Цветки уилос (джен)

Спаситель привёл нас в свой гигантский дом, который был и пещерой, и гротом. В нём были комнаты, насквозь пропитанные светом днём и ярко освещённые ночью. В других росли сады, а некоторые были даже с маленькими озёрами.

Мне нравилось это место, ведь в нём было много жителей, хотя не все они поначалу меня принимали. Воин, к которому я прыгнула на голову, а после нёсший нас с малышом, оказался вообще самым главным — все слушались его указаний. Первое время мой малыш жил в его комнате, и я долго привыкала к новому хозяину. Ведь у меня уже была семья, и забыть их оказалось тяжело.

Но спаситель любил моего мальчика, заботился о нём. Укачивал, если ему снились кошмары, играл с ним, щекотал и веселил. Я оттаяла от такой заботы и тоже привязалась к этому мужчине. С тех пор я нередко спала ночью исключительно на его волосах, за что была нещадно выгнана на несколько ночей из комнаты, но впущена обратно, как только начала громко орать под дверью. Я по праву гордилась своими вокальными данными!

Спаситель решил проблему радикально: начал завязывать свои волосы, из-за чего половина ночи уходила на то, чтобы содрать завязки и свить уютное гнёздышко. Мурчание и топтание на его коленях стало своеобразным ритуалом, который новому хозяину очень нравился, ведь он так смешно шипел, совсем неправильно, после чего начинал активнее гладить и чесать мне ушки и щёчки. Поэтому иногда я приносила мышек на его стол, но не слишком часто, чтобы не задавался.

Спустя какое-то время, наверное, после трёх зим, моего ребёнка поселили в отдельную комнату, находившуюся рядом с покоями спасителя. Малыш тогда уже успокоился, перестали сниться кошмары, а вскоре печали и вовсе отошли в прошлое.

Жизнь шла своим чередом, когда мои лапы стали тяжёлыми, а зрение — мутным, ещё и зубы несколько раз сменились, притупившись. Всё больше времени я проводила где-нибудь в кресле или тихом уголке. Малыш пытался растормошить меня, играть, как раньше, но старший хозяин остановил его. Усадив у камина, он долго рассказывал ему о жизни и смерти, привязанности и потерях. Малыш тихо плакал, обнимая меня, а я… я просто мурлыкала, стараясь запомнить биение его сердца. Тоска охладила сердце, а душу — предчувствие скорого ухода.

Снова пришла холодная зима, и казалось, что на улице станет легче, не будет преследующей тяжести и духоты. Исчезла я тихо — выскользнула в звёздную ночь и растворилась в снежном сиянии. Моё кошачье сердце разрывалось от разлуки, но дух ликовал: я наконец вспомнила всё и бросилась назад, к пещерам, туда, где остались мои эльфы… но цепи Валинора уже тянули меня домой.

Вновь призванная Валар, я восстанавливала силы после разрушения плоти. Оттого что я всё сильнее привязывалась к эльфам, каждое возвращение давалось тяжелее предыдущего. Казалось, ещё одного раза будет достаточно для того, чтобы и вовсе развоплотиться…

Я летала ветерком по полям и лесам, сердцем пребывая рядом с любимыми эльдар, пусть и не видя их перед собой. Стремясь к уединению, улетала всё дальше от моих сестёр и братьев, предпочитая им одиночество. Пока однажды меня не призвал Вала Намо и не объявил Волю Создателя прийти к Нему. Тот сакральный разговор я навсегда сохранила в своём сердце и не открывала никому. Но именно он вселил в меня надежду. Тогда по Воле Создателя я и прожила свою четвёртую жизнь на Земле. Для Единого не существует времени, так же как не существует ничего невозможного. Почему меня отправили так далеко? Только Он и ведает, а Его планы непостижимы.

Поэтому, представ перед Старшими, я лишь ждала приговора.

— Ты вернулась, маленькая майа. — Прекраснейший голос Ирмо зазвучал, будто отовсюду и изнутри меня, как эхо тысячелетий, сотканное из шёпота звёзд и гула подземных вод. — Путь твой был долог…

— Вала Ирмо… — Я ощутила, как свет Чертогов проникает в каждую частицу моего существа, растворяя скорбь.

— Вернёшься ли ты в Покои Безвременья?

Хотела ли вернуться к Создателю? Конечно, но… Мне было необходимо понять свои чувства: ведь целая жизнь человека перевернула всё, что я знала до этого, а разлука с моим эльфом обнажила тоску даже больше, чем почти вечность в Покоях. Даже оторванная от памяти о нём и его присутствия, я пыталась найти его в человеческом творчестве…

— Как я могу остаться? Всё моё существо тянется обратно. Пройденный путь был действительно долог. Прожив почти тридцать лет человеком, я поняла, как мало знала, будучи майа. Тем больше я чувствую, что именно в Арде осталось нечто ценное для меня… Словно я лишь часть целого. И тоскую, томлюсь в ожидании встречи с одним-единственным…

Вала Ирмо молчал. Вместо слов передо мной проплыли образы: эльф ребёнок, цепляющийся за мою кошачью шерсть, и молодой, лежащий на поляне в осенних листьях.

— Я хочу вернуться в Эа. В Арду… — Воспоминания и полноценные чувства захватили меня с новой силой.

Каждая прожитая жизнь в Арде была маленькой ступенькой, чтобы стать ближе к чему-то столь совершенному, что это позволил Сам Создатель. Каждую жизнь я снова и снова старалась найти пронизывающего мой дух эльфа и ради него нарушала запрет Создателя на прямое вмешательство в жизнь Его Детей. Но иначе не могла поступить.

Я так упрашивала Его отправить меня снова в Эа, но последняя жизнь была так далеко от нужного мне времени, что казалась теперь насмешкой… Валар Ирмо и Намо, проявившийся рядом, созерцали изменения мятежного, по их мнению, духа. Я, затаив дыхание, ждала только одного ответа.

— Слушай, маленькая майа, и внимай. Такова воля Создателя. — Голос Намо был и тихим, и грозным, разрезал пространство, как меч рассекает дым. — Ты примешь облик, где сила твоя станет семенем под зимним снегом. Память — росой на паутине. Согласна?

— Да. — С моим словом невероятная сила стиснула меня и будто разрезала на части.

— Твои знания о судьбах Арды будут запечатаны, и ты не сможешь прямо влиять на всё, что будет происходить. — Голос Вала вознёсся в невероятную вышину и обрушился, словно водопад. — Согласна ли ты на это?

— Да.

Боль пришла не как удар. Словно тысячи корней прорастали сквозь мой дух, отсекая и меняя природу. Я чувствовала, как обрастаю плотью. Дух словно остаётся в кольце Валар холодной частицей рациональности, а сердце летит в Арду — горячий клубок из тоски и надежды.

— Твоя память о прожитых жизнях будет запечатана. Найти искомое, если оно истинное, ты должна, не опираясь на свои старые знания! Ни лица, ни имени — пройдёшь мимо — не узнаешь. Свет от Создателя будет хранить тебя от врагов. — Голос шелестел ветром в кронах деревьев, пронизывал лучами света насквозь. — Согласна ли ты на это?

— Да, — прерывисто вздохнув, я почувствовала страшную боль в сердце и разуме. Это было невыносимо, хотелось закричать, но крика не было…

Последним воспоминанием, которое зарастало небытием, как земля травой, был разговор с Создателем. Когда свет Эру коснулся меня, я стала нотой — не главной, не кульминационной, маленьким тремоло на краю партитуры.

— Ты слышишь? — спросил голос, в котором смешались все звуки и голоса Арды.

Я замерла, узнав свою мелодию.

— Это твоё тремоло. Дрожь струны, которую другие назвали бы ошибкой.

Передо мной проплыли Валар: они смотрели на мои жизни, как на проплывающие мимо облака, в которых люди пытались угадать будущее.

— Они не поймут, — сказал голос, и я почувствовала, как Эру лёгким дыханием окутал мой дух. — Но ты — Моя синкопа. Смещение ритма, которое делает Музыку живой.

В сердце разлилась тоска; на миг воспоминание застыло на краю памяти. И пропало… Я чувствовала себя маленьким ребёнком, чистым листом перед величественными Вала.

— Найдёшь ли ты их без зова Музыки? — Голос Эсте обернулся лепестками золотых цветов, кружащими вокруг меня. — Даже если он станет…

— Он не узнает… — перебила я, чего никогда не смела прежде. — Но я постараюсь узнать.

— Ступай, маленькая майа. Да пребудет с тобой благословение Всевышнего… — Нежный голос Валиэ отправил меня во всё сильнее разгорающийся свет, такой нестерпимой яркости, что я закрыла глаза.

* * *

Манвэ провёл рукой над Чашей Видений, и вода в ней замёрзла узором, напоминающим спирали галактик.

— Она отправилась в Эа, — произнёс он, как учёный, отмечающий миграцию бабочек. — Вновь.

Намо, чьи глаза отражали бесконечные коридоры Чертогов, наклонил голову.

— Её путь — рябь на истоке судеб. Влияние ничтожно.

Эсте, перебирающая пальцами нити исцелённых душ, как бусины чёток, замерла, рассматривая незримое.

— Но отклонение повторяется. Интересный феномен…

— Единый добавил её ноту после Падения Нолдор. Флажолет, который дрожит на краю слышимости. — Манвэ коснулся замёрзшей воды, и лёд превратился в туман, показав образ: майа в облике кошки, спящей на коленях эльфа.

— И всё же — зачем? — Намо склонился над Чашей, словно там же может увидеть ответ.

Эсте подняла нить, на которой висели четыре жизни майа: лисёнок, бабочка, кошка и девушка.

— Возможно, чтобы напомнить: даже диссонанс может принести гармонию…