попятился к выходу, уводя Патронуса.

Свет и тепло исчезли. Дверь с грохотом захлопнулась. Шаги стихли. Тьма и холод вернулись мгновенно, выбивая воздух из легких.

Я тут уже двадцать шесть дней. А кажется — целую вечность.

Поднял голову. Вытер лицо рукавом робы.

Улыбнулся в темноту.

Джинни жива. Попытка не пытка.

А Снегг… Снегг играет в свою игру. Очень опасную, но, возможно, он на нашей стороне.

Это была лучшая новость за месяц.

Нужно выбираться. Раз они начали приходить, значит, скоро поймут, что я ничего не скажу. И тогда методы изменятся.

Пора открывать «Мастерскую» и делать свою палочку. Времени мало.

[Запись из дневника. 28 Октября 1997 года. Искушение теплом]

Вспомнил июль в пустом Хогвартсе. Тогда, чтобы не сойти с ума от одиночества, ввел для себя армейский режим по заветам отца. Здесь времени нет, ориентир — только лязг кормушки. Стараюсь держаться графика, но с каждым днем это превращается в пытку. Тело сдает. Плохая еда, рваный сон и постоянный холод высасывают силы быстрее, чем я успеваю их копить.

Упор лежа. Ладони на склизкий камень.

Раз. Два. Три…

Руки трясутся. На двенадцатом разе мышцы просто отказали. Рухнул лицом в гнилую солому, сбив дыхание.

Жалкое зрелище. Месяц на тюремной баланде. Ребра торчат, как батарея в хрущевке. Голод перестал быть острым, он стал фоновым шумом, тупым и вязким. Хуже то, что он ест мозг. Мысли путаются, концентрация уплывает. Пытаюсь вспомнить формулу руны Уруз, а перед глазами — жареная курица.

А еще лучше — бабушкин борщ. Жареная картошка с грибами и зеленью…

Стоп. Такие мысли — прямая дорога к безумию.

Дождался отбоя. Трясущимися, немеющими пальцами открыл жестянку.

Нырок. Точнее, втягивание — словно мощным пылесосом засосало внутрь.

Удар тепла сбивает с ног.

Здесь, в мастерской, воздух сухой и комфортный. Не знаю, сколько градусов, но после могильного холода камеры кажется, что попал в тропики.

Пахнет машинным маслом и цитрусом. На полке стоит пузатая стеклянная банка с лимонными дольками — заначка Дамблдора. Открывать боюсь: если съем хоть одну, сойду с ума от вкуса настоящей еды. Но запах… Запах держит в тонусе.

Лежал на полу мастерской минут десять, просто впитывая это тепло. Каждая клеточка тела вопила от восторга. Кажется, ничего лучше в жизни не было. Лежал бы и лежал.

И это опасно.

Поймал себя на мысли: «Зачем возвращаться?»

Воздух есть — какая-то хитрая магическая вентиляция. Еды и воды нет, но умирать в тепле, среди книг и приборов, гораздо приятнее, чем гнить заживо под присмотром дементоров. Можно просто закрыть крышку изнутри. Остаться здесь навсегда. Идеальный гроб для инженера.

Искушение было сладким, липким, как патока. Оно парализовало волю сильнее любого Империуса. Зачем бороться? Зачем лезть обратно в холод, боль и безнадегу? Спи здесь. Живи здесь.

Но нельзя.

Уже пробовал задержаться. Пару дней назад уснул прямо на верстаке. Проспал лишних часа три.

Когда вылез обратно в камеру — чуть не поседел. Тогда от страха я даже заорал.

Вся решетка была облеплена дементорами. Они висели гроздьями, царапали прутья, тянули свои гнилые руки внутрь. В камере стоял такой космический холод, что иней покрыл даже солому.

Они почуяли пустоту.

Для них заключенный — это батарейка. Источник питания. Если эмоции исчезают, если «еда» пропадает с радаров — они начинают нервничать. Беситься. Еще немного — и они бы подняли вой, вызвали охрану. Пришли бы мракоборцы проверять, куда делся узник YY1167. Нашли бы пустую камеру и банку на полу.

Конец игры. Они бы, может, и не догадались, что я внутри, но со злости могли просто раздавить жестянку сапогом или выкинуть в море. И я остался бы там навечно.

Приходится возвращаться. Работать приманкой. Лежать на соломе и фонить страхом и болью, чтобы эти твари были сыты и спокойны. Живой датчик в цепи, который показывает системе: «Всё нормально, объект на месте, страдает по плану».

А страдать приходится по-настоящему. Физическое истощение добивает моральное.

Встал. Подошел к верстаку. Взял заготовку — надо бы имя придумать этому оружию. Холодный металл отрезвил.

Сдаться сейчас — значит предать всех. А прежде всего — самого себя.

Вылезать из уютной норы в ледяную камеру — всё равно что сдирать с себя кожу. Тело сопротивлялось, разум кричал «Нет!». Приходилось буквально силой заставлять себя делать этот шаг.

Вывалился на солому. Холод ударил как молот, выбивая воздух из легких. Зубы застучали. Дементор за дверью, почуяв мое возвращение (всплеск отвращения и холода), удовлетворенно хрипнул и поплыл дальше.

На месте. Злой. Голодный.

Работа не закончена. Но пока жив.

[Запись из дневника. 31 Октября 1997 года. Хэллоуин в аду]

Выцарапал на стене еще одну черточку — привычка появилась после визита гостей. По подсчетам — 31 октября. Хэллоуин.

У нас тут своя атмосфера. Билеты можно продавать. Все бы закачались от такого шоу. Вспомнил Хогвартс. В Большом Зале сейчас, наверное, летают тыквы, горят тысячи свечей, а столы ломятся от еды.

Здесь, в каменном мешке, праздник ощущается иначе. Дементоры сегодня особенно активны — видимо, чувствуют дату, когда грань между мирами истончается. Праздничный ужин у них, а мы — главное блюдо.

Сидел в камере. Работа над «Техно-палочкой» встала. Руны на серебре не хотели ложиться в контур, кровь сворачивалась раньше времени. психанул. Спрятал заготовки в коробку. Нужна пауза.

Решил проветриться. Давно хотелось выйти за пределы камеры. Сегодня как раз подходящий день. Пойду по соседям, буду просить конфеты. «Кошелек или жизнь», версия Азкабан.

Перекид.

Мир привычно посерел. Шерсть — лучшая тюремная роба.

Подошел к решетке. Прутья толстые, ржавые, расстояние — сантиметров десять. Для человека — бетонная стена. Для кота…

Вспомнил правило: «Если пролезла голова, пролезет и всё остальное». Коты — это жидкость.

Просунул морду. Уши прижал. Плечи прошли со скрипом (ободрал бок, но терпимо). Втянул живот, перебирая лапами. Да уж, на здешних харчах отощал, ребра можно пересчитать.

Рывок — и я в коридоре.

Свобода. Относительная, конечно. Вокруг всё тот же Азкабан, но я хотя бы не в клетке. Даже дышится по-другому — наверное, потому что дальше от моего «туалета».

Трусил вдоль стены, прижимаясь к полу. Запахи били в нос: гниль, соленая вода, старый страх. Дементоры парили где-то наверху, у люка на крышу, их холод долетал сюда лишь сквозняком.

Обычно здесь слышен только вой безумцев. Бессвязный бред.

Но вдруг ухо дернулось.

Звук. Тихий, ритмичный. Не вой. Шепот.

— …акцио… агуаменти… вингардиум…

Кто-то повторял заклинания. Осознанно. Пытаясь удержать рассудок за хвост, как за соломинку.

Любопытство (кошачье и человеческое) пересилило осторожность.

Пошел на звук. Три камеры дальше по коридору.

Дверь такая же, как у меня, но кормушка открыта. Видимо, забыли закрыть или механизм заклинило от ржавчины.

Запрыгнул на выступ, заглянул внутрь.

На полу, сжавшись в комок, лежала девушка. Мантия изодрана, волосы грязные, спутались в колтун. Лица почти не видно, одни скулы и огромные, воспаленные глаза.

Странно, почему она в мантии? Меня раздели догола и выдали робу. Видимо, не всех оформляют по полному протоколу. Или, скорее всего, её просто схватили на улице (или с поезда) и без суда швырнули сюда, как мешок с картошкой.

Кошачье зрение отлично видело в темноте, хоть и в черно-сером диапазоне.

Узнал её.

Кассандра Флинтли. С нашего потока, Когтевран. Та самая, чье место пустовало на пиру. Маглорожденная. Тихая, вечно с книжкой ходила. Подруга Бэт Вэнс. Мы-то с парнями надеялись, что ей удалось сбежать. Ан нет.

Кассандра и так не была большого роста, а сейчас, после месяцев заточения, казалось, стала еще меньше. Почти прозрачная.

Она дрожала так, что стучали зубы.

— …протего… экспекто… — шептала она, глядя в стену невидящим взглядом. — Мама, я всё сдам… я выучила…

Сердце кольнуло. Она не сошла с ума, но она на грани. Дементоры выпили её почти до дна.

Спрыгнул вниз, в камеру. Мягко, без звука. Мы, коты, так умеем.

Она дернулась, вжалась в угол, закрывая голову руками.

— Нет… не надо… пожалуйста…

Подошел ближе. Медленно. Показывая, что я не глюк и не монстр. Хотя, как посмотреть — подошел бы ко мне такой кот в камере смертников, я бы точно подумал, что у меня белая горячка.

Издал тихое «Мрр». Ну как умел — я всё же манул, а не домашний котик. Мой «Мрр» — это скорее суровое «Ты чё тут?», чем ласка.

Кассандра моргнула. В её мутном взгляде появилось удивление.

— Котик? — прохрипела она. — Откуда…

Протянула руку — тонкую, как птичья лапа.

Ткнулся мокрым носом ей в ладонь. Шершавым языком лизнул ледяные пальцы.

Она всхлипнула.

— Теплый… Ты настоящий…

Умей я говорить, сказал бы, что, конечно же, я не настоящий, а плод её воспаленного воображения. Галлюцинация с хвостом.

Забрался к ней на колени. Тяжелый, пушистый, живой комок тепла в ледяном склепе. Улегся ей на грудь, прямо на сердце, распушил хвост, укрывая её шею как шарфом. Затарахтел трактором.

Вибрация пошла по её телу.

Она обняла меня, зарылась лицом в шерсть.

— Спасибо… — шептала она, и слезы мочили мою шкуру. — Не уходи. Пожалуйста. Тут так холодно и одиноко.

Лежал и грел её. Чувствовал, как её дыхание выравнивается, как уходит смертельный озноб. Она засыпала, впервые за долгое время чувствуя безопасность.

А я думал. И мысли эти были тяжелыми. Зачем я сюда пошел? Не знал бы, что она тут — было бы проще. Совесть спала бы спокойно.

Расклад дрянной. У меня нет плана, нет уверенности в самопальной палочке. Шансы уйти в одиночку — призрачные. Шансы уйти с «грузом» — близятся к нулю.

Логика, холодная и циничная, твердила: «Это самоубийство. Своя шкура дороже. Она слаба, она затормозит, она может запаниковать и выдать нас. Брось её. Выживает сильнейший».

Это был голос разума, голос инстинкта. Кто она мне? Просто учились пять лет на одном факультете, она всегда была в своих книгах, мы даже толком не разговаривали.

Но была и память. Бэт.

Вспомнил, как Бэт вытаскивала меня с того света. Как сидела у моей кровати, когда я был бесполезным куском мяса. Кассандра — её подруга.

Если я выберусь один, а её оставлю здесь гнить… смогу ли я потом смотреть в глаза Бэт? Да я в зеркало не смогу смотреть. Я превращусь в того самого монстра, которым боялся стать.

Я принял решение быть Защитником. А защитник не бросает своих, даже если это чертовски неудобно и смертельно опасно. Да и что бы сказала Гермиона?

Да и русские своих не бросают. Привел сам себе последний довод.

Кассандра уснула, крепко прижимая меня к себе. Её рука вздрагивала во сне.

Смотрел на решетку окна.

Я не могу спасти всех. Здесь сотни людей. Да и не понятно, все ли тут хорошие — хотя наверняка Пожиратели всех своих уже освободили, оставив только «предателей» и маглов.

Но её… её я попробую вытащить. Даже если это уменьшит мои шансы.

За неё я могу и попасться, но совесть будет чиста.

Счастливого Хэллоуина. Сладость или гадость?

Кажется, мне досталась гадость. Но выбора у меня, похоже, нет. Хотя это всё софистика. Выбор есть всегда, даже ничего не делать — это уже выбор. А я свой сделал.