Возвращение легенды (гет)

Кили проснулся, когда просочившееся сквозь высокие кроны утро затекло в грот и располосовало мшисто-каменный пол светлыми клиньями. Первым, на удивление. Тауриэль ещё спала, дыша легко и неслышно, головой — на его руке. Она выглядела, как кусочек этого чистого утра, отколовшийся от прочих и прикорнувший рядом.

В гномьей нечесаной голове кружились картинки — все как одна из пряной светлячковой ночи, а мыслей не было ни одной. Разве что, кроме той, что это всё — на самом деле, и как же это чудесно.

Потом захотелось пить, Кили вспомнил о чаше с волшебной водой, что всё так же вбирала капли неподалеку, а следом — о том, что чудо, при всей неторопливости энтского бытия, должно было уже начать свершаться. Насколько смог, чтоб не сдвигать руку, служащую Тауриэль подушкой, Кили приподнялся и оглядел себя, провел свободной рукой по груди и животу, пошевелил пальцами.

Внешне ничего не изменилось. Да и трудно было соизмерять рост лежа. Но ему показалось, что Тауриэль как будто меньше, чем обычно, свернувшаяся в клубок у его плеча. Этого не могло быть, а значит… значит, больше стал он сам.

Как мог аккуратно, Кили повернулся к ней, в который раз залюбовался безмятежным лицом. Не утерпел и притронулся к лежащему на виске завитку, смоченному жаром ночи да так и застывшему. Вроде бы едва-едва, но тонкие веки тут же затрепетали, а мигом спустя поднялись.

— Мм-м? — сонно протянула Тауриэль, томно потягиваясь.

Сердце снова пустилось вскачь от ее неосознаваемой, а оттого ещё более упоительной грации.

— Доброе утро, — неудержимо расплываясь в улыбке, сказал Кили.

— Доброе утро, мелет нин, — она улыбнулась ему в ответ. — Как спалось?

Ее приветствие он сопроводил коротким смешком: спалось ему, когда он всё же заснул, так, что напади на них снова орки, он и ухом бы не повел, пока не превратился бы в мелко нашинкованный капустный кочан.

— Спалось превосходно, — он лукаво склонил голову набок: — А тебе?

— И я прекрасно спала, — щеки Тауриэль окрасил румянец смущения при воспоминании о том, что было, пока они ещё не спали.

Краска на ее щеках вновь пробудила недавние воспоминания — и переползла теперь уже на его лицо, почти незаметная на загоревшей коже.

— Это было... — Кили замялся, подбирая слово. Оно никак не желало подбираться, любое из них казалось слишком плоским и маленьким. — ...невероятно.

— Да, — согласилась Тауриэль и, будто только сейчас осознав, в каком она виде, потянулась за туникой. — И это было правильно.

Тунику Кили посчитал явно лишней, а потому мягко забрал одеяние из ее рук, откинув в изножье. Притянул к себе, не давая сбежать от него и от этого утра в обыденность.

— Ты... не жалуешься? На то, что случилось? — пробормотал, зарываясь носом в роскошные волосы.

— На что мне жаловаться? — глаза эльфийки удивленно распахнулись. — Это же я… покусилась на твою честь, — прикусила она губу, удерживая смешок.

По телу разливалась приятная истома. Жаловаться и правда было не на что: горячность и нежность Кили с лихвой окупили его неопытность. Хотя она и испытала секундное изумление, обнаружив, что мощные у гномов не только плечи, но всё в итоге сладилось как нельзя лучше.

— Нет, я не жалуюсь… — чмокнув его в нос, всё ещё смущенно закончила она.

От слов ее тень сомнения, что он сделал что-то не так и вообще что-то сделал, омрачившая ненароком сердце, развеялась, как утренний туман.

— И не жалеешь? — для верности задал он последний вопрос.

— Кили, я желаю провести с тобой всё отмеренное мне время! — вырвалось у Тауриэль невольное завуалированное признание. — Я не жалею и не пожалею ни об одном миге, проведенном с тобой!

Она замерла, внутренне сжавшись и готовясь к неизбежным расспросам, если ее оговорка не осталась незамеченной. Но Кили только счастливо вздохнул и обнял ее крепче.

— Я тоже, — низко и тихо рокотнул возле уха. — Всё, сколько ни есть, времени — с тобой...

— Те слова, — прошептала Тауриэль из кольца его горячих рук, — что я сказала тебе вчера на эльфийском… Это не просто приветствие или напутствие. Когда они звучат наедине, как вчера… Так у нас зовут своего избранника разделить вместе вечность. «Звезда осияла нашу встречу»… По нашим законам ты теперь — мой муж…

И, пока Кили осознавал сказанное, изумленно и радостно хлопая на нее глазами, она продолжала, перебирая его густую каштановую копну.

— Я знаю, что у наугрим всё по-другому: пышные многословные обряды, клятвы и песни… И никоим образом не хочу заставлять тебя отказаться от них. Всё это будет — если твой дядя сменит гнев на милость и разрешит нам сочетаться браком по законам твоего народа. Но, если нет… пусть у нас будет хотя бы это!

Вынырнув из огненных волос, Кили посмотрел на нее открыто и прямо, его глаза — обычно такие весёлые и озорные — теперь были совершенно серьёзны. Он осознал, что она ему дала: возможность не отступить от традиций, пусть и не тех, что ему привычны, узаконить их вместе на добрую половину.

— Не «хотя бы», — горячо возразил он. — Это уже очень много. Но, Тау, — осенила его внезапная мысль, — ты же могла так сделать с самого начала, почему же?..

Он закашлялся, пересохшее горло отомстило ему за долгое небрежение. Тауриэль выскользнула из расслабившихся объятий, проскакала, длинноногая, к каменной чаше и вернулась обратно, принеся энтской воды в вогнутом обломке коры. Кили благодарно кивнул, принимая, выхлебал единым глотком, на сей раз не разбираясь в тонкостях вкуса и ощущений.

— Потому что для тебя это было важно, мелет нин, — просто ответила эльфийка, забирая у него обратно опустевшую «пиалку». — Я люблю тебя, мелетрон.

Кажется, он пил всё же воду, а не полную чашу умиления, но вот поди ж ты. Переполненный нежностью, Кили протянул к ней руки, и она порхнула к нему, как легкая чудесная птичка.

— Звезда моя… — прошептал он в зовуще приоткрытые губы.

* * *

После, когда они наконец выбрались из постели (что получилось, признаться, далеко не сразу) и всё же слегка оделись, Тауриэль подступилась к нему с деревянным гребешком.

— Так где именно должна быть заплетена «та самая» косичка?

Глаза ее смеялись.

Кили и так уже было лучше некуда, но тут у него внутри будто зацвел ласковый огонек. Снова она старалась соблюсти то, что было для него важно, что было его, не ее — но почему-то становилось важным и для нее тоже.

— А… эм… — голос его вдруг стал каким-то совсем растерянным. — Вот здесь, — он указал место над правым ухом. — Верхние пряди нужно поднять и плести те, что под ними.

— Поняла, тогда не шевелись пока, пожалуйста, — серьезно попросила Тауриэль и сосредоточенно принялась за работу.

* * *

— А как должна выглядеть коса, которая после свадьбы? — поинтересовалась эльфийка, аккуратно расчесывая не только указанный клок волос, но и все остальные заодно.

— У каждого рода по-разному, — сказал Кили, жмурясь и млея под ее руками и гребешком. — Чаще всего — в бороде… — стушевался он, как всегда при разговорах про бороду.

— Как у Бомбура? — засмеялась Тауриэль, вспомнив монументальную косу толстого гнома.

— На такую имеет право только тот, чей кров благословил Махал… То есть, если дочка родится, — она искренне полагала, что пошутила, но Кили ответил так прямодушно-серьезно, что она прикусила губу.

— Так Бомбур, стало быть, женат и счастливый отец, — протянула Тауриэль, приподняв брови.

— Да, он и Глоин, — забывшись, кивнул Кили и тут же получил гребешком по маковке. — Прости-прости, больше не дергаюсь!

— Он и Глоин — и всё? — продолжила расспросы эльфийка, подхватив убежавшую было прядь. Слова ее прозвучали нечетко, так как гребешок за ненадобностью она покамест сунула в зубы.

— И всё, — опасаясь опять кивать, подтвердил Кили. — Я же говорил, у нас это не то чтобы часто случается.

— И оба рыжие, — веселилась Тауриэль, сдержанно прыская сквозь гребень. — И… не особенно стройные. Неужели это идеал красоты для ваших женщин?

И снова ее шутка оказалась совершенно не шуткой, встретив абсолютно серьезный ответ:

— Так и есть.

— А как же ты?! — искренне изумилась Тауриэль. По ее меркам, большие глаза и не слишком уж выдающийся нос делали Кили красивым почти на эльфийский манер. Но у гномов (и гномок) оказались свои причуды.

— Я никогда не ходил в записных красавчиках, — продолжил ее удивлять новоиспеченный «муж». — Поэтому пришлось осваивать скрипку!

— И искать любовь среди эльфов, — поддела Тауриэль, окончательно сконфузив Кили. — Но а Фили? — внезапно перескочила на другой предмет обсуждения она.

— Ну — Фили! — с явственно сквозившей белой завистью воскликнул младший Дуринсон, опять нечаянно дернув головой. Тауриэль предупреждающе зашипела. — Он же почти что рыжий! Но у него тоже так и не было косы, — запальчиво добавил гном.

— Как это — не было? Да у него их пять штук по всей голове, — напрягла память эльфийка, воскресив утро, когда старший наследник явился их провожать.

— Четыре, — поправил ее Кили. — И это не те косы. Это про то, что он старший сын, и вообще старший мужчина в роду после смерти отца, и… в общем, не те. Они же не из тех прядок, — как о чем-то само собой разумеющемся добавил он.

Раз подстегнутая, память уже не могла остановиться и подбрасывала эльфийке всё новые и новые «портреты» гномов-соратников Кили.

— Погоди, а Бифур? Правильно я назвала? Тот, что ходил с обломком секиры во лбу. У него — та? — наморщила брови Тауриэль, пытаясь сопоставить тонкости отличий гномьих кос. Даже плести перестала, зажав наполовину готовую косичку в пальцах.

— У него — та, — подтвердил Кили, пытаясь осторожно повернуться и посмотреть, отчего же она замерла и как там его коса.

— Но ты сказал, что женаты только Бомбур и Глоин… — совсем потерялась среди хитросплетений (в прямом смысле) традиций наугрим.

— Ну да, — не понимая ее сложностей, ответствовал Кили. — Икхзад… гномка, что позвала его, не захотела связывать себя браком, предпочтя продолжить дело отца-оружейника. Это уже лет сорок тому было, я ещё по чужим заборам лазил тогда.

— И что же теперь? — аккуратно спросила Тауриэль.

— Ничего, — пожал плечами Кили. — Так бывает. Гномку никто не может неволить — ни отец, ни семья, ни выбранный ею. Она вольна передумать хоть у самого молота Махала. А Бифур будет носить ее косу с гордостью.

— И никогда не женится на другой?..

— Принято считать, что кхазад любят лишь раз. Случаются порой исключения, но чаще так. Коса у него — знак, что он принадлежит той, что ее заплела, пока она жива. Это большая честь.

— То есть… — начала Тауриэль и не договорила. То есть, будь она другой, не люби она Кили так сильно и не желай прожить с ним все дни до последнего вздоха, но заплети ему косу после подобного, что случилось вчера — и он бы считался навек связанным с ней, даже если б она знать его после отказалась?..

— Что «то есть»? — не дождавшись продолжения, пошел уточнять Кили.

— То есть, — спешно переиначивая свою мысль в совсем другие слова, продолжила эльфийка, — если бы я заплела тебя ещё в Лихолесье, никто не осмелился бы уже разлучить нас?

— Ну, разлучить-то могли бы, — протянул Кили. — Ты сама говорила, что для продолжения рода Дурина у дяди есть Фили, а меня в таком случае точно не сговорили бы уже с кем ни попадя — но и только. Но обычно — да. Косы обычно хватает, чтобы отстали.

— Так почему же тогда?!.. — чуть не задохнулась Тауриэль.

— Потому что для тебя это было важно, — вернул ей ее же фразу Кили, давя в себе восклицание: «Не мог же я предложить тебе такое!».

— Ох-х, мелет нин… — простонала эльфийка, снова берясь за косичку, потому что — а что тут скажешь?! Всего их тяжелейшего похода, мордорских кошмаров, а главное — того страшного утра в Итилиэне могло бы не быть, если бы она проговорила ему пару слов на квенья, а он… сделал то, что сделал несколько часов назад.

Но тогда — где-то среди мирных садов Шира копило бы злобу Кольцо. Черный Майа затягивал бы постепенно Тьмой Средиземье. И никогда бы они не попали в Фангорн, и Кили не испил бы волшебной энтской воды. А в итоге — век смертных короток — она всё равно потеряла бы его, но уже навеки, и навеки же затосковала, ничем не способная унять боли потери. Перед глазами встало непрошенное: вот она опускает седобородого Кили в каменную гробницу, вот последний раз целует холодный лоб, а потом — вечно скитается скорбным духом по Средиземью, не в силах ни забыть, ни разлюбить.

— Тау… — тихонько позвал Кили, обеспокоенный долгим молчанием за спиной. — Тауриэль! Всё хорошо?

— Всё чудесно, indon nin*, всё чудесно, — рассеянно откликнулась Тауриэль, делая последние витки. — Всё к лучшему…

* * *

Вскоре новая прическа была готова: гномья коса, обозначавшая, что воина кхазад выбрала женщина, заплетенная эльфийским плетением, брала начало чуть ниже темени и стекала каштановой змейкой у правого виска.

________________

* сердце мое, м.р., синдарин.