Возвращение легенды (гет)

Слегка обескураженный, Кили остался один. Он присел на мшистый пол, рассеянно наблюдая за каплями, мерно и звонко срывающимися откуда-то сверху в чашу. Почему она так стремительно убежала? Почему будто внезапно испугалась находиться с ним рядом? Если он хотел отыскать там ответы на эти вопросы, то не нашел их.

Он потрогал своё лицо, оглядел руки, грудь, подогнутые колени — и не обнаружил никаких изменений. То ли не смог их заметить, раз сравнивать не с чем, то ли энтская водица была столь же нетороплива, как и они сами.

Тауриэль не было долго. По ощущениям — около часа. Озеро не должно было оказаться далеко, если верить Древню. Хотя, помня его гигантские шаги… Может, она ещё не дошла? А может, как раз сейчас возвращается обратно? А вдруг что-то случилось?

От долгого сидения ноги затекли и отозвались колотьем, когда он спешно вскочил и решительно зашагал в ту же сторону, куда исчезла Тауриэль. У края поляны на мгновение остановился, склонил голову набок, застигнутый мыслью: вдруг она спряталась, потому что не хочет его видеть? Пока его перемены не завершатся — или просто он успел нечаянно ее чем-то обидеть. Норовисто тряхнул челкой: он просто убедится, что с ней всё в порядке, а там уж будет как будет. И двинулся через кусты.

Вскоре из-за деревьев послышался приглушенный плеск водопада. Он становился всё отчетливее, громче — и вот перед Кили открылось неглубокое ущелье, дно которого занимало чистейшее озеро. С уступа в него низвергалась речушка, и прозрачные брызги, разлетаясь от вспененной воды, искрили на солнце всеми цветами радуги.

Под этими струями, сложив на груди руки, точно в молитве, и склонив голову, стояла Тауриэль. Полностью обнаженная, без всяких полос ткани и белья, как она купалась при нем раньше. Вода доходила ей до пояса, но была так прозрачна, что можно было разглядеть каждый пальчик на длинных стройных ногах.

Восхищенный, ошеломленный, Кили застыл каменным троллем, которого настиг день, разрываясь между двумя стремлениями: поскорее юркнуть обратно в заросли, сделав вид, что его тут и не было, или подойти ближе, обозначив свое присутствие, оказаться с ней рядом, тронуть за сияющее, подобно мрамору, идеальное в своей гладкости плечо… Так ничего и не решил, когда почувствовал, что ноги сами делают шаг вперед. И ещё один, и ещё.

* * *

Тауриэль вскинула голову, наконец расслышав его шаги — наверное, шум воды заглушал звуки. Брызги полетели с кончиков медных волос, доходящих до талии. Глаза распахнулись малахитовыми озерами. Кажется, ему удалось-таки застать ее врасплох — впервые. Кили остановился в шаге от края котловины и тоже едва не впервые, обычно не лезущий за словом в карман, не мог сообразить, что сказать. Поэтому дождался, когда сказала она.

— Ты пришел, — как когда-то в самом начале, на берегу Быстротечной, в утро, начавшее их поход. Как будто они расстались недели назад, а не час с небольшим. Ему показалось, что в ее прекрасных глазах видны следы слёз. Хотя, может быть, они покраснели от попавшей воды.

Всё ещё поразительно косноязычный, Кили только кивнул, не в силах отвести от нее глаза, как от редчайшей драгоценности. И только подумал, что надо бы таки иметь совесть и убраться отсюда, оставив ее одну, как Тауриэль, осветившись улыбкой, поманила его пальцем:

— Иди сюда, — весело прозвенела она, зовя присоединиться к ней в этой купели. Стоя перед ним, как есть, не стесняясь и не прячась.

Кили послушался моментально, словно того и ждал. Одежда слетела с него, как осенние листья с дуба — и через мгновение он уже плюхнулся в воду, окатив эльфийку брызгами до самой макушки. Она засмеялась, пытаясь закрыться руками от этого внезапного дождя, потом резко замолкла, и в глазах ее было странное.

— Тут красиво, правда? — сглотнула Тауриэль, стараясь глядеть на него исключительно выше пояса. — Так… тихо… будто никто из Детей Эру ещё не явился на свет…

— Точно, — степенно подтвердил Кили, радуясь, что вода такая холодная, раз уж она такая прозрачная. — Как будто ни одну секиру ещё не сковали.

И, повинуясь порыву, исполнил то, о чем мечтал ещё на берегу: протянул руки и положил их с двух сторон на гибкий стан. Впервые — без тканевого покрова, не дурачась, как некогда в море, а иначе.

Она вывернулась, вновь смеясь — ловкая, скользкая. В два прыжка взлетела на высокий берег, схватила свою одежду, сложенную на траве.

— Домывайся! Жду тебя в доме Древня!

И умчалась. Снова.

Успевший уже невольно размечтаться, Кили лишь покачал мокрой головой, глядя ей вслед. Взбалмошная эльфийка — почти такое же диво, как некорыстолюбивый гном. Что и сказать, они определенно нашли друг друга. Впрочем, всё к лучшему: будет ему время как раз остынуть, а то навыдумывал себе Махал знает что. С фырканьем гном окунулся в воду и, покрякивая от холода, принялся оттирать себя от пота и дорожной грязи.

* * *

Когда он вернулся — в одних штанах, босой, неся рубаху и сапоги под мышкой, Тауриэль уже навела в гроте уют. Лежанка из мягких душистых трав манила прилечь, поверх нее лежали свернутые плащи — вместо подушек. Светлячки, налившиеся мягким сиянием в подступающих сумерках, собрались под сводом пещеры, как какой-то магический светильник. Сама она сидела в одной тоненькой тунике на краю постели, подобрав длинные ноги и заплетая свободную косу. Волосы, ещё влажные после озера, огненным водопадом струились между ее пальцев.

Это не было похоже ни на один их походный ночлег за все долгие месяцы путешествия. Больше всего картина, представшая перед Кили, походила на тайком вымечтанную в Анориэне, немалую часть которой занимала дубовая кровать. Здесь кровать была травяная, но в остальном сходство оказалось настолько велико, что ушам сразу стало жарко, а в штанах — тесно. Неловко плюхнувшись на шуршащую пахучую перину, гном судорожно придумывал, что бы такое сказать, чтоб не о творящемся внутри и перед глазами.

— А тут не в пример душевнее, чем в этом их Белом Городе, правда? — вымучил он наконец с приклеенной улыбкой.

Но Тауриэль не разделила ее, не ответила своей шуткой и вообще ничего не сказала. Она подалась к нему — прямая, натянутая, как первая струна на его скрипке: тронь — зазвенит. В глазах полыхало то самое странное, что было на озере, только стократ сильнее.

Кили вдохнул поглубже, проглотил то, что собирался сказать следующим — такое же натужное, не смешное — и потянулся к ее лицу, одной рукой увязнув в медной густоте. Тауриэль закрыла глаза, обвила его шею руками и ответила так горячо и пылко, что в груди у него будто взорвался Ородруин, а мысли затопило тяжелой текучей лавой.

*

Будучи совсем юнцом, младший Дуринсон не раз представлял, как это будет — когда на него благосклонно посмотрит какая-нибудь икхзад* и позовет с собой. Каким он перед ней будет красноречивым и уверенным, как ответит ей со всей страстью гномьей души, как потом будет очень-очень ее любить, пока сердце и кровь его не остынут в камень. Что это и вовсе-то случается нечасто — слишком мало гномок рождает горный народ, он не думал, что не повезет конкретно ему — не думал тем более. Он отважен и смел, горяч и верен, умеет развеселить музыкой или позабавить историей, даром что бородой не вышел, прочее-то всё при нем! Но юным гномкам из Синих гор, вместе с которыми Кили рос, он казался странным, непохожим на тех, кто в их понимании мог считаться благонадежным кхазад. И тогда он стал мечтать о великих подвигах, славных битвах и богатой добыче — они манили и сами по себе, и вдобавок такого великого воина, каким он наверняка станет, уж точно не обойдут вниманием девушки. Потом был поход с дядей Торином. А потом он встретил Тауриэль — и привычный мир встал с ног на голову, или вернее — наоборот, наконец-то занял единственно верное положение, о котором он раньше и не подозревал. И с ней его юношеское нетерпение растворилось, оставив взамен желание сделать всё как можно более правильно. Он хотел назвать ее своей женой по всем законам, гномьим и эльфийским, чтоб никто во всей Арде не усомнился. Он хотел, чтобы ни его, ни ее родня никогда не глянули на нее косо. Потому и откладывал вариант сбежать с ней куда глаза глядят на крайний из крайних случай, не теряя надежды убедить Торина. Потому очертя голову и рванул в этот поход за легендой.

*

А сейчас тонкие пальцы Тауриэль гуляли по его широкой груди, путаясь в волосах, гладили плечи, обтекая линии мускулов, драгоценными камнями сияли глаза из-под полуприкрытых век — и заветы предков трещали, как гнилые подпорки в штольне, и предатели-руки его скользили вдоль гибкого тела, спускаясь всё ниже, и сминали, комкали край туники, опьяняясь нежным теплом…

*

Лишний миг Тауриэль задержала ладонь там, где так недавно зияла смертельная рана, теперь не оставившая и следа. Накрыла сверху, как чашей, поймала в нее сильный и частый стук. А потом ее легкие руки полетели дальше, и движения их становились смелее, а объятия крепче. Вот пальцы ее зацепились за пояс его штанов.

И вот тут пелена, окутавшая юного гнома — не рассеялась, нет, просто сползла к краям зрения и разума, пропустив на поверхность одну-единственную мысль. Почти невозможную, кощунственную, но неотвязную. Он хотел для нее не так.

Тауриэль, призывно глядя ему в глаза тем взглядом, какого он никогда ещё у нее не видел, но какой рисовал себе многажды в юношеских мечтах, одолевала тугие застежки, но они, сработанные под каменные пальцы гномов, поддавались плохо.

— Подожди… — хрипло вытолкнул он через силу. Драться с Болгом и то было легче, чем заставить себя сказать одно короткое слово.

Тауриэль отпрянула. Глаза превратились в стрелы, и эти стрелы — обе, навылет, пропороли Кили больнее любой из ран, что случалось ему получать.

— Чего ждать? — голос ее прозвучал резче, чем ей того бы хотелось: как камень, сброшенный со скалы в воду.

Понимая уже, что, желая как лучше, испортил сейчас что-то важное, сокровенное для нее, он не отпустил рук, продолжая удерживать ее в объятиях, и она откинулась, насколько позволяло их неразрывное кольцо.

— Сперва я должен принести тебе обеты, — пробормотал Кили, пытаясь исправить то, что нечаянно надломил.

— Так принеси их! — гордо вспыхнула эльфийка.

— Перед священным огнем кузни, возложив руку на молот Махала**, — продолжил он, почти моля. — А перед тем получить благословение твоего отца или покровителя. Мы же за тем и прошли половину Средиземья, чтоб это свершилось. Прошли — и почти что уже вернулись назад!

— В том и суть, — вновь прильнула к нему эльфийка, и во взгляде ее больше не было стрел. — Мы прошли половину Средиземья, сотню раз побывали на волосок от смерти, — прошептала она ему в губы, мысленно добавив: «Знал бы ты, насколько тонок порой был тот волосок!» — И я не хочу больше ждать. Скоро ты изменишься навсегда. Я желаю запомнить тебя таким, как ты был. Таким, как ты есть, Кили! Хочу, чтобы ты знал: ты нужен мне любым. Чтобы не думал, что я ждала, пока ты… пока ты станешь достойным меня. Ты — более чем достоин. И я — твоя. Отныне и навсегда. Elen síla lúmenn' omentielvo, — добавила она на эльфийском медленно и торжественно.

И Кили понял, что и тысяча заветов не способна удержать его более. Душа его пела — кажется, на эльфийском, щемяще, пронзительно и непонятно — когда он прижал Тауриэль к себе и все преграды рухнули, посрамленные.

— Тауриэль… Амраллин мэ…