The Blinding Lights (гет)

От лица Алекс

Субботнее утро в коттедже у реки началось без надсадного металлического звона будильника, расслабленно и неспешно. Печь, протопленная с вечера сухими сосновыми чурками, мягко отдавала сухое, смолистое тепло, а за кухонным стеклом лениво ворочала замшелые валуны темная речная вода.

Я сварила крепкий кофе, натянула старый шерстяной свитер и поставила на медленный огонь тяжелую чугунную кастрюлю: наваристый густой суп из говяжьей солонины, перловки, моркови и картофеля с пряными травами должен был подойти как раз к полудню.

Пока по дому плыл сытный дух мясного бульона, я быстро собрала горячие сэндвичи на тяжелой сковороде: толстые ломти серого хлеба, солонина и щедрые бруски местного выдержанного чеддера. На хлеб пошла банка горчицы из вчерашних покупок у старика Кауфмана. Горчица, кстати, оказалась очень недурной — мягкой, с легкой кисло-сладкой ноткой, приятно оттеняющей соленое мясо. Мне такой вкус даже нравился. Но в семье у нас привыкли к совершенно другой: той самой ядреной, темной нью-йоркской горчице из еврейских дели в Квинсе, от которой сразу вышибает слезу и прочищает горло. В здешней провинции о такой и не слыхивали — за ней нужно было ехать даже не в Кингстон, а только в сам Нью-Йорк.

"Ладно, — подумала я, переворачивая шкворчащий хлеб лопаткой. — Вот войдет дело в спокойную колею, снимем напряжение, выпихнем материалы в суд — и я выберусь в какие-нибудь выходные к своим, в Квинс. Загляну к родителям, а если повезет со сменами, то увижу и старших братьев. Они точно подтянутся на воскресный обед, если узнают, что сестра приехала из своей глуши.

Заодно основательно затарюсь в нормальной бакалее: правильной горчицей, свежим ржаным хлебом с тмином и нормальным чаем".

Сыр быстро поплыл, зашипев на раскаленном масле и схватившись золотистой корочкой. Простая, сытная еда, способная мгновенно вернуть к жизни после работы на пронизывающем речном ветру.

Ровно без пяти двенадцать на гравийной дорожке у дома глухо заворчал знакомый восьмицилиндровый мотор. Я выглянула в окно: старый полноприводный пикап Рэя мягко замер у покосившейся изгороди. Хоскинс заглушил двигатель, спрыгнул на землю в своей привычной куртке из плотного брезента и шагнул к кабине. В его движениях не было ни капли сонной субботней расслабленности — только спокойная, привычная собранность.

Первым делом он достал не столярный ящик и не дубовые бруски для забора. Из глубины салона Рэй извлек увесистый предмет, бережно обернутый в кусок чистой хлопковой фланели.

Деревянные ступени крыльца сухо скрипнули под его тяжелыми ботинками. В дверь постучали — два коротких, четких удара. Я открыла. Рэй стоял на пороге, пахнущий морозным воздухом, сухой сосновой щепой и каленым металлом.

— День добрый, лейтенант.

Он шагнул в прихожую, придерживая сверток обеими руками. Ткань соскользнула, и в тусклом свете кухни блеснул темно-ореховый полированный корпус настольного Zenith — добротного, тяжелого радиоприемника с литыми хромированными ручками и широкой янтарной шкалой частот. Я опешила, растерянно переводя взгляд с лакированного дерева на совершенно невозмутимое лицо напарника:

— Рэй?.. Это что?

Хоскинс аккуратно опустил деревянный корпус на край тумбочки у окна, сдержанно хмыкнул и взглянул на меня с едва уловимой, теплой усмешкой в уголках серых глаз:

— Zenith, старая чикагская сборка. В отцовской мастерской стоял без дела пару лет. Я вчера силовой трансформатор перепаял, лампы заменил и контур вычистил. В наших низинах теперь нормально ловить должен... Может, тех же Dire Straits послушаете без помех.

И в эту секунду память моментально отбросила меня назад — в утро четверга, когда мы возвращались из Кингстона после первого разговора с Карен. Мы тогда собирались выехать с территории больницы. Едва я опустилась на дерматин сиденья, как сквозь потрескивание динамика до меня донеслись упругие, хлесткие клавишные и гитарные аккорды "Industrial Disease".

Рэй машинально потянулся к ручке громкости, решив, что музыка мешает мне, но я жестом остановила его руку: "Не надо, оставь. Наоборот — здорово. Не думала, что у вас в предгорьях слушают британцев". Хоскинс тогда признался, что ему эта вещь тоже нравится, а я в ответ бросила, что мой младший брат Деклан буквально помешан на их записях, достает импортный винил через порт и крутит сутками. И вскользь, кутаясь в шарф и глядя на темные перевалы, с досадой обронила, что в арендованном срубе у реки по вечерам ловить эфир нечем.

​Я бросила эту фразу просто так, между делом, кутаясь в пальто и глядя на темные перевалы, а через секунду уже переключилась обратно на дело: нужно было сводить приметы Крэйна, выходить на связь с Бёрком и готовить ориентировки. Я забыла об этих словах через пять минут. Хоскинс не забыл. Он зафиксировал эту случайную фразу, нашел аппарат, просидел с паяльником полночи и молча привез его сюда.

— Рэй... — я качнула головой, не зная, как принять эту неброскую, надежную заботу.

— Я же просто к слову сказала.

— В доме на отшибе должно быть радио, — спокойно парировал он, уже застегивая клапаны куртки и доставая из кармана рабочие перчатки. — Хотя бы ради сводок дорожной полиции по перевалам и погоды. Розетка у окна, провод длинный. Я займусь калиткой, к часу все будет стоять.

Он повернулся и вышел на крыльцо, оставив за собой тонкий запах смолы и железа. Следующие сорок минут во дворе раздавался глухой стук топора, сухое повизгивание ручной пилы и скрип затягиваемых в дуб кованых глухарей. А в гостиной, едва я щелкнула тугой ручкой приемника, затеплился янтарный свет, и сквозь легкое ламповое потрескивание комнату заполнила чистая, бархатная гитарная волна. Дом окончательно ожил.

Когда Рэй закончил и поднялся на веранду, створка калитки стояла намертво — тяжелый кованый засов заходил в железную скобу с характерным оружейным звуком. Он тщательно отмыл руки хозяйственным мылом у умывальника, вытер их жестким вафельным полотенцем и сел за накрытый стол.

Обед прошел под негромкую музыку. Мы ели с тем сосредоточенным, здоровым аппетитом, какой бывает только после долгой работы на холоде. И когда Рэй отодвинул пустую миску из-под стью, я посмотрела на него в упор, обхватив ладонями горячую кружку с чаем:

— Слушай, Рэй. Хватит.

Он чуть приподнял бровь, застыв с чашкой в руке.

​— Ты две недели вытаскиваешь меня из грязи, держишь периметр и прикрываешь спину в лесу. В то воскресенье ты полез со мной на чужую землю по несанкционированному выезду — туда, куда вообще не обязан был соваться. Ты ведь готов был лечь там ради Карен. Ты делаешь больше, чем требует жетон, и ни разу не включил спесь, как Гарриган. Ты только что намертво поставил забор, привез приемник и отказался от денег. И еще... В первый день у Бёрка я на тебя сорвалась за это твое "мэм". В городе за этим словом чаще всего прячут снисходительность: мол, женшина с жетоном, чего с нее взять. Я только потом поняла, что у тебя это было на автомате, от здешней привычки уважать форму. Так что за ту резкость прости. При шерифе и ребятах в участке мы обязаны держать субординацию. Это правильно, служба есть служба. Но когда мы вдвоем — для тебя я просто Алекс.

​Рэй медленно опустил кружку на стол. На мгновение в его взгляде промелькнуло неприкрытое, чистое удивление — он явно не ждал от городского следователя ни признания собсвенной неправоты, ни этого шага навстречу. Он замер, словно взвешивая услышанное, где-то в глубине его глаз вспыхнула короткая, затаенная искра, а в уголках губ дрогнула тень сдержанного, глубокого тепла. Затем он медленно опустил кружку на стол. Он не заулыбался, но его привычная сдержанность в лице едва заметно растаяла.

— Договорились, — произнес он чуть мягче обычного и коротко кивнул. — Алекс.

От лица Рэя

Когда я съехал с грунтовки от ее коттеджа на разбитый гравий окружной дороги, тяжелая калитка за спиной осталась закрытой наглухо. Дубовый засов сидел в кованой скобе как влитой.

Всю дорогу до отцовского дома старый пикап привычно потряхивало на выбоинах, а я ловил себя на странном, почти забытом чувстве — смутном, не сразу поддающемся объяснению узнавании. Словно перестал тянуть нервы невидимый поводок, за который приходилось держаться с первого дня ее приезда, и исчезла необходимость постоянно взвешивать слова. Нечто похожее я чувствовал разве что в Форт-Брэгге, когда после бесконечных марш-бросков и полигонов взвод наконец притирался намертво, и ты без всяких слов знал, кто прикроет тебя в секторе. Ощущение того, что рядом встал абсолютно свой человек.

Городские девицы, которых редко, но заносило к нам в сезон охоты или летних сплавов, ломались на второй день: морщились от запаха печного дыма, боялись испачкать ботинки о раскисшую колею и требовали к себе сугубо светского политеса. Алекс была сделана из другого материала. Она извинилась за то, как оборвала меня на полуслове, когда я по нашей сельской привычке назвал ее "мэм". Коротко, прямо глядя в глаза, без лишних оправданий. В наших краях за такое уважают больше, чем за любые чины: человек увидел, что был неправ, и сам закрыл вопрос. Она знала, как осадить чужую спесь, но ни разу не попыталась перешагнуть через Бёрка, хотя городские полномочия позволяли ей вертеть местным участком как заблагорассудится. Не строила из себя начальство перед ребятами в дежурке.

Разве что с Гарриганом держалась так, будто в любую секунду готова была выписать ему в челюсть. Впрочем, этот самовлюбленный индюк другого обращения и не заслуживал — его в округе и без того мало кто переваривал.

Я усмехнулся про себя, вспомнив байку, которую старожилы участка до сих пор пересказывали за спиной Гарригана: будто почти девять лет назад, когда Алекс приехала к нам первый раз, Гарриган решил отпустить в ее адрес какую-то свою очередную шуточку — и в его голову через всю дежурку прилетел полуторакилограммовый телефонный справочник округа Ольстер. Надо будет при случае, когда всё это безумие уляжется и выдастся спокойный вечер, спросить ее напрямую: правда ли это или мужики присочинили для красного словца. Хотя мне хватило и двух недель в одной связке с Алекс, чтобы понять её характер: я бы не задумываясь поставил двадцать баксов на то, что справочник попал точно по адресу.

А это ее: "Для тебя я просто Алекс" — не имело ничего общего ни с женским заигрыванием, ни с той командирской фальшью, когда дистанцию стирают нарочно, чтобы потом под видом дружбы навесить на тебя вдвое больше дерьма. У нее в интонациях было совсем другое: признание напарника, которому доверяют без лишних церемоний.

Для меня это весило больше, чем если бы окружной судья выписал благодарность в личном деле.

В понедельник в участке закрутилась тяжелая, монотонная рутина.

масштабный розыск в горах означал только одно: часы изнурительной ручной работы. С утра шериф Бёрк заперся в кабинете, пробивая по селекторной связи прокуратуру и окружной суд, а мы с Алекс заняли длинный стол в комнате для совещаний, завалив его подробными топографическими картами Геологической службы США масштаба 1:24 000. Мы ползали над этими листами с линейками и мягкими цветными карандашами. Крэйн ушел в леса, но уйти в никуда невозможно. Нужно было разметить каждый квадрат: брошенные штольни старых железных рудников у Голубого хребта, заросшие лесовозные просеки, охотничьи заимки, скальные расщелины. Это были десятки квадратных миль диких, глухих дебрей, где без усиления делать было нечего. Силами горстки людей Бёрка прочесать такой массив значило просто распылить людей и подставить кого-то под пулю из кустов. Нужна была слаженная, методичная облава по армейскому образцу.

Ближе к четырем часам дня в коридоре затрещал тяжелый металлический звонок стационарного коммутатора. Мардж переключила вызов на наш аппарат. Алекс сняла трубку первой. Я стоял в двух шагах, складывая листы с пометками в картонную планшетку, и невольно слышал каждое слово.

— Детектив Флэнаган... Да. Здравствуй, Ник.

Она не понизила голос, не пыталась уйти в угол или прикрыть трубку ладонью — говорила открыто, совершенно естественно. Но в этой ее интонации было то, что заставило меня на секунду задержать руку над картой. Опять этот Ник.

Имя всплывало уже не в первый раз за последние дни. Городской детектив из Манхэттена, ее прямой рабочий контакт на Ван Полис Плаза — человек, через которого она выбивала лабораторию, спецтранспорт и людей. Дело ясное и сугубо служебное. В провинции мы бы застряли в бюрократии на месяц, а через него ордера и подписи прокуратуры штата проходили за часы. Я понимал это головой: помощь горожан нам сейчас была нужна как воздух. И всё же то, с какой спокойной, отработанной уверенностью она произносила это короткое имя, цепляло слух. Они явно знали друг друга не первый год и работали вместе куда дольше, чем те две недели, что мы провели с ней в предгорьях.

— Планшеты готовы, — четко докладывала Алекс в мембрану. — Секторы отхода к реке заблокированы постами шерифа... Поняла. Завтра к десяти утра на площадке перед участком.

Она положила трубку на тяжелый рычаг и подняла на меня глаза:

— Городские утвердили выезд. Будет мобильная криминалистическая группа, эксперты по следам и оперативный транспорт. Ровно в десять утра.

— Значит, завтра начнется настоящая охота, — спокойно отозвался я, убирая карандаши в деревянный пенал.

Она лишь коротко кивнула, но я заметил, как ее пальцы на мгновение крепче нужного сжали край стола, словно этот звонок всколыхнул в ней что-то куда более глубокое, чем просто служебный протокол.

Во вторник туман над ущельем рассеялся рано, но тепла не принес. Октябрьское солнце застряло над кронами сосен — яркое, слепящее и холодное, будто кусок речного льда.

К половине десятого в участке шерифа уже никто толком не занимался своей обычной работой. Для нашей сонной предгорной глуши прибытие оперативной группы из мегаполиса тянуло на событие года. Помощники делали вид, что перебирают бланки в архиве, но то и дело косились на запыленные окна. Мардж трижды выходила на крыльцо якобы вытряхнуть коврик из дежурки. Даже Гарриган крутился у входной двери, на ходу начищая кобуру рукавом форменной куртки и бросая нервные взгляды на дорогу. Всем не терпелось увидеть, кого пришлет далекий Манхэттен, с которым Алекс так уверенно держала связь по прямому проводу.

Без десяти десять мы вышли на крыльцо втроем. Шериф встал впереди, засунув руки в карманы тяжелой куртки и посасывая погасшую трубку. Мы с Алекс спустились на ступеньку ниже и замерли на гравии площадки. Она стояла чуть впереди, в полушаге от моего плеча — в темно-синем пальто с поднятым воротником, заложив руки в карманы.

Собранная, строгая, привычно готовая к любому повороту. Мы не переговаривались: за две недели мы притерлись так, что понимали малейшее движение без слов.

Ровно в десять из-за соснового перегиба дороги донесся тяжелый, низкий гул сразу нескольких моторов.

Из леса на гравий вывернула колонна.

Они шли плотно, без провинциальной неспешности — с тем сухим, казенным напором, по которому безошибочно узнается государственная машина большого города. Впереди тяжело покачивался темно-синий фургон мобильной криминалистической лаборатории NYPD с четкими белыми литерами на бортах. Следом, держа строгую дистанцию в пару корпусов, шли два черных служебных седана без опознавательных знаков — длинные гибкие антенны закрытой радиосвязи на их багажниках хлестко рассекали морозный воздух на выбоинах.

Машины синхронно затормозили, подняв шлейф сухой каменной пыли и заняв почти всю свободную стоянку. Фургон с шипением стравил пневматику. Захлопали тяжелые дверцы, зазвучали отрывистые команды, глухой лязг металлических кейсов со спецоборудованием — эксперты в одинаковых темных куртках криминалистической службы слаженно, как часы, начали выгрузку.

Головной седан заглушил двигатель последним. Водительская дверь распахнулась, и на гравий ступил мужчина. Я мгновенно, на армейских рефлексах, отсканировал силуэт. Примерно сорок лет. Высокий, поджарый, двигающийся с той обманчивой, ленивой пластикой, за которой обычно прячется мгновенная реакция. Никакой казенной мешковатости: темно-серое шерстяное пальто отличного городского кроя, строгий темный костюм, тонкий галстук, чуть приспущенный у ворота белой сорочки. Густые, слегка вьющиеся пшеничные волосы тронуты ветром — открытый, породистый лоб, резкие, умные черты лица и цепкий, холодный прищур светлых глаз.

В пальцах дымилась сигарета. Он сделал короткую затяжку, сбросил пепел и спрятал тяжелую металлическую зажигалку в карман. В нем не было нашей лесной или армейской тяжеловесности, но сквозила порода куда опаснее: матерый, хладнокровный сыщик из убойного отдела Нью-Йорка, привыкший единолично держать в кулаке улицы мегаполиса. Человек на своем месте, приехавший не гостить, а отдавать приказы.

Он лениво, по-хозяйски окинул взглядом фасад участка, прилипшие к стеклам физиономии наших парней, крыльцо... И плавно перевел взгляд на нас. Его лицо ни на секунду не дрогнуло — он отлично знал, кто выйдет его встречать. Но вот Алекс рядом со мной...

Она словно налетела на натянутую проволоку. Ее плечи мгновенно закаменели, дыхание пресеклось, а из приоткрытых губ — тихо, почти не разжимая зубов, так, что услышать мог только я, — вырвался ошеломленный выдох:

— Черт... Ник.

Картинка сложилась моментально. Тот самый Ник О’Коннор из Ван Полис Плаза. Тот, с кем она говорила сухо и коротко, но держалась на равных. Только вчера, стоя у коммутатора в участке, Алекс ждала группу криминалистов и подкрепление от начальства штата — она явно не рассчитывала, что руководить этой группой и выйти из головного седана решит он сам. Лично.

​Я не шелохнулся, но краем глаза зафиксировал, как у нее мгновенно изменилась осанка:плечи напряглись, пальцы в карманах пальто сжались в кулаки, а лицо на секунду потеряло свою привычную непроницаемую жесткость. Алекс на один короткий миг растерялась. Не испугалась — нет. Ее выбило из колеи именно само его появление здесь, на этом пыльном провинциальном гравии. Она явно не ожидала, что он возглавит эту группу лично.

Мужчина щелчком отправил окурок под колесо седана и не спеша зашагал к нам по хрустящему гравию. Походка уверенная, легкая, без суетливых движений.

— Шериф Бёрк? — Голос у него оказался глубоким, чуть с хрипотцой, идеально поставленным. Он первым делом протянул руку шерифу — Лейтенант О’Коннор, Первый отдел расследования убийств, Манхэттен. Совместный протокол согласован с генеральным прокурором штата. Люди и техника в вашем распоряжении.

Бёрк крепко сжал его ладонь, кивнул сдержанно, оценивая столичного гостя:

— Рады видеть, лейтенант. Дела у нас скверные, помощь лишней не будет.

Затем О’Коннор перевел взгляд на меня. Руку он не подал — субординация соблюдалась безукоризненно: сержант местного участка для манхэттенского лейтенанта оставался просто линейным сотрудником.​ Шериф был хозяином участка, а до сержантов очередь доходит уже у рабочих карт. Но его светлые, прищуренные глаза изучили меня за долю секунды. Он зафиксировал жетон на куртке, тяжелую кобуру на поясе и то, как близко я стою к Алекс рядом. В полушаге. Плечом к плечу, перекрывая сектор. В его взгляде мелькнуло сухое, колючее любопытство следователя, наткнувшегося на непредусмотренную деталь в раскладе. Задержавшись на мне еще на долю секунды, он чуть склонил голову и обратился уже к ней.

Вот тут дистанция треснула. О’Коннор не позволил себе ни одного неуставного жеста, не расплылся в улыбке, но в глубине его зрачков на мгновение полыхнуло нечто абсолютно постороннее для служебного протокола. Глубокое, знающее, личное. Уголок его рта едва заметно дернулся вверх в той особенной полуулыбке, с которой люди возвращаются к незавершенному разговору.

— Лейтенант Флэнаган, — произнес он мягче, чем требовал казенный тон, — Надо было догадаться, что ты найдешь самый глухой угол штата, лишь бы управление не доставало тебя отчетами.