The Blinding Lights (гет)

От лица Ника

Дорога по восемьдесят седьмому шоссе заняла чуть больше двух часов, но за эти сто двадцать миль я успел выкурить полпачки и трижды перебрать в голове все варианты нашей встречи.

Я не сказал Алекс по телефону, что возглавлю конвой лично, по двум простым причинам. Первая была сугубо деловой. В нашем управлении никто не срывается с места по щелчку пальцев, особенно лейтенант убойного отдела, у которого на столе круглосуточно горит пара собственных "глухарей". В субботу и воскресенье я буквально жил на коммутаторе. Алекс позвонила мне из своего арендованного сруба у реки — голос севший от усталости, но хватка прежняя: проверить котельные, резервуары и имя Уолтера (Дэвида) Харпера, девичью фамилию матери преступника. Я заставил дежурных поднять архивы Департамента водоканала.

И нашел: некий Дэвид Харпер действительно числился ремонтником запорной арматуры на резервуаре Кенсико в восемьдесят первом. А через месяц у водоохранной зоны акведука нашли задушенную девчонку — наш манхэттенский глухарь.

До самого утра понедельника я не знал наверняка, выпустят меня лично или оставят висеть на селекторе в Манхэттене. А когда приказ лег в папку... включилась вторая причина. Моя слабость, черт бы ее побрал. Я любил появляться неожиданно, эффектно. Особенно перед Алекс.

Мы расстались весной — тихо, по-взрослому, без битой посуды и дешевой грязи. Не потому, что разлюбили или со скандалом делили территорию. Просто я хотел нормальный дом, семью, будущее, где мы перестанем ночевать на казенных стульях. А Алекс так не умела. Любая попытка привязать ее к общему дому отзывалась в ней паникой: ей казалось, что она теряет себя, растворяется в моем пространстве, становится приложением к чужому авторитету. Ей не в чем было меня упрекнуть — и именно это ее точило. Она мучилась глухой, въедливой виной за то, что не может ответить взаимностью на мою заботу.

Она так и не впустила меня в свою жизнь до конца. Я звал ее к себе, иногда сердился, доказывал: глупо спускать половину чека на чужой угол, когда у меня полно места. А Алекс только усмехалась с этой своей дежурной иронией: "Ник, мы и так торчим в управлении сутками. Еще не хватало дома мозолить друг другу глаза". Она могла остаться у меня на пару ночей, позавтракать на моей кухне, но потом неизменно собирала сумку и уезжала к себе — в крошечную съемную квартиру со сквозняками и чахлым цветком на окне. Ей жизненно необходимо было знать, что у нее есть дверь, которую она закрывает изнутри своим собственным ключом. Она не умела быть частью чьего-то дома.

Ее рапорт на временный перевод лежал в кадрах с конца лета. Алекс не бежала от значка — она просто искала дистанцию. Она могла уйти от меня, могла сбежать в эти чертовы горы, но оставить службу? Никогда. Полиция не была для нее просто работой — это была ее плоть и кровь, ее выстраданная суть, которую она не отдала бы ни за какие блага.

Она хотела выдохнуть, не натыкаться на меня каждый день в коридорах управления и при этом оставаться в паре часов езды от родителей и братьев в Квинсе. Когда в Кэтскиллс открылась вакансия с надбавкой за глушь, ее отпустили без лишних слов. Она думала, что едет на пару месяцев разбирать мелкие провинциальные кражи. Она не знала, что на сорок второй трассе ее встретит ее старый призрак.

Я смотрел сквозь лобовое стекло на выцветшую вывеску участка Бёрка.

Она стояла на крыльце. Все то же пальто, тот же упрямый разворот подбородка, руки в карманах. Флэнаган выстрадала этот свой щит детектива так, как мало кому снилось. Я помнил ее историю наизусть. Мы ведь оба были ирландцами — из тех шумных, упрямых католических семей, где мужчины идут либо в пожарные, либо в полицию. Нас это когда-то и сблизило: мы мгновенно распознали друг в друге эту въевшуюся в кости породу людей, готовых переть напролом и стоять насмерть за своих.

Но если мне дорогу в управлении расчищали фамилия и связи, то Алекс в шестьдесят девятом году пробивала себе путь абсолютно сама. Она пошла в первый экспериментальный набор женщин на патрульные улицы. Мужчины в дежурках встречали ее в штыки: демонстративно отворачивались, отпускали сальные шутки, не хотели садиться с девчонкой в одну машину. Кто-то пытался заигрывать, кто-то откровенно шипел в спину. Четыре года она месила ногами грязь в жестких районах, набивая синяки и заставляя коллег признать: она держит сектор не хуже любого ветерана.

А когда в семьдесят третьем, в двадцать пять лет, она взяла золотой значок детектива, система попыталась ее похоронить — запереть в пыльном архиве перебирать формуляры. Другая бы смирилась, но только не эта упрямая ирландка. Она сама вытребовала командировку в глушь Кэтскиллс, заявив начальству, что на бумажках сидеть не станет. Отработала здесь целый год, раскрывала кражи, наткнулась на пропавших девчонок, швырнула справочник в лицо местному сержанту и заслужила репутацию ненормальной. А когда город затребовал ее обратно, потому что детективов с такой раскрываемостью не хватало, она вернулась на своих условиях.

Когда мы пересеклись с ней несколько лет назад на тяжелых межрайонных делах, она уже подтвердила вторую категорию. Я потратил чертовых полгода осады, чтобы эта въедливая, колючая женщина перестала каменеть лопатками, если я подхожу сзади. В нашем отделе ее радиус отчуждения составлял добрых три фута — переступишь без спроса, нарвешься на ледяной прищур.

И вот сейчас, выруливая на гравийную стоянку перед участком, я рассчитывал увидеть ее растерянность. И я ее увидел — на долю секунды, когда она увидела меня, выходящим из машины. Но в следующее мгновение мой внутренний радар намертво заклинило на парне за ее левым плечом. Местный сержант. Он стоял за её спиной на расстоянии полушага. В ее личной зоне. Там, куда Алекс не подпускала даже родных братьев, если они не предупреждали окликом. Ее плечи оставались абсолютно свободными. Она не сжалась в пружину, не сделала шага в сторону, не попыталась закрыть сектор. Она впустила этого парня в свое пространство так естественно, словно между ними уже давно был подписан негласный протокол доверия.

Я сбросил пепел под колесо, поправил узел галстука и шагнул вперед по хрустящему гравию. Шериф Бёрк ждал на крыльце, субординация требовала соблюдения протокола. Но внутри щелкнул старый, въедливый инстинкт сыщика: здесь, в этой сонной лесной глуши, расклад оказался куда интереснее, чем я рассчитывал.

От лица Рэя

Штаб в дежурке развернули меньше чем за сорок минут. Без суеты, без показных команд — в том монотонном, тяжелом ритме, к какому привыкаешь в армии, когда рота занимает временный опорный пункт. Приезд столичной криминалистической группы на округ означал гору бумаги, кабели связи и въедливую сверку формуляров.

Городские техники уже выгружали из фургона мобильной лаборатории переносные ящики со штативами, химикатами и длиннофокусной оптикой, занимая дальний угол бокса у Билла. Наш старый телетайп захлебывался лентой, а второй помощник Бёрка тянул из коридора дополнительную витую пару к коммутатору, чтобы замкнуть прямой провод на прокуратуру штата.

Алекс и О’Коннор стояли у широкого дубового стола, на котором шериф расстелил полутораметровую карту водоохранных зон Кэтскиллского акведука. Я держался чуть позади, у дверного косяка дежурки, перебирая свежие сводки с дорожных постов. Моя позиция давала отличный обзор.

В их поведении не было ни капли дешевой драмы, которую любят крутить в вечерних сериалах про федералов и местных копов. Они оба были лейтенантами убойного отдела — и вели себя соответственно. Но стоило им заговорить над планом, как в воздухе зазвенела та редкая спайка людей, которые отработали вместе не один десяток тяжелых выездов.

— Смотри сюда, Ник, — Алекс ткнула ребром карандаша в синюю петлю водохранилища на границе Салливана. — Насосная станция старого сброса. Крэйн работал здесь до семьдесят девятого. Если он прячет фургон в технологических коллекторах, дорожные патрули снизу его не увидят.

О’Коннор даже не наклонился. Он стоял, засунув большие пальцы за ремень брюк, и выпустил тонкую струю дыма прямо в приоткрытую форточку:

— Коллекторы исключи, Флэнаган. Я утром смотрел инженерные ведомости по Кенсико. В таких шурфах сырость круглый год, температура не поднимается выше пятидесяти градусов. Твой пациент бережет тепло. Ты сама передала по селектору, что в подвале работал мазутный конвектор. Значит, ему нужны действующие теплотрассы или сухие технические подвалы первого контура.

— Спасибо, лейтенант, я умею читать термодинамику не хуже тебя, — сухо, без тени обиды парировала Алекс, даже не поднимая головы от схемы. — Солнце твоего гения озарило наш темный угол.

— Я просто экономлю казенный бензин, душа моя, — лениво усмехнулся О’Коннор одними уголками губ, стряхивая пепел в жестяную банку. — Если мы пошлем людей шерифа месить глину в водосбросах, к вечеру у нас будет пять простуженных патрульных и ноль улик.

— Мои парни знают эти распадки наизусть, О’Коннор, — негромко, веско отрезал Бёрк, не отрываясь от телефонного аппарата, где ждал связи с судьей. — Без них ваша городская лаборатория застрянет на первом же размытом мосту.

— Не сомневаюсь, шериф, — Ник легко, без капли чванства склонил голову, признавая старшинство хозяина кабинета. — Поэтому мы здесь и не командуем, а делимся картами.

Я молча слушал их перепалку, фиксируя каждую интонацию. В их колкостях не было злости. Это был их общий профессиональный щит — тот самый едкий, сухой ирландский сарказм, которым люди защищаются от грязи профессии, чтобы не сойти с ума над протоколами вскрытий. Они привыкли проверять версии друг друга на прочность короткими, точными тычками. И Алекс держалась с О’Коннором абсолютно на равных — жестко, собранно и уверенно.

Но при этом между ними сохранялась странная, почти осязаемая черта. О’Коннор заполнял собой всю комнату: его баритон, его жесты, его привычка хозяйски опираться о край стола выдавали человека, привыкшего брать лидерство без боя. Но Алекс не делала к нему ни шага навстречу. Она держала строго выверенную дистанцию. Не враждебность, не холодная обида, нет — что-то куда более сложное.

— Рэй, — позвала она, не оборачиваясь, но точно зная, где именно я стою.

Я шагнул к столу.

— Насосные на третьем горизонте, — она подняла на меня глаза, и в ее взгляде не было и следа той иронии, которой она секунду назад хлестала О’Коннора — только прямое, спокойное внимание напарника. — Ты говорил, там три заброшенных резервуара у лесопилки. Проехать туда на фургоне сейчас реально?

— Только если по старой железнодорожной насыпи, детектив, — ответил я, глядя прямо на карту. — Дорогу через распадок размыло еще в пятницу. Если Крэйн загонял туда тяжелую технику, на шпалах должны остаться задиры от грунтозацепов.

О’Коннор чуть прищурился, впервые за всё утро внимательно, без напускного лоска посмотрев на меня в упор. В его светлых глазах включился жесткий, аналитический прищур матерого сыщика, оценивающего факты.

Он перевел взгляд с меня на Алекс, заметил, как она машинально приняла из моих рук планшет с отметками постов, даже не перепроверяя цифры, и снова коротко затянулся сигаретой.

— А твой сержант дело говорит, Флэнаган, — произнес О’Коннор чуть тише, постукивая ногтем по латунному корпусу зажигалки. — Начнем со старой насыпи. Если задиры свежие — станция в полумиле оттуда.

— Без ордера туда никто не сунется, — отозвался Бёрк, даже не поднимая глаз от телефонного аппарата. — Земля под станциями принадлежит Департаменту водоснабжения Нью-Йорка. Окружной прокурор прямо сейчас сидит в кабинете судьи и подписывает экстренную санкцию на осмотр технологических объектов. Пока я не услышу в трубке подтверждение — мы сидим на задницах и не даем повода адвокатам развалить дело.

Следующие сорок минут дежурка жила в тягучем, монотонном напряжении ожидания. Городские техники в боксе у Билла негромко переговаривались, настраивая оптику. Телетайп в углу сухо отстукивал сводки с трассы сорок два, где дорожные патрули штата уже начали выборочную проверку грузовиков.

Затем в мерном гуле дежурки резко, дребезжаще затрещал зуммер прямого провода. Шериф сорвал трубку, прижал ее к уху и следующие пару минут только тяжело угукал в мембрану, слушая быстрый голос прокурора.

— Добро, — Бёрк с глухим щелчком опустил рычаг аппарата и поднял на нас глаза. — Судья подписал экстренный ордер на территорию старого узла. Формальности закрыты, парни из Департамента водоканала претензий не имеют, так что вскрывать технологические контуры разрешено. Дорожный патруль уже перекрывает развилку на сорок второй. Вы выходите на рекогносцировку. Задача — только подтвердить присутствие. Никакой самодеятельности: если находите признаки, что Крэйн засел внутри, отходите, запрашиваете группу захвата штата и ждете оцепления. Он загнан в угол и терять ему нечего.

Шериф повернулся к дальнему столу:

— Джим, бери Такера, садитесь на второй служебный пикап. Держитесь позади в трехстах ярдах. Вперед не лезть, страховать тыл и держать рацию на ретрансляции.

— Поедем на "Бронко", — сказал я, забирая со стола связку ключей с тяжелым латунным жетоном. — Ваш городской седан, лейтенант, сядет на мосты еще на подъезде к третьему пикету. Там насыпь полувековая, шпалы местами вымыло паводком, а колею засыпало щебнем. Без высокого клиренса и лебедки делать нечего.

О’Коннор медленно повернул голову. Он окинул меня коротким, оценивающим взглядом сверху вниз — спокойным, без тени обиды, но с той въедливой цепкостью, с какой старшие следователи изучают вещдоки перед описью. Привыкший, что на Манхэттене его слово ставит точку в любом споре, здесь, среди сырых сосновых бревен, он на долю секунды взвешивал: оспорить или принять?

— Веди, сержант, — Ник легко, одним движением загасил окурок о дно жестянки и застегнул тяжелое пальто на верхнюю пуговицу. — Твой округ, твои кочки. Но если мы застрянем в болоте по вине твоего антиквариата — выталкивать будешь сам.

— Вытолкаем, — не оборачиваясь, бросила Алекс, уже снимая со стойки пальто. — Не впервой. Хватит трепаться, световой день в горах заканчивается в четыре.

Мы вышли во двор. Воздух за порогом ударил по легким морозной хвоей и сыростью от реки. Небо над перевалом наливалось тяжелым свинцом — типичный октябрьский день, когда в любой момент может сорваться колючая ледяная крупа.

Спускаясь по скрипучим ступеням крыльца, О’Коннор на ходу оправил лацканы и негромко заметил:

— Грамотно Бёрк продавил ордер. Без судебной бумаги на федеральный гидроузел любой мало-мальски толковый адвокат развалил бы дело на предварительных слушаниях. Заявили бы незаконное проникновение на режимный объект — и все найденные улики полетели бы к чертям как "плоды отравленного дерева".

— Бёрк толковый законник, — отозвалась Алекс, натягивая кожаные перчатки. — Нам нужно чистое дело, Ник. Чтобы, когда мы загоним этого ублюдка в клетку, у него не осталось ни единой лазейки.

Она привычно подошла к пассажирской двери "Бронко". Никаких лишних жестов — просто взялась за ручку, безошибочно оставляя мне водительское место. О’Коннор замер на мгновение у заднего борта, усмехнулся углом рта этой ее въевшейся привычке никогда не уступать переднее сиденье, и без лишних слов перебросил длинные ноги через порог, устраиваясь сзади среди брезентовых чехлов с аварийным инструментом.

Следом за нами из бокса с глухим урчанием выкатился второй патрульный пикап с Джимом и Такером. Я выжал тяжелое сцепление, провернул ключ. Старый V8 отозвался густым рокотом, выбросив клуб белого пара.

— Частоты согласованы, — я снял с фиксатора тяжелую тангенту рации, передавая ее Алекс. — Канал шерифа — шестой. Парни на пикапе идут в хвосте и ретранслируют наш сигнал Бёрку. Если дернем тангенту трижды без слов — дорожники на сорок второй захлопывают капкан.

Алекс молча приняла микрофон, проверила щелчок тумблера и положила прибор на колени рядом с планшетом.

— Дорогу помнишь? — спросила она, глядя сквозь мутное от мороси стекло.

— С закрытыми глазами, — ответил я, выводя тяжелую машину со двора. — В семьдесят седьмом с отцом таскал оттуда распиленный дуб. Рельсы сняли лет десять назад, остался только гравийный вал и шпалы. Неделю назад, бросив фургон на шестьдесят седьмой миле и обчистив аптечку Холбрука, он уходил в горы пешком. Если рана на голове дала воспаление, далеко по бурелому он не ушел бы. Ему нужно было сухое тепло и крыша. Старая насосная станция — идеальный схрон.

Сзади щелкнула зажигалка. В зеркале заднего вида я поймал внимательный взгляд О’Коннора сквозь сизый дым.

— Парень неплохо ориентируется в тылу, Флэнаган, — негромко заметил он, прислонившись плечом к металлической стойке кузова. — Ты нарочно выбирала себе напарника с топографической памятью, чтобы не чертить схемы на капоте?

— Я выбирала того, кто умеет делать дело без городского гонора, Ник, — спокойно, не поворачивая головы, отчеканила Алекс. В ее голосе не было раздражения — только тот сухой профессиональный тон, который она включала на выездах. — Сиди смирно и береги пальто. На насыпи будет трясти.

— Уже боюсь, — хмыкнул О’Коннор, но дальше развивать тему не стал.

Следующие двадцать минут мы поднимались по раскисшей глине вглубь соснового распадка. Пикап прикрытия держался позади, мерцая фарами сквозь полосы тумана.

Старая железнодорожная ветка вынырнула из чащи неожиданно — серая каменистая гряда, уходившая стрелой сквозь бурелом в сторону мертвого горизонта насосных станций. Я заглушил мотор на развилке. Джим припарковал свой пикап чуть ниже по склону, перекрывая выезд и оставаясь у мощного автомобильного передатчика.

— Дальше только пешком, — сказал я, расстегивая кобуру на поясе и проверяя ход револьвера. — Лишний шум исключен.

Мы выбрались из кабины. Подошвы армейских ботинок со скрипом врезались в мокрый щебень.

О’Коннор шагнул следом, мгновенно сбросив всю свою напускную манхэттенскую расслабленность. Корпус чуть подан вперед, правая рука свободно лежит у разреза пальто у оперативной кобуры, цепкий холодный взгляд методично сканирует подлесок и верхушки откоса. В этот момент в нем не осталось ничего от светского лоска — передо мной стоял матерый лейтенант убойного с золотым щитом.

Алекс подошла к краю насыпи первой. Присела на корточки, не обращая внимания на ледяную грязь, тронула кончиками пальцев темный след:

— Смотри сюда. Свежий задир на мокрой шпале. Рифленая подошва тяжелого ботинка. Шел тяжело, волочил правую ногу.

Я опустился рядом, вглядываясь в серую труху дерева:

— И оступился на щебне. Вот здесь, на ветке шиповника у откоса — свежее волокно марли. Он менял повязку прямо на ходу, когда голова начинала кровить.

Это он. Прошел здесь не больше трех-четырех часов назад.

Ник подошел сзади, не наступая на след, встал чуть правее, перекрывая сектор в сторону темнеющего впереди кирпичного контура старого водосброса:

— Твой выход, Флэнаган. Насосная прямо по курсу, триста ярдов за поворотом насыпи. Если этот ублюдок там — мы у него на хвосте.

Алекс поднялась, стряхнула с перчатки хвою и коротко глянула сначала на Ника, затем на меня. В ее глазах не было сомнения — только та запредельная концентрация, когда след взят.

— Оружие к бою, — тихо, но отчетливо скомандовала она. — Джиму сигнал: стоять на рации, группу пока не вызывать, чтобы не спугнуть шумом. Идем тройкой. Рэй — ведущий по насыпи. Ник — прикрываешь правый фланг со стороны леса. В помещения по одному не входить. Пошли.