The Blinding Lights (гет)

𝙈𝙮 𝙝𝙚𝙖𝙧𝙩'𝙨 𝙖𝙣 𝙖𝙧𝙩𝙞𝙛𝙞𝙘𝙚

𝘼 𝙙𝙚𝙘𝙤𝙮 𝙨𝙤𝙪𝙡

𝙄'𝙡𝙡 𝙡𝙞𝙛𝙩 𝙮𝙤𝙪 𝙪𝙥 𝙖𝙣𝙙 𝙩𝙝𝙚𝙣 𝙄'𝙡𝙡 𝙡𝙚𝙩 𝙮𝙤𝙪 𝙜𝙤

𝙄'𝙫𝙚 𝙢𝙖𝙙𝙚 𝙖𝙣 𝙖𝙧𝙩 𝙤𝙛 𝙙𝙞𝙜𝙜𝙞𝙣𝙜 𝙨𝙝𝙖𝙡𝙡𝙤𝙬 𝙝𝙤𝙡𝙚𝙨

𝙄'𝙡𝙡 𝙙𝙧𝙤𝙥 𝙩𝙝𝙚 𝙙𝙖𝙧𝙠𝙣𝙚𝙨𝙨 𝙞𝙣 𝙖𝙣𝙙 𝙬𝙖𝙩𝙘𝙝 𝙞𝙩 𝙜𝙧𝙤𝙬

𝙈𝙮 𝙝𝙚𝙖𝙧𝙩'𝙨 𝙖𝙣 𝙖𝙧𝙩𝙞𝙛𝙞𝙘𝙚

𝘼 𝙙𝙚𝙘𝙤𝙮 𝙨𝙤𝙪𝙡

𝙒𝙝𝙤 𝙠𝙣𝙚𝙬 𝙩𝙝𝙚 𝙚𝙢𝙥𝙩𝙞𝙣𝙚𝙨𝙨 𝙘𝙤𝙪𝙡𝙙 𝙗𝙚 𝙨𝙤 𝙘𝙤𝙡𝙙

𝙄'𝙫𝙚 𝙡𝙤𝙨𝙩 𝙩𝙝𝙚 𝙥𝙖𝙧𝙩𝙨 𝙤𝙛 𝙢𝙚 𝙩𝙝𝙖𝙩 𝙢𝙖𝙠𝙚 𝙢𝙚 𝙬𝙝𝙤𝙡𝙚

𝙄 𝙖𝙢 𝙩𝙝𝙚 𝙙𝙖𝙧𝙠𝙣𝙚𝙨𝙨

𝙄'𝙢 𝙩𝙝𝙚 𝙢𝙤𝙣𝙨𝙩𝙚𝙧

Starset "Monster"

От лица Уолтера Крэйна

Острая боль ушла дня три назад. Теперь правая сторона головы лишь монотонно, глухо гудела — тупым, тягучим напоминанием о девчонке. Ухо я спас чудом. Ключ сорвался по мокрой от пота коже, разворотил скулу и срезал нижний край хряща. Первые трое суток в ушном канале свистело так, словно туда загнали струю пара высокого давления, но сотрясение оказалось легким: меня не тошнило, муть перед глазами рассеялась, а крепкое тело переварило удар.

Я выпотрошил аптечку старого фермера: выпил прямо у его рукомойника полпузырька ядреных таблеток от радикулита — рецептурная дрянь глушила боль намертво, сняла отек со скулы и притупила колотящийся пульс в разорванном хряще, — залил рану спиртом и стянул голову рулонным пластырем с марлей. Украденные с его стола сухари и две банки бобов я растянул на первые дни. Дедовская брезентовая куртка на овчине спасла от ночных заморозков, хотя болотные сапоги сорок третьего намяли пятки до волдырей. За голенищем сидел его разделочный нож с наборной ручкой, а в кулаке я сжимал свою полуметровую кованую монтажку.

​

Сначала я сунулся было в лес за перевалом — переждать в охотничьих заимках. Но к середине недели ночью ударил заморозок, а в горах у Черного ручья меня чуть не прижали егеря с собакой. Я успел сбросить их, пройдя триста ярдов по ледяной воде, но понял: по сырым камням долго не протяну, схвачу воспаление легких и сдохну в канаве, как бродячий пес.

Подыхать я не собирался. Я попробовал прощупать выходы на Салливан. Ночью сполз к сорок второй трассе через подлесок и отшатнулся обратно в тень: на развилке у моста стояли две патрульные машины с погашенными фарами, освещая обочину узкими лучами прожекторов-искателей. Дорогу перекрыли. Без документов, без колес и без нормального оружия, с разбитой рожей соваться на асфальт было чистым самоубийством.

Я вернулся сюда. В свое подземелье.

Здесь было сухо, глухо и пахло старым теплом. Насосная станция стояла законсервированной уже три года — с семьдесят девятого, когда город окончательно вывел этот контур из системы и перевел потоки на новый горизонт. Но глубоко внизу, в скальной породе, еще сохранялся остаточный нагрев от грунтовых коллекторов.

Я сидел на корточках в технологическом кармане за массивным корпусом котла-подогревателя. Это было мое идеальное укрытие. Снаружи агрегат выглядел как сплошной, намертво вмурованный в кирпич чугунный блок, обшитый клепаными листами железа и серым асбестом. Никаких дверей, никаких петель, никаких ручек. За годы службы на гидроузле я изучил этот узел до миллиметра: лаз был прорезан сзади, в узкой щели между агрегатом и скалой, куда взрослому мужику можно было протиснуться только боком, выдохнув весь воздух из легких. Изнутри лаз прижимался тяжелым листом жести, посаженным на самодельный стальной фиксатор. Снаружи для любого чужака это была просто сплошная монолитная стена заброшенного заводского железа.

Я рассчитывал пересидеть здесь еще пару дней. Дать ране на скуле окончательно затянуться коркой, дождаться густого дождя и уйти по заброшенной нижней штольне к дальнему озеру. Я не рассчитывал, что они появятся сегодня.

Ш-ш-х...

Звук снаружи был почти неслышным, но мое ухо уловило его мгновенно: хруст мелкого щебня под тяжелой рифленой подошвой. Затем второй. Третий.

Я замер, не завершив вдох. Тело среагировало быстрее мысли: пальцы в черной промасленной перчатке намертво сомкнулись на полуметровом стальном рычаге с заостренным клином — тяжелой кованой монтажке, которую я уволок с фермы.

Тяжелая железная створка входного портала со скрежетом подалась внутрь. В зал ворвался сырой сквозняк, пахнущий ледяной хвоей и дождем, а следом темноту цеха распороли три ярких, плотных луча мощных галогеновых фонарей.

Я прижался глазом вплотную к узкому зазору в обшивке — полудюймовой щели между заклепанным стальным листом и чугунной станиной. Снаружи шов был намертво забит вековой копотью и паутиной; для тех, кто держал фонари, здесь была сплошная глухая тень. Но из моей черной норы залитый белым светом зал просматривался до мельчайших подробностей.

Их было трое. Копы. Ищейки. Никакой идиот не полез бы в эти сырые катакомбы просто так. Они вошли не гурьбой, не как толпа перепуганных деревенских добровольцев с ружьями, а заходили треугольником — методично, грамотно, с интервалом в пару ярдов, держа под прицелом каждый темный провал между трубами.

Первым шел высокий, широкоплечий в выцветшей армейской куртке — точно местный, из тех парней с лесопилок или ферм, что вернулись со службы и пошли в полицию округа. Оружие у бедра, мягкая поступь следопыта, взгляд сканирует пол и нижний ярус. Справа, чуть сзади, двигался мужик в темном шерстяном пальто. Похоже, городской пес из управления: порода, рослый, тяжелая вальяжная поступь, привычка по-хозяйски заходить в любые двери. Он держал верхний сектор, прикрывая переходные мостики и балки под потолком, и двигался с той ленивой уверенностью матерого волкодава, которого невозможно застать врасплох.

Но я смотрел не на них. По центру, на острие клина, шла женщина. Бушлат, руки в темных перчатках, короткий ствол направлен вперед, параллельно лучу фонаря. Я смотрел на нее сквозь щель, и в моем виске снова забилась горячая, пульсирующая волна. Не боль — бешенство. Черная, слепая ярость, от которой перехватило дыхание. Баба. Но не перепуганная сопливая малолетка, а сытая, уверенная сука, с оружием, которая смеет отдавать приказы взрослым мужикам.

И самое жуткое было в том, как эти двое реагировали на нее. Всё движение тройки подчинялось её ритму. Когда местный подошел к открытому провалу насосного зумпфа, он не полез вниз — он замер, дожидаясь ее.

— Внизу пусто, Рэй, — негромко бросила она, даже не глядя на него, лишь коротко полоснув лучом по черной глади стоялой воды. — Масляная пленка монолитная. Если бы он прыгал — сорвал бы ржавчину с поручней. Не трать время.

Тот молча кивнул и тут же перенес сектор дальше, к резервуарам. Без возражений. Без споров. Городской в пальто сделал пару шагов к боковой щитовой, но она лишь едва заметно повела плечом:

— Ник, левый контур чист. Там паутина по всему проему целая, видишь? Держи галерею за спиной, оттуда сквозит.

Тот мгновенно перестроил шаг, плавно развернулся и встал на перекрестке коридоров, прикрывая тыл группы ровно так, как она указала.

Они работали как единый живой организм, и пульсом этого организма была она. Женщина. Въедливая, расчетливая сука с холодными тёмными глазами, которая методично читала следы на полу, отсекая пустые углы.

Я прикусил губу до крови, сдерживая рвущийся из горла рык. Девчонка Карен посмела ударить меня и сбежать. А эта пришла загнать меня в клетку.

Минута. Вторая. Третья. Они не торопились. Обыск шел мучительно медленно. Копы прочесывали квадрат за квадратом: заглянули в пустые топки старых котлов, простучали фальшборты дренажных лотков, обследовали лестничные пролеты. Я чувствовал, как затекают колени, как монтажка в ладони нагревается от моего липкого, ледяного пота.

И тут луч ее фонаря упал на подогреватель. Она остановилась футахв шести. Луч скользнул по чугунному основанию, зацепил ржавые балки, поднялся выше. Она сделала шаг. Затем второй.

Я почувствовал, как воздух в моих легких превращается в стекло. Медленно, не издавая ни единого шороха, я перехватил кованый рычаг двумя руками, подняв его на уровень груди и нацелив острый клин вперед.

Четыре фута. Три.

Она подошла вплотную к массиву теплообменника. Нас разделял только слой листового железа и чугунный скелет трубы. Сквозь щель я видел ее лицо с пугающей, смертельной четкостью. Верхняя пуговица ее бушлата была расстегнута — воротник чуть разошелся в сторону от ходьбы. В узком вырезе темного свитера белела полоска бледной кожи. Тонкая шея. Прямо над ключицей отчетливо билась синяя жилка — ровно, упрямо, отсчитывая секунды ее жизни.

Внутри меня все заклокотало от дикого, пьянящего спазма.

Господи, как же близко...

Мне не нужно было спасаться. Я бы и не смог. В этот миг страх сдох, оставив только слепую жажду крови. Если железо дрогнет — я не стану пятиться назад. Я с размаху высажу задний лист плечом, метнусь вокруг котла и со всей дури, с хрустом вобью заостренное жало монтажки прямо в эту белую пульсирующую ямку на ее шее. Пробью трахею, пригвозжу ее к бетонному полу.

Те двое успеют вскинуть стволы, они изрешетят меня свинцом через секунду, я сдохну прямо на ее трупе — но я заберу эту надменную суку с собой. Я сотру это спокойствие с ее глаз, заставлю захлебнуться собственной кровью.

Она стояла неподвижно добрых десять секунд. Ее внутренний радар звенел. Я чуял это всем своим звериным нутром: она что-то улавливала. Тягу воздуха? Запах моей прелой одежды? Тепло, исходящее от массивного корпуса?

​После побега девчонки внутри всё зудело, гнило нерастраченным, удушливым ядом. Я ведь даже не успел прикоснуться к ней по-настоящему, не успел содрать с нее спесь, не довел до конца. Сука вырвалась, полоснула железом и сбежала, оставив меня ни с чем — с разбитой мордой, голодным, униженным, как плешивый пес. Я слишком давно никого не ломал. Слишком давно не слышал этого хриплого, молящего всхлипа, когда жизнь вытекает сквозь пальцы, а в глазах напротив гаснет последний свет. Голод копился давно, давил на виски, сводил челюсти до хруста в зубах. Мне нужна была разрядка. Хоть чья-то теплая кровь, чтобы смыть этот позор и заткнуть пульсирующий вой в разбитой башке. ​И тут — она.

​

— Рэй. Ник, — негромко позвала она.

Мужчины подошли мгновенно. Встали по бокам, вжав плечи, закрывая ее с флангов. Три луча галогена скрестились на металлическом теле агрегата, сделав щель ослепительно белой. Свет ударил мне прямо в зрачок, но я даже не моргнул — застыл каменным изваянием, сжимая заточенную сталь.

— Что там, Алекс? — тихо спросил тот, что в пальто. Его голос звучал предельно собрано.

— Здесь тепло, — она положила ладонь в кожаной перчатке прямо на обшивку, в паре дюймов от моего лица. — От этого блока идет слабый нагрев. И посмотри на пол: пыль перед основанием смазана. Не след ботинка, а полоса. Словно здесь что-то волокли. Или кто-то стоял на коленях.

Тот, которого она назвала Рэем, присел, поднеся фонарь к самому бетону. Провел пальцами по серому налету:

— Полоса свежая. Но посмотрите на сам корпус.

Они принялись осматривать агрегат. Втроем. Сантиметр за сантиметром.

Рэй уперся руками в железные листы, навалился всем весом своего широкого корпуса — металл даже не скрипнул.

— Это глухой паровой теплообменник, Алекс, — он постучал костяшками пальцев по обшивке.

Раздался тяжелый, тупой, вибрирующий гул монолитного железа. — Сплошные секции. Внутри трубчатый пучок и чугунные перегородки, залитые асбестом. Снаружи — клепаная заводская броня. Здесь нет ни одной петли, ни одного смотрового люка, ни единой защелки.

Второй обошел агрегат с другой стороны, светя под массивные опоры:

— Он прав, Флэнаган. Конструкция монолитная, вмурована в фундаментную плиту. Сюда физически невозможно залезть человеку, если только его не вварили туда на заводе тридцать лет назад. А тепло идет от скалы: внизу под станцией проходит дренажный пласт, там термальный остаток греет плиту.

Она не убирала руку с холодного железа. Вела пальцами по заклепкам, по ржавым швам, вглядываясь в стыки. Я видел сквозь зазор ее профиль: брови сдвинуты к переносице, губы сжаты. Она искала щель, искала защелку, искала хоть какую-то зацепку. Но зацепки не было. С лицевой стороны блок был абсолютно цельным, мертвым промышленным монолитом.

— Не вяжется, — упрямо, глухо процедила она сквозь зубы. Она не убирала ладонь от металла, словно пытаясь кожей прощупать пустоту за чугуном. — Я чувствую, что он был здесь.

— Был, лейтенант, — спокойно, без тени спора отозвался местный, поднимаясь с колен и стряхивая бетонную пыль с брюк. — Никто и не спорит. Он ведь гидротехник. Всю эту систему старых водосбросов он знает как свои пять пальцев. Вышел по насыпи от фермы Холбрука, забился в цех, подошел к теплому агрегату, чтобы не околеть на ветру. Перевязал голову, отдышался, понял, что глухой цех станет для него капканом при облаве, и ушел дальше в горы. Мы опоздали часа на три-четыре, не больше.

Я за решеткой затаил дыхание, прижавшись затылком к сырому камню. В ушах тонко, мерзко зазвенело. Они знают. Твари. Суки. Ледяная волна прокатилась от затылка к пояснице, мгновенно сменившись удушливой, бешеной яростью. Они знали всё. Про гидротехника. Про водоканал. Про старика Холбрука. Знали, что у меня разбита голова. Это не была слепая облава деревенских недоумков — они вывернули наизнанку всю мою прошлую жизнь, вскрыли чертовы казенные архивы, связали каждую сраную нитку.

И "лейтенант". Это слово полоснуло по нервам хлестче колючей проволоки. Не помощница. Не девка на побегушках для протоколов. Эта мразь ведет расследование. Она — старшая сука в этой стае. Она раскопала мое прошлое, притащила сюда этих двух здоровых кобелей, и это она прямо сейчас перекрывала мне кислород, загоняя под землю, как крысу.

Тот, что в пальто, тронул ее за рукав бушлата — коротко, настойчиво:

— Алекс, Рэй прав. Четыре часа. За окном сумерки. Дорогу по насыпи сейчас накроет туманом с реки, мы машину с обрыва скинем, если задержимся еще на десять минут. Здесь глухо. Мы зафиксировали присутствие, на открытых площадках его нет. Шериф ждет доклад. Если он пошел верхом в сторону Салливана — нужно усиливать заслоны на грейдерах, пока он не вышел к жилым домам.

Она замерла. Ее пальцы дрогнули на металле прямо напротив моего виска.

Я в темноте не дышал. Пальцы свело судорогой на холодной стали монтажки. Внутри всё клокотало от яда: "Давай... сделай еще одно движение. Ну же, опусти руку на шов, почувствуй тягу... Я всажу тебе эту заточку прямо под подбородок, вырву кадык, успею услышать, как ты захлебнешься, тварь..."

Она медленно, с явной неохотой опустила руку. Посмотрела в упор на ржавый стык железа — прямо туда, где заклепки скрывали мой расширенный, налитый кровью зрачок.

— Ладно, — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала глухая, бессильная злость ищейки, у которой прямо из-под носа ушла добыча. — Уходим. Джиму на пикап сигнал по рации: мы на развилке через двадцать минут. Завтра вернемся сюда с нормальным светом и собаками.

Они развернулись и пошли к выходу. Снова скрип щебня, гулкие шаги по бетонным плитам, тяжелый металлический лязг наружной двери, отсекший звуки вечернего леса. Спустя две минуты снаружи, на насыпи, глухо и утробно взревел карбюраторный мотор внедорожника. Шум шин, сминающих мокрый щебень, покатился вниз по склону и вскоре окончательно растворился в тумане. Насосная снова утонула в гробовой, ледяной тишине.

Я не шевелился еще добрых пятнадцать минут. Только когда тишина стала абсолютной, со свистом вытолкнул из груди застоявшийся воздух и опустил сведенные судорогой руки. Тяжелая монтажка со звоном упала на бетон.

Меня колотило мелкой, падучей дрожью. Рана на скуле пульсировала огнем, по щеке, размывая засохшую корку, поползла горячая капля пота вперемешку с сукровицей.

Они не нашли лаз. Поверили в глухой чугун. Решили, что я просто посидел на полу и ушел через горы. Но эта баба... Флэнаган. Лейтенант Флэнаган.

Я прижался лбом к ржавому железу, судорожно, со свистом втягивая ноздрями пыльный воздух. Зубы сжались так, что хрустнуло на челюсти. Перед глазами стояло ее лицо — спокойное, сосредоточенное, смертельно опасное. И эта тонкая шея с бьющейся синей жилкой над воротом свитера. Она стояла в одном шаге. Она держала руку на моем гробу. И это она копает под меня, эта сука с ледяными глазами ведет за собой свору.

Она вернется. Она не поверила до конца, я видел это по ее взгляду. Завтра она притащит сюда собак, спасателей с автогенами, перевернет этот котел вверх дном. Значит, времени нет. Нужно дождаться полной темноты, спуститься в нижний колодец и уходить по ревизионной штольне — ко второй станции у дальнего озера. Я оскалился в темноту цеха, сдирая с разорванного уха мокрую повязку.

— Ищи меня, лейтенант... — прохрипел я сорванным, булькающим шепотом в пустоту заброшенного зала. — Ты придешь за мной, обязательно придешь. Но когда мы встретимся снова, твоих цепных псов рядом не будет. И ты пожалеешь, что вообще посмела сунуться сюда.